Аннотация

Тридцать рассказов, представленных в ежегодной коллекции Гарднера Дозуа, несомненно, порадуют поклонников научной фантастики. Вот уже более трех десятилетий эти антологии собирают лучшие образцы жанра по всему англоязычному миру, и мы в свою очередь рады предложить вниманию читателей произведения как признанных мастеров, так и новые яркие таланты. Встречайте: Стивен Бакстер, Паоло Бачигалупи, Элизабет Бир, Джеймс Камбиас, Алиетт де Бодар, Грег Иган, Чарльз Коулмен Финли, Джеймс Алан Гарднер, Доминик Грин, Дэрил Грегори, Гвинет Джонс, Тед Косматка, Мэри Робинетт Коул, Нэнси Кресс, Джей Лейк, Пол Макоули, Йен Макдональд, Морин Макхью, Сара Монетт, Гарт Никс, Ханну Райаниеми, Роберт Рид, Аластер Рейнольдс, Мэри Розенблюм, Кристин Кэтрин Раш, Джефф Райман, Карл Шредер, Горд Селлар и Майкл Суэнвик.

Большинство представленных здесь произведений удостоились престижных литературных наград, включая знаменитые «Хьюго» и «Небьюла». Премией «Хьюго» были отмечены и заслуги составителя, Гарднера Дозуа, неоднократно признанного лучшим редактором года.

ЛУЧШАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА

АНТОЛОГИЯ

(под редакцией Гарднера Дозуа)

Стивен Бакстер {1}

ЯБЛОКИ ТЬЮРИНГА

(Пер. Андрея Новикова)

Неподалеку от центра обратной стороны Луны есть аккуратный, круглый, с четкими краями кратер под названием Дедал. Люди не знали о его существовании до середины двадцатого века. Это самый удаленный от Земли кусочек лунной поверхности — и самый спокойный.

Именно поэтому сюда прилетели команды астронавтов из Европы, Америки, России и Китая. Они разгладили дно кратера диаметром девяносто километров, выложили эту природную тарелку листами металлической сетки и подвесили на проволочных растяжках раструбы принимающей и передающей систем. И вот вам в результате радиотелескоп, самый мощный из построенных на тот момент супер-«Аресибо», по сравнению с которым его прототип в Пуэрто-Рико покажется карликом. Перед отлетом астронавты назвали телескоп «Кларк».

Сейчас от телескопа остались только развалины, а почти вся поверхность Дедала покрыта стеклом — это лунная пыль, расплавленная многочисленными ядерными взрывами. Но если вы посмотрите на кратер с низкой окололунной орбиты, то увидите точечку света — упавшую на Луну звездочку. Когда-нибудь Луны не станет, но эта точечка останется, безмолвно вращаясь вокруг Земли как воспоминание о Луне. А в еще более далеком будущем, когда Земли тоже не станет, когда выгорят звезды, а с небес исчезнут галактики, эта точечка все еще будет светиться.

Мой брат Уилсон никогда не покидал Землю. Фактически, он редко уезжал даже из Англии. Он похоронен — то, что от него осталось, — рядом с нашим отцом, на кладбище возле Милтон Кейнз. Но он сделал эту точечку света на Луне, которая останется последним наследием всего человечества.

Вот и говорите после этого о соперничестве братьев.

2020

Впервые «Кларк» встал между нами на похоронах отца, еще до того, как Уилсон начал свои исследования по программе SETI — поиска внеземной разумной жизни.

На похоронах в старой церкви на окраине Милтон Кейнз собралась немалая компания родственников. Мы с Уилсоном были у отца единственными детьми, но кроме его старых друзей приехали и обе наших тетушки с целой толпой кузенов примерно нашего возраста, от двадцати пяти до тридцати пяти, а те привезли неплохой урожай своих детишек-цветочков.

Не знаю, могу ли я утверждать, что в Милтон Кейнз хорошо жить. Но точно могу сказать — это плохое место, чтобы умереть. Сам город — это памятник планировке, бетонная сетка улиц с очень английскими названиями типа «Летняя», по которым теперь бегают вагоны новенькой монорельсовой дороги. Он настолько чистый, что превращает смерть в социальное оскорбление — это примерно как пукнуть в универмаге. Может быть, нам нужно быть похороненными в земле, где уже лежат чьи-то кости.

Отец вспоминал, как до Второй мировой войны все эти места были сплошь деревни и фермы. Он остался здесь даже после того, как наша мать умерла за двадцать лет до него, но нынешняя архитектура погубила все его воспоминания. Во время прощания я рассказал об этих воспоминаниях — в частности, о том, как во время войны суровый ополченец-охранник поймал его за оградой располагавшегося неподалеку Блетчли-парка, где он воровал яблоки, пока Алан Тьюринг и другие гении корпели в секретном здании над взламыванием немецких кодов.

— Отец рассказывал, что потом часто гадал, не подхватил ли он математическую инфекцию от тех яблок Тьюринга, — сказал я в заключение, — потому что, как он любил повторять, он точно знает, что мозги Уилсону достались не от него.

— И твои мозги тоже, — сказал Уилсон, когда потом вывел меня из церкви для разговора. Всю службу он промолчал — произносить речи было не в его стиле. — Ты должен был упомянуть и это. Я в семье не единственный математический уродец.

Это был трудный момент. Нас с женой только что познакомили с Ханной, двухлетней дочуркой моего кузена. Она родилась глухой, и мы, взрослые в черных костюмах и платьях, пытались с ней общаться, неуклюже копируя подсмотренные у родителей Ханны знаки языка жестов. А Уилсон просто растолкал эту толпу, чтобы добраться до меня, едва взглянув на улыбающуюся малышку, которая стала центром внимания. Я позволил себя вывести, чтобы избежать какой-нибудь грубости с его стороны.

Ему тогда исполнилось тридцать, на год больше, чем мне. Он был выше, худее и более угловатый. Другие говорили, что у нас больше сходства, чем мне хотелось бы верить. На похороны он никого с собой не привез, и это стало для меня облегчением. Его партнерами могли оказаться мужчина или женщина, их отношения обычно были деструктивными, и любые его спутники напоминали вошедшую в комнату неразорвавшуюся бомбу.

— Ты уж извини, если я что-то рассказал неправильно, — с ехидцей ответил я.

— Отец и его воспоминания, все эти истории, что он рассказывал снова и снова. Короче, чтобы я больше не слышал про эти яблоки Тьюринга!

Его слова меня задели:

— Мы-то все равно будем помнить. Пожалуй. Когда-нибудь я расскажу эту историю Эдди и Сэму. — Это мои сынишки.

— Они не станут слушать. Оно им надо? Отец забудется. Все забывается. Мертвые становятся мертвее. — И это он говорил о своем отце, которого мы только что похоронили. — Слушай, ты уже слышал, что на «Кларке» начаты приемочные испытания? — И прямо во дворе церкви он достал из внутреннего кармана пиджака наладонник и вывел на экран технические данные телескопа. — Ты, конечно, понимаешь, почему настолько важно, что он расположен на обратной стороне Луны? — Так, вот уже в миллионный раз в моей жизни он устраивает младшему брату блиц-экзамен, и при этом смотрит на меня так, словно я катастрофически тупой.

— Радиотень, — ответил я. Отгородиться от шумной радиоболтовни Земли было особенно важно для программы SETI, которой брат посвятил свою карьеру. SETI ищет слабые сигналы далеких цивилизаций, а такая задача становится на несколько порядков сложнее, если вы тонете в очень громких сигналах ближайшей цивилизации.

Брат даже саркастически поаплодировал моей догадке. Он часто напоминал мне, что именно всегда отвращало меня от академического мира — едва сдерживаемая агрессивность и напряженное соперничество. Университет — это стая шимпанзе. Вот почему меня никогда не посещало искушение выбрать этот путь. Это, и, может быть, еще тот факт, что Уилсон выбрал эту стезю раньше меня.

Я с легким облегчением увидел, что люди начали уходить с церковного двора. Предстояли поминки в доме отца, и нам нужно было идти.

— Значит, ты приехал ради пирожков и шерри?

Он взглянул на экран наладонника, проверил время:

— Вообще-то, я договорился о встрече.

— С ним или с ней?

Он не ответил, и на краткий миг взглянул на меня честно:

— У тебя это получается лучше, чем у меня.

— Что именно? Быть человеком?

— Слушай, «Кларк» должен начать работу в течение месяца. Приезжай в Лондон. Мы сможем посмотреть на первые результаты.

— Не откажусь.

Я солгал, да и его предложение наверняка не было искренним. Кончилось все тем, что я увидел его вновь только через два года.

Но к тому времени он поймал сигнал из Орла, и все изменилось.

2022

Уилсон и его команда быстро установили, что тот краткий сигнал, впервые зарегистрированный всего через несколько месяцев после начала работы «Кларка», поступил от источника, расположенного в шести с половиной тысячах световых лет от Земли, за рождающим звезды облаком космической пыли, называемым Туманность Орла. А это очень далеко, на другой стороне соседнего с нашим спирального рукава Галактики, в созвездии Стрельца.

И назвать этот сигнал «коротким» — значит, не сказать ничего. То был импульс длительностью в одну секунду, слабенький и шипящий, и повторялся он — примерно — всего лишь раз в год. И то, что большое лунное ухо вообще поймало проклятый сигнал, можно назвать памятником компьютерной терпеливости.

Тем не менее, это был самый настоящий сигнал от инопланетян, ученые прыгали от радости, и на какое-то время эта новость стала сенсацией. Через несколько дней кто-то из поп-музыкантов, вдохновленный этим посланием, быстренько выпустил сингл под названием «Песнь Орла» — медленная, мечтательная музыка, пронизанная звуками ситара, и очень красивая. Предположительно, в ее основу лег мастер-трек «Битлз», утраченный полвека назад. Сингл поднялся на второе место в рейтинге популярности.

Но сигнал был всего лишь отзвуком очень далекого шума. Когда продолжения не последовало, а в небе не материализовался звездолет инопланетян, общественный интерес переключился на иные новости. А тот сингл пропал из рейтинга.

И вообще, вся история с сигналом оказалась классической девятидневной сенсацией.[1] Уилсон пригласил меня на десятый день. Наверное, поэтому я и испытывал обиду, когда тем утром приехал в город на встречу с ним.

Наземная станция «Института Кларка» находилась в одном из тех огромных стеклянных уродов, что выросли на берегах Темзы в изобильные годы капиталистического бума первого десятилетия двадцать первого века. Нынче офисные помещения настолько дешевы, что их аренда по карману даже ученым, зато центр Лондона теперь превращен в крепость, куда можно попасть только через узкие проезды и на малой скорости, чтобы твое лицо зафиксировали камеры наблюдения. Я сам занимался противотеррористическим бизнесом и смог убедиться в необходимости таких мер, проезжая мимо собора святого Павла с расколотым, как яйцо, куполом — тут в 2018 году поработала бомба «Карбоновых ковбоев». Зато медленная езда дала мне достаточно времени грустно поразмышлять о том, перед сколькими более важными людьми Уилсон успел покрасоваться и похвастаться, прежде чем вспомнил о брате. В этом смысле Уилсон никогда не был лоялен.

Офис Уилсона мог бы находиться в любой современной конторе по обработке данных — если не считать полномасштабной проекции космического фонового излучения, нарисованной на потолке. Уилсон усадил меня и предложил банку теплой колы. Раскрытый лэптоп раз за разом воспроизводил аудиоверсию принятого сигнала. Она звучала примерно как волны, накатывающиеся на берег. Уилсон выглядел так, словно не брился два дня, не спал пять ночей и не менял рубашку десять дней. Он сидел и слушал, буквально завороженный.

Даже Уилсон и его команда целый год не знали о том, что телескоп зарегистрировал сигнал. «Кларк» работал автономно. Построившие его астронавты давно собрали вещички и вернулись домой. А год назад процессоры сигналов телескопа уловили тот самый импульс, шепот микроволн. В нем была и структура, и доказательство того, что луч был коллимирован — он выглядел искусственным. Но всего через секунду сигнал затух.

Большинство предыдущих исследователей по программе SETI ловили сильные и непрерывные сигналы, поэтому они после такого облома просто сдались бы. Но как насчет маяка, направляющего по всей Галактике микроволновой луч наподобие прожектора? Такой вариант, как объяснил мне Уилсон, стал бы для передающей цивилизации намного более дешевым способом передать сигнал гораздо большему количеству звезд. Поэтому, основываясь на таком экономическом аргументе, «Кларк» был разработан для терпения. Он ждал целый год. Он даже послал запросы на другие установки с просьбой держать их электронные глаза открытыми на тот случай, если «Кларк», привязанный к своему лунному кратеру, будет смотреть в другую сторону, когда сигнал повторится. В конце концов ему повезло, он сам уловил повторный импульс и наконец-то уведомил об этом своих людей-повелителей.

— Мы горячие фавориты на Нобелевку, — заметил Уилсон как само собой разумеющееся.

Мне захотелось его поддразнить:

— Да все наверняка уже позабыли о вашем сигнале. — Я махнул в сторону огромного стеклянного окна: из офиса, предназначавшегося для богатеньких менеджеров хедж-фондов, открывался потрясающий вид на реку, здание парламента и обломки колеса обозрения — некогда знаменитого Лондонского Глаза. — Ладно, это доказательство существования инопланетян, но не более того.

Он нахмурился:

— Нет, ты неправ. Мы сейчас ищем в сигнале дополнительную информацию. Он очень слабый, и в межзвездной среде много помех из-за блеска звезд. Чтобы добиться лучшего разрешения, нам, наверное, придется записать сигнал еще пару раз.

— Еще пару раз? Еще два года!

— Но даже сейчас нам может многое поведать сам сигнал. — Он вывел на экран лэптопа несколько графиков. — Для начала мы можем оценить технические возможности и доступную отправителям энергию, если исходить из предположения, что они хотят сделать все как можно дешевле. Этот анализ основан на старой модели под названием «маяки Бенфорда». — Он указал на минимум кривой. — Смотри — мы рассчитали, что они прокачивают пару сотен мегаватт через батарею передатчика диаметром несколько километров, вероятно, сравнимого с тем, который сейчас стоит и слушает на Луне. Импульсы направлены радиально по всей плоскости Галактики, где располагается большинство звезд. Можно сделать и другие предположения. — Он откинулся на спинку кресла и глотнул из банки колы, пролив несколько капель и добавив несколько пятен к коллекции на рубашке. — В поисках внеземных цивилизаций всегда руководствовались философскими принципами и логикой. Теперь, когда у нас имеется одна точка данных — «орлята» находятся от нас на расстоянии шести тысяч световых лет, — мы можем проверить эти принципы.

— Каким образом?

— Принцип изобилия. Мы верим, что раз жизнь и разум возникли на Земле, они должны возникнуть и везде, где такое возможно. Сейчас у нас есть одно подтверждение этого принципа. Далее, есть принцип заурядности.

Я еще не забыл годы учебы, и вспомнил его сам:

— Мы не находимся в какой-то особой точке пространства и времени.

— Правильно. Но при наличии этой единственной точки данных, получается, что этот принцип держится не очень хорошо.

— Почему ты так решил?

— Потому что мы отыскали этих парней в направлении центра Галактики…

Когда Галактика была молода, рождение звезд наиболее интенсивно происходило в ее ядре. Позднее волна звездорождения прокатилась от центра по всему диску, при этом необходимые для жизни тяжелые элементы синтезировались в недрах мертвых звезд и разносились ветром вспышек сверхновых. Поэтому звезды в направлении к центру старше нашего светила, и поэтому жизнь возле них могла существовать гораздо дольше.

— Мы могли предполагать, что увидим концентрацию старых цивилизаций в направлении центра Галактики. Наш единственный пример это подтверждает. — Он взглянул на меня с вызовом. — Мы даже можем оценить, сколько в Галактике существует технологических цивилизаций, передающих подобные сигналы.

— На этом единственном примере? — Впрочем, мне было не привыкать к таким состязаниям между нами. — Ладно, давай прикинем. Галактика — это диск с диаметром, грубо, сто тысяч световых лет. Если все цивилизации разделяет в среднем шесть тысяч световых лет… делим площадь Галактики на площадь круга диаметром шесть тысяч световых лет… около трехсот?

Он улыбнулся:

— Очень хорошо.

— Значит, мы не типичная цивилизация, — подвел я итог. — Мы молоды, и находимся где-то на задворках. И все это выведено на основе единственного микроволнового импульса.

— Разумеется, почти все обычные люди слишком тупы, чтобы оценить подобную логику. Вот почему они не бунтуют на улицах. — Он бросил это небрежно. Подобные замечания всегда заставляли меня морщиться, даже когда мы были еще студентами.

Но в чем-то он был прав. Кстати, у меня было ощущение, что большинство людей в глубине души верили в существование инопланетян, поэтому сигнал для них стал подтверждением, а не шоком. Можете винить в этом Голливуд, но Уилсон иногда предполагал, что мы ищем наших потерянных братьев. Все те другие виды гоминидов, все эти иные разновидности сознания, которых мы убили одного за другим, подобно тому, как уже на моей памяти были уничтожены дикие шимпанзе — разумные и пользующиеся инструментами существа. Мы эволюционировали на тесно населенной планете, и на всех ее не хватает.

— Многие размышляют о том, есть ли у Орлят души, — сказал я. — По мнению святого Фомы Аквинского…

От Фомы Аквинского Уилсон отмахнулся:

— Знаешь, в каком-то смысле к поиску инопланетян нас всегда подталкивали, явно или неявно, теологические чувства. Мы искали в небесах Бога, или какой-нибудь его технологический эквивалент. Кого-нибудь, кто позаботится о нас. Но мы никогда не найдем Его. А найдем мы или пустоту, или новую категорию существ, среднее между нами и ангелами. Орлята не имеют никакого отношения к нам, или к нашим мечтам о Боге. Вот чего люди не видят. И вот с чем людям, в конце концов, придется иметь дело.

Он взглянул на потолок, и я предположил, что он смотрел на Туманность Орла.

— И они будут сильно отличаться от нас. Они живут в адском месте. Не в таком, как здесь. Рукав созвездия Стрельца огибает почти все ядро Галактики, он полон облаков, пыли и молодых звезд. Да и сама туманность Орла освещена звездами, которым лишь несколько миллионов лет. Небо на их планете, должно быть, потрясающее — наподобие медленного взрыва, и совсем не похожее на наше, с упорядоченно вращающимися точечками, как будто мы внутри компьютера. Неудивительно, что мы начали с астрологии и астрономии. Представь, насколько иным должно быть их мышление, раз они эволюционировали под совершенно другим небом.

— Мы этого никогда не узнаем. — Я хмыкнул. — Во всяком случае, в ближайшие шесть тысяч лет.

— Может быть. Зависит от того, какую информацию мы обнаружим в сигнале. Хочешь еще колы?

Но я даже первую банку не открыл.

Вот так и прошел тот день. Мы говорили только о сигнале, а не о том, как у него дела, с кем он встречается. Ни о моей семье, жене и мальчиках — кстати, мы все начали учить язык жестов, чтобы общаться с малышкой Ханной. Сигнал из Орла был нечеловеческим, абстрактным. Его нельзя было увидеть или пощупать, его даже услышать было нельзя без предварительной хитроумной обработка. Но только он и заполнял голову Уилсона. То был Уилсон во всей своей красе.

В ретроспективе это было счастливейшее время в его жизни. Да поможет ему Бог.

2026

— Тебе нужна моя помощь, верно?

Уилсон стоял перед моей дверью, в пиджаке и небрежно повязанном галстуке — вылитый ученый с головы до пят. Вид у него был жуликоватый.

— Как ты узнал?

— А зачем же еще ты сюда явился? Ты ведь никогда не приходишь в гости. — Что ж, это правда. Он даже практически не писал и не звонил. Кажется, моя жена и дети не видели его уже шесть лет, с похорон нашего отца.

Он призадумался, затем ухмыльнулся:

— Логичный вывод с учетом прежних наблюдений. Можно войти?

Я повел его через гостиную в свой домашний кабинет. Мальчики, которым тогда было двенадцать и тринадцать лет, играли в голографический бокс, и в центре ковра две голограммы боксеров-чемпионов ростом сантиметров в тридцать повторяли движения парнишек. Я представил мальчикам Уилсона. Они его едва вспомнили, и не уверен, что он вспомнил их. Я поспешил вывести его из гостиной. Мальчики переглянулись и изобразили на языке жестов то, что примерно означало: «Ну и придурок».

Уилсон это заметил:

— Что это они изобразили? Это какая-то игра?

Я даже не удивился, что он этого не знает:

— Это британский язык жестов. Мы учили его несколько лет — с похорон отца, когда сблизились с Барри и его женой и узнали, что у них глухая дочурка. Ханна, помнишь ее? Ей сейчас восемь лет. Мы все научились с ней разговаривать. Для мальчиков, думаю, это вроде игры. Знаешь, есть какая-то ирония в том, что ты участвуешь в проекте стоимостью в миллиарды фунтов, чтобы поговорить с инопланетянами в шести тысячах световых лет от нас, но тебя абсолютно не волнует, что ты не можешь общаться с маленькой девочкой в собственной семье.

Он тупо уставился на меня. Я произнес слова, которые, очевидно, ничего для него не значили — ни интеллектуально, ни эмоционально. Уилсон он и есть Уилсон.

Он просто заговорил о работе:

— Сейчас у нас есть данные за шесть лет — шесть импульсов, каждый по секунде. И в них много информации. Они используют метод, сходный с нашим мультиплексированием длины волны, когда сигнал делится на секции шириной примерно по килогерцу. Мы извлекли гигабайты…

Я сдался. Вышел, заварил кофейник кофе и принес его в кабинет. Когда я вернулся, Уилсон стоял на том же месте, где я его оставил, точно выключенный робот. Он взял кофе и сел.

— Гигабайты? — напомнил я.

— Гигабайты. Для сравнения, вся «Британская энциклопедия» — всего лишь гигабайт. Проблема в том, что мы не можем понять смысл этой информации.

— А откуда вы знаете, что это не шум?

— Есть методы, чтобы это проверить. Теория информации. Они основаны на экспериментах по общению с дельфинами.

Он вытащил из кармана наладонник и показал мне некоторые результаты.

Первый оказался достаточно прост, и назывался «граф Зипфа». Сообщение разбивается на блоки, которые выглядят как компоненты — возможно, это слова, буквы или фонемы английского языка. Затем делается подсчет частоты: сколько раз встречается «а», сколько раз «е», сколько раз «р», и так далее. Если это случайный шум, то количество букв будет примерно одинаковым, и получится плоское распределение. Если это чистый сигнал без информационного содержимого, то есть строка из одной и той же буквы — а, а, а, а, — то получится график с пиком. Осмысленная информация даст наклонный график, нечто среднее между этими горизонтальными и вертикальными пределами.

— И мы получили замечательную прямую в логарифмической шкале в минус первой степени, — сказал он, показывая мне график. — Информация там есть, это точно. Но возникло много споров по идентификации самих элементов. Они не послали нам аккуратный двоичный код. Данные частотно модулированы, а их язык полон подъемов и спадов. Он скорее напоминает фильм о растущем саде, запущенный на быструю перемотку, чем любой человеческий поток данных. Я все гадаю, не связано ли это как-то с их молодыми небесами… Как бы то ни было, после Зипфа мы испробовали энтропийный анализ Шеннона.

Он сводится к поиску взаимоотношений между элементами сигнала. Вырабатываются условные вероятности: при наличии пары элементов, насколько вероятно, что ты увидишь U после Q? Затем переходишь, как говорится на нашем жаргоне, на «уровни энтропии» более высокого порядка, начиная с троек элементов: насколько вероятно, что ты увидишь G после I и N?

Для сравнения, языки дельфинов имеют энтропию третьего или четвертого порядка. Мы, люди, поднимаемся до восьмого или девятого.

— А Орлята?

— Их уровень энтропии ломает наши методики оценки. Мы полагаем, что он примерно тридцатого порядка. — Он уставился на меня, проверяя, все ли я понял. — Это информация, но гораздо более сложная, чем любой человеческий язык. Она может напоминать английские предложения с фантастически закрученной структурой — тройные или четверные отрицания, перекрывающиеся предикации, меняющиеся грамматические времена. — Он ухмыльнулся. — Или тройные энтендры. Или четверные.

— Они умнее нас.

— О, да. И это доказательство, если оно нам нужно, что это послание не предназначалось конкретно нам.

— Потому что в таком случае они бы его упростили «для чайников». Как думаешь, насколько они умны? Умнее нас, безусловно, но…

— А существуют ли пределы? Что ж, может быть. Можно представить, что более старая структура выйдет на плато развития, как только они установят важнейшие истины об устройстве вселенной и выйдут на технологический уровень, оптимальный для их нужд… Нет причины считать, что прогресс обязан вечно двигаться вперед и вверх. Далее, опять-таки, могут существовать фундаментальные пределы по обработке информации. Не исключено, что мозг, ставший чрезмерно сложным, подвержен срывам и уязвим для перегрузок. Должна иметься золотая середина между сложностью и стабильностью.

Я налил ему еще кофе.

— Я поступил в Кембридж. И я привык общаться с существами, которые умнее меня. Или мне полагается ощущать себя деморализованным?

— Это тебе решать, — улыбнулся он. — Но Орлята для нас — новая категория существ. Это тебе не встреча инков с испанцами, когда имелся лишь технологический разрыв. И те и другие были людьми. А вот мы можем обнаружить, что мост через пропасть, разделяющую нас и Орлят, нельзя будет перебросить никогда. Помнишь, как папа читал нам «Путешествия Гулливера»?

Я вспомнил и улыбнулся.

— Те говорящие лошади пугали меня до смерти. Уж они точно были умнее нас. И как на них реагировал Гулливер? Они внушали ему благоговейный страх. Он пытался им подражать, и даже после того, как они его выгнали, он презирал людей, потому что они были не столь хороши по сравнению с лошадьми.

— Месть мистера Эда, — сказал я. Но подобный юмор он всегда понимал с трудом.

— Может быть, нас тоже ждет такой путь — мы станем подражать Орлятам или бросать им вызов. А может быть, уже само знание, что существует раса, которая умнее нас — это смерть.

— Все это публично известно?

— О, да. Мы считаемся филиалом NASA, а они четко соблюдают политику открытости. К тому же наш институт дырявый, как решето. Нет смысла даже пытаться о чем-то умолчать. Но мы выдаем новости постепенно и трезво. И они становятся почти незаметными. Ты сам, например, много об этом знаешь?

— А что ты думаешь про сам сигнал? Это нечто вроде суперэнциклопедии?

Он фыркнул:

— Может быть. Оптимисты контакта лелеют на это надежду. Но когда европейские колонисты высаживались на новых берегах, первым делом они раздавали не энциклопедии или учебники истории, а…

— Библии.

— Да. Но сигнал может быть и чем-то менее подрывным. Огромным произведением искусства, например. Зачем они вообще его послали? Может быть, это их предсмертное послание. Или гробница фараона, полная сокровищ. Мол, посмотрите: мы здесь были, и вот какими хорошими стали.

— Так чего ты хочешь от меня?

Он уставился на меня. Я подумал — ясно ведь, что он старается придумать, в своей обычной неуклюжей манере, как бы заставить меня сделать то, что ему хочется.

— Ну, а ты как думаешь? По сравнению с этим сигналом, перевод с самых малопонятных человеческих языков — пара пустяков, а Розеттского камня у нас нет. Послушай, Джек, наши средства обработки информации в институте теоретически очень умны, но они ограниченны. Потому что работают на процессорах и с хранилищами памяти лишь чуть получше этого. — Он показал свой наладонник. — В то время как программные монстры, которые делают для тебя обработку данных, на несколько порядков мощнее.

Программы, которые я разработал и обслуживал, обрабатывали бесконечные потоки данных, собираемые на каждого жителя страны, начиная с ваших поминутных перемещений на частном или общественном транспорте, и кончая тем, какую порнуху вы качаете и как прячете ее от супруга или сожителя. Мы отслеживали структуру вашего поведения и отклонения от этой структуры. «Террорист» — понятие широкое, но подходящее для описания современного феномена, которое мы искали. Террористы — иголки в стоге сена, в котором все прочие — соломинки.

Эта непрерывная обработка данных в режиме реального времени требовала чудовищных по объему хранилищ данных и соответствующих вычислительных мощностей. Несколько раз мне доводилось бывать в центральном офисе и видеть эти большие компьютеры в бункерах под Новым Скотланд-Ярдом: гигантские сверхпроводящие нейронные сети, подвешенные в таких холодных помещениях, что от мороза там перехватывало дыхание. Ничего подобного ни в частном секторе, ни в науке не имелось.

Поэтому, как я понял, Уилсон и пришел сегодня ко мне.

— Ты хочешь, чтобы я пропустил твой инопланетный сигнал через мои системы обработки данных, так ведь? — Он мгновенно подцепил меня на крючок, но я не собирался в этом признаваться. Пусть я и расстался с академической жизнью, но любопытство одолевало меня столь же сильно, как и Уилсона. — И как, по-твоему, мне получить на это разрешение?

Он отмахнулся от вопроса, как от мелкой технической проблемки, не представляющей интереса:

— То, что мы ищем — это структуры, заложенные в этих данных, на много слоев вглубь, любую начальную зацепку для расшифровки всего сигнала… Очевидно, что программы, созданные для поиска структуры в том, как я пользуюсь карточками для оплаты проезда, придется адаптировать для поиска полезных корреляций в сигнале. Это будет беспрецедентный вызов. В каком-то смысле, это хорошо. Наверняка уйдут десятилетия на полную расшифровку, если такое вообще удастся — как у европейцев эпохи Возрождения ушли поколения, чтобы понять наследие античности. Сам фактор времени будет профилактикой от культурного шока. Так ты нарушишь правила ради меня, Джек? Давай, старина, решайся. Вспомни, что сказал папа. Решать такие загадки — это для нас. Ведь мы с тобой вместе ели яблоки Тьюринга…

Все-таки он не был полностью лишен коварства. И знал, как переманить меня на свою сторону. Однако насчет культурного шока он ошибся.

2029

Два вооруженных полицейских проводили меня через здание института. Большая стеклянная коробка была совершенно пуста, если не считать меня, полицейских и их собаки. За окнами был солнечный и холодный весенний день, а ясное голубое небо находилось бесконечно далеко от последней безумной выходки Уилсона.

Он сидел в офисе проекта «Кларк» перед экраном, на котором мелькали окошки с данными. На поясе у него были закреплены крупные бруски пластиковой взрывчатки, а в руке он сжимал какой-то взрыватель — из тех, что срабатывают, если его выпустить. Мой брат в конце концов опустился до трафаретного бомбиста-самоубийцы. Полицейские остались за дверью, на безопасном удалении.

— Мы наедине. — Уилсон огляделся. — Они могут нас видеть, но не могут слышать. В этом я уверен. Мои компьютерные брандмауэры… — Когда я шагнул к нему, он поднял руки. — Ближе не подходи. Я ее взорву, клянусь.

— Господи, Уилсон. — Я остановился, замолчал и заставил себя успокоиться.

Я знал, что мои парни, сейчас уже подростки, будут следить за каждым моим движением по каналам новостей. Может быть, нас никто и не слышит, зато у Ханны, теперь прелестной одиннадцатилетней девочки, много друзей, умеющих читать по губам. Об этом Уилсон никогда бы не подумал. И если мне суждено умереть сегодня, на пару с чокнутым братцем, то я пойду на что угодно, лишь бы мои парни не запомнили отца, сломленного страхом.

Я сел как можно ближе к Уилсону — насколько он подпустил. Голову я старался держать опущенной, а когда говорил, то еле шевелил губами. На столе я заметил упаковку из шести банок теплой газировки. Думаю, теплая газировка будет всегда ассоциироваться у меня с Уилсоном. Я взял банку, вскрыл и глотнул, не почувствовав вкуса.

— Хочешь?

— Нет, — отрезал он. — Располагайся поудобнее.

— Ну ты и гребаный идиот, Уилсон. Как ты вообще до такого дошел?

— Сам должен знать. Ты же мне помогал.

— И, богом клянусь, я давно об этом пожалел! — рявкнул я в ответ. — Ты меня подставил, кретин. А после Франции мы стали мишенью для каждого психа на планете, я и мои мальчики. Мы живем под надзором полиции.

— Не вини меня. Ты сам сделал выбор и решил мне помочь.

Я уставился на него:

— Это называется верность. Качество, которое ты, будучи полностью его лишен, видишь только как слабость, которую можно эксплуатировать.

— Как скажешь. Какое это сейчас имеет значение? Послушай, Джек, мне нужна твоя помощь.

— Это уже превращается в систему.

Он взглянул на экран.

— Мне нужно, чтобы ты выиграл для меня время. Дал мне шанс завершить этот проект.

— А почему меня должен заботить твой проект?

— Это не мой проект. И никогда им не был. Уж это ты наверняка понимаешь. Его запустили они…

Все изменилось за три года, с того дня, когда я начал анализировать послание Уилсона на больших компьютерах под Новым Скотланд-Ярдом — тайком от моих боссов, которые никогда бы пошли на такой риск и не стали бы подвергать драгоценные сверхпроводящие мозги воздействию столь неизвестных факторов. Что ж, Уилсон оказался прав. Мои программы быстро выявили повторяющиеся сегменты, куски организованных данных, отличающиеся лишь деталями.

А интуиция подсказала Уилсону, что эти сегменты — куски исполняемого кода, то есть программ, которые можно запустить на исполнение. И пусть даже они были записаны странным текучим языком Орлят — он решил, что распознал логические циклы, выражения для запуска и остановки. Математика может быть, а может и не быть универсальной, но принципы работы компьютера, похоже, оказались именно такими — мой брат обнаружил машины Тьюринга, глубоко закопанные в инопланетянской базе данных.

Уилсон перевел эти сегменты на человеческий язык математического программирования, и запустил эти программы на отдельном компьютере, не подключенном к сети. Программы повели себя наподобие вирусов. Будучи запущенными в почти любой компьютерный субстрат, они самоорганизовались, изучили окружающую их среду, начали размножаться и быстро увеличивались в размерах, обращаясь к базам данных, загруженным вместе с ними со звезд. А потом начали задавать вопросы операторам: простой обмен на уровне «да-нет», «ложный-истинный», и вскоре на основе этих вопросов они создали общий язык.

— Орлята не посылали нам никакого сообщения, — прошептал мне Уилсон в телефонную трубку однажды уже под утро — на пике проекта он работал круглосуточно и без выходных. — Они сбросили нам искусственный интеллект. И теперь этот искин учится с нами общаться.

Это и был их способ решения проблемы общения. Орлята посылали сообщение всей Галактике, при этом они ничего не знали об интеллекте, уровне культурного развития и даже физическом облике тех, кто это сообщение получит. И они послали универсальный искусственный разум, вложенный в сам информационный поток, способный обучиться и начать диалог с получателями.

Для меня это лучше чего угодно доказывало, насколько умными должны быть Орлята. И меня совсем не утешало, что некоторые комментаторы отмечали, что такая «стратегия Хойла» была предвидена некоторыми нашими мыслителями — одно дело предвидеть, и совсем другое — создать. И я задумался, уж не пришлось ли тем вирусам решать задачу по «оглуплению» их послания до уровня существ, способных общаться лишь на уровне энтропии Шеннона девятого порядка, то есть, нас.

Вскоре нас предали. За то, что я прогонял информацию Орлят через суперкомпьютеры, меня уволили, арестовали и выпустили под залог с условием, что я вернусь к работе над расшифровкой сигнала под надзором полиции.

Разумеется, новость о том, что в сигнале Орлят есть информация, просочилась почти мгновенно. Началась эра нового общественного интереса к сигналу, его оживленно обсуждали. Но поскольку принять сигнал мог лишь телескоп «Кларк», ученые из «Института Кларка» и консорциум правительств, перед которым он отчитывался, смогли сохранить контроль над самой информацией. И эта информация производила впечатление, что является чрезвычайно ценной.

Принципы программирования Орлят и их методы сжатия данных — насколько мы смогли в них разобраться — немедленно обрели коммерческую ценность. Когда их запатентовало правительство Великобритании и стало продавать по лицензиям, началась информационная революция, которая в первый же год увеличила платежный баланс страны на миллиард евро. Правительства и корпорации, не допущенные в круг избранных, могли только подпрыгивать от ярости.

А потом Уилсон и его команда начали публиковать то, что они узнали о самих Орлятах.

Мы ничего не знаем о том, как они выглядят, как живут — и даже есть ли у них физические тела. Но они стары, неизмеримо стары по сравнению с нами. Их культурные архивы уходят в прошлое на миллион лет, а это, возможно, раз в десять дольше, чем существуют люди, и даже при этом они построили свою цивилизацию на руинах предыдущих. Но сами они считают себя молодым видом. И живут с благоговейным трепетом перед более древними существами, чье присутствие они распознали глубоко в турбулентном ядре Галактики.

Неудивительно, что Орлят восхищает время и его течение. Кто-то из команды Уилсона сдуру предположил, что Орлята сделали из времени религию, обожествляя единственную вселенскую силу, которая переживет нас всех. Это вызвало немало проблем. Некоторые с энтузиазмом приняли время как символ веры. Они стали искать параллели в человеческих философиях, у индусов и майя. Если Орлята действительно умнее нас, говорили они, то должны находиться ближе к истинному богу, и мы должны следовать за ними. Другие, ведомые традиционными религиями, резко двинулись в противоположном направлении. И небольшие войны вспыхнули из-за символа веры, совершенно неизвестного человечеству еще пять лет назад, и которого никто не Земле полностью не понимал.

Затем начались экономические неувязки, когда новые методы обработки данных сделали целые отрасли устаревшими. Это было предсказуемо — словно инопланетяне вторглись в киберпространство, которое экономически доминировало над физическим миром. Новые луддиты начали саботировать компьютерные фирмы, выпускающие системы нового поколения, и во вселенной корпораций вспыхнули битвы, сравнимые по экономическому масштабу с небольшими войнами.

— В этом и есть опасность скорости, — сказал мне Уилсон всего за несколько недель до того, как опоясался взрывчаткой. — Если бы мы могли продвигаться медленно, то расшифровка послания больше напоминала бы развитие нормальной науки, и мы смогли бы впитать результаты. Расти вместе с ними. А вместо этого, благодаря вирусам, все произошло наподобие откровения, заливки божественных знаний прямо нам в головы. А откровения склонны вызывать дестабилизацию. Вспомни про Иисуса. Через три столетия после его распятия христианство победило во всей Римской империи.

И словно мало нам было экономических, политических, религиозных и философских потрясений — если кто и мечтал о том, что знание об инопланетянах объединит нас вокруг идеи общности человечества, то они жестоко ошибались.

Потом шайка алжирских патриотов воспользовалась пиратскими копиями орлятских вирусов, чтобы грохнуть электронную инфраструктуру крупнейших городов Франции. Когда перестало работать все, от канализации до управления полетами в аэропортах, стране одновременно подбросили бомбы в поездах, инфекцию в системе водоснабжения и «грязную» атомную бомбу в Орлеане. На жаргоне спецслужб такое называется «атака с умножением воздействия», и количество убитых и раненых шокировало даже по стандартам третьего десятилетия кровавого двадцать первого века. И наши контрмеры были бесполезны перед лицом инопланетных вирусов.

Именно тогда правительства решили, что проект надо закрыть, или как минимум взять под жесткий контроль. Но мой братец Уилсон с этим не согласился.

— Ни в чем из случившегося Орлята не виноваты, Джек, — сказал мне сейчас этот защитник инопланетян с привязанной к поясу взрывчаткой. — Они никоим образом не желали причинить нам вред.

— Тогда чего же они хотят?

— Нашей помощи…

И он намеревался ее предоставить. Но теперь уже с моей помощью.

— Почему моей? Если ты еще не забыл, меня тогда уволили.

— Они прислушаются к тебе. Полиция. Потому что ты мой брат. Ты полезен.

— Полезен?.. — Похоже, иногда Уилсон был не в состоянии видеть людей чем-то иным, кроме полезных роботов, даже в собственной семье. Я вздохнул. — Выкладывай, чего ты хочешь.

— Время, — сказал он, взглянув на экран, по которому ползли данные и краткие отчеты о состоянии различных систем. — Великий бог Орлят, помнишь такого? Еще немного времени.

— Сколько?

Он проверил экран:

— Суток мне хватит, чтобы завершить эту передачу. С запасом хватит. Просто тормозни их. Пусть они ведут переговоры, а ты оставайся со мной. Заставь их думать, будто у тебя получается, и ты вот-вот отговоришь меня взрывать бомбу.

— В то время как настоящие события будут разворачиваться здесь. — Я кивнул на экран. — Чем ты тут занимаешься, Уилсон? Для чего это нужно?

— Всего я не знаю. Есть кое-какие намеки в данных сигнала. Иногда подтексты… — Он перешел на шепот.

— Подтексты о чем?

— О том, что их волнует. Джек, попробуй представить, чего хочет долго прожившая цивилизация? Если ты способен мыслить о том, что будет в очень далеком будущем, тебя будут волновать угрозы, которые нам кажутся отдаленными.

— Может быть, падение астероида через тысячу лет? Если бы я предполагал, что проживу так долго, или мои дети…

— Что-то в этом роде. Но это недостаточно далеко, Джек. Даже близко не лежит. В сигнале есть куски — может быть, это стихи, — где говорится о далеком прошлом и отдаленнейшем будущем. О Большом Взрыве, эхо которого слышно в микроволновом фоне вселенной. О будущем, в котором будет доминировать расширение темной энергии, которое в конечном итоге зашвырнет все прочие галактики за космологический горизонт… Они думают обо всем этом, и не просто как о научной гипотезе. Их это волнует. Господство их великого бога, времени. «У вселенной нет памяти».

— И что это означает?

— Сам не знаю. Фраза из послания.

— Так что же передаешь? И куда?

— На Луну, — честно ответил он. — Телескопу «Кларк», на обратной стороне. Они хотят, чтобы мы там что-то построили, Джек. В смысле, нечто физическое. И есть шанс, что с помощью фабрикаторов и обслуживающего оборудования в «Кларке» мы сможем это сделать. Пусть это не самое передовое внепланетное автоматизированное оборудование, и предназначено оно только для технического обслуживания и модернизации радиотелескопа…

— Но это оборудование, до которого ты можешь добраться. Ты выпускаешь этих агентов инопланетян из их виртуального мира и даешь им возможность построить нечто реальное. Тебе не кажется, что это опасно?

— Опасно? Как? — Он расхохотался мне в лицо и отвернулся.

Я схватил его за плечи и развернул вместе с офисным креслом:

— Не отворачивайся, скотина. Ты всю жизнь это делаешь, со всеми нами. Ты знаешь, о чем я. Одни только компьютерные программы Орлят устроили в мире бардак. А вдруг это какая-то разновидность «троянского коня» — оружие судного дня, которое они нам, лохам, подсунули, чтобы мы сами его и сделали?

— Маловероятно, что развитая культура…

— Вот только не грузи меня этой бредятиной оптимистов контакта. Ты сам в нее не веришь. А если и веришь, то не знаешь точно. Ты не можешь этого знать.

— Не знаю. Ладно. — Он отодвинулся. — Я не могу этого знать. И это одна из причин, почему я запускаю процесс на Луне, а не на Земле. Можешь назвать это карантином. Если нам не понравится то, что из этого получится, то будет хотя бы шанс удержать это там. Да, риск есть. Но и выигрыш, пусть и неизвестный, может стать огромным. — Он не сводил с меня глаз, почти умоляя понять. — Мы должны идти вперед. Это их проект, не наш. С момента, когда мы распаковали сообщение, рассказ пошел о них, а не о нас. Вот что означает иметь дело с разумом, который нас превосходит. Религиозные фанатики рассуждают очень похоже. Мы знаем, что Орлята на несколько порядков умнее нас. Разве мы не должны им доверять? Разве не должны помочь им достигнуть их цели, даже если мы точно не знаем, какова она?

— Все это закончится сейчас. — Я придвинул к себе клавиатуру. — Говори, как остановить передачу.

— Нет, — твердо ответил он, сжимая в правой руке взрыватель.

— Ты не пустишь его в ход. И не убьешь нас. Ради чего-то настолько абстрактного, нечеловеческого…

— Сверхчеловеческого, — выдохнул он. — Не нечеловеческого. Сверхчеловеческого. И я это сделаю. Ты ведь знаешь меня всю жизнь, Джек. Посмотри мне в глаза. Я не такой, как ты. Ты действительно во мне сомневаешься?

Я посмотрел ему в глаза. И перестал сомневаться.

Так мы и сидели, лицом к лицу. Я находился достаточно близко, чтобы одолеть его, если он предоставит мне хотя бы малейший шанс. А он держал взрыватель у меня на виду.

Час за часом.

Думаю, в конце концов его победило время, тот самый невидимый бог Орлят. Время и усталость. Я убежден, что он не собирался отпускать кнопку. Прошло лишь семнадцать часов из нужных ему двадцати четырех, когда его палец соскользнул.

Я попытался отвернуться. Благодаря этому инстинктивному движению я потерял ногу, руку и глаз — все на правой стороне тела.

И еще я потерял брата.

Но когда судмедэксперты закончили просеивать обломки, они смогли доказать, что и семнадцати часов передачи Уилсону хватило.

2033

NASA, Европейскому космическому агентству и китайцам понадобился месяц, чтобы послать к Луне орбитальный зонд — посмотреть, что там происходит. Зонд обнаружил, что переданная Уилсоном информация запустила фабрикаторы «Кларка», и те начали что-то изготовлять. Сперва они сделали другие машины, более специализированные, воспользовавшись тем, что лежало в мастерских и ангарах. Те, в свою очередь, стали клепать все более мелкие версии самих себя, неуклонно продвигаясь к наномасштабам. В конце концов они стали настолько маленькими, что их смог бы разглядеть только высадившийся на Луне астронавт. Но посылать туда человека не осмелился никто.

Тем временем машины сгребали в кучу лунную пыль и всяческий лом, чтобы изготовить нечто высокоэнергетичное — наподобие ускорителя частиц или токамака. Но только наподобие.

После этого и началась основная работа.

Машины Орлят взяли кусок лунной породы и что-то с ним сделали, превратив его массу-энергию в пространственно-временной артефакт — наподобие черной дыры, но только наподобие. Потом сбросили его на Луну, где тот стал расти, всасывая окружающий материал подобно черной дыре, и отпочковывая свои копии — в отличие от черной дыры.

Постепенно эти объекты начали преобразовывать лунные породы в свои копии. Светящаяся точка, которую мы видим в центре «Кларка» — это утечка радиации от этого процесса.

Правительства запаниковали. Из хранилища достали ядерную боеголовку, расконсервировали ее и сбросили вертикально в кратер Дедал. Взрыв был впечатляющим. Но когда пыль осела, в центре кратера все так же тлела бледная неземная искорка.

С увеличением количества наноартефактов вещество Луны будет поглощаться с экспоненциальной скоростью. Чтобы поглотить ее целиком, понадобятся столетия, максимум тысяча лет. И тогда вокруг Земли будет обращаться не ее древний спутник, а пространственно-временной артефакт, похожий на черную дыру — но только похожий. Хотя бы это физики установили точно.

Что же касается предназначения артефакта, то здесь единогласия меньше. Вот мои предположения.

Лунный артефакт будет записывающим устройством.

По словам Уилсона, Орлята боялись, что у вселенной нет памяти. Думаю, он имел в виду то, что сейчас, в нашу космическую эпоху, мы все еще можем видеть следы рождения Вселенной, эхо Большого Взрыва — в микроволновом космическом фоне. И мы также видим доказательства грядущего ее расширения — в разбегании далеких галактик. Обе эти главные особенности вселенной, ее прошлое и будущее, мы открыли в двадцатом веке.

Настанет время — космологи говорят о сотнях миллиардов лет, — когда все ускоряющееся разбегание забросит все эти далекие галактики за наш горизонт. И тогда у нас останется лишь местная группа галактик, Млечный путь, Андромеда и разная космическая мелочь, удерживаемая вместе силами гравитации. Космическое расширение станет невидимым. А фоновый шум тем временем настолько ослабеет, что его уже нельзя будет выделить из слабого свечения межзвездной среды.

Поэтому в ту далекую эпоху уже нельзя будет повторить открытия двадцатого столетия, а значит, и заглянуть в прошлое или будущее. Вот что имели в виду Орлята, говоря, что у Вселенной нет памяти.

И я полагаю, что они приняли меры. Они и все, кого они, подобно Уилсону, призвали себе на помощь, стали мастерить капсулы времени из искривленного пространства-времени. В какую-нибудь далекую эпоху они испарятся — возможно, за счет чего-то вроде излучения Хокинга — и раскроют правду о вселенной глазам тех, кто способен ее увидеть.

Разумеется, мне приходило в голову — назову это принципом заурядности Уилсона, — что не только наша эпоха может похвастаться привилегированным взглядом на космос. Сразу после Большого Взрыва наступила фаза «инфляции», сверхбыстрого расширения, которое гомогенизировало вселенную и стерло детали того, что было раньше. И нам, возможно, следует поискать другие «капсулы времени», оставленные для нас обитателями тех ранних эпох.

Орлята — разумные существа, пытающиеся подарить вселенной память. Наверное, у них есть и еще более глубокая цель — это может быть роль разума в формировании окончательной эволюции вселенной, но этого нельзя сделать, если позабудешь все, что было прежде.

Не все комментаторы согласны с моим анализом. Интерпретация присланных Орлятами данных всегда была неуверенной и неточной. Возможно, даже Уилсон со мной не согласился бы. Ну, поскольку это мое предположение, он наверняка оспорил бы его чисто рефлекторно.

Полагаю, можно искренне волноваться о судьбе гипотетических существ, которые будут жить через сто миллиардов лет. В каком-то смысле мы обязаны о них волноваться, ведь их эпоха — это наше неизбежное будущее. Уилсону они были настолько небезразличны, что он убил себя ради них. Но это проект настолько огромный и холодный, что им может заниматься только полубессмертный сверхразум наподобие Орлят — или современный человек, который функционально безумен.

Меня же больше всего волнует настоящее. Сыновья, еще не успевшие состариться и обратиться в прах, играют в футбол под солнцем, которое еще не сгорело до золы. И тот факт, что все это преходящее, делает его только более, а не менее драгоценным. Быть может, наши далекие потомки через сто миллиардов лет обретут похожее краткое счастье под своим черным и неизменным небом.

И если бы я мог пожелать что-то одно для моего утраченного брата, то пожелал бы ему испытать такие же чувства, такое же ощущение жизни, хотя бы один день. Хотя бы минуту. Потому что, в конечном итоге, это все, что нам дано.

Майкл Суэнвик {2}

И БЕЖАЛИ МЫ ОТ ПАДШЕЙ СЛАВЫ ВАВИЛОНСКОЙ

(Пер. Николая Кудрявцева)

Представьте себе здание, нечто среднее между Византией и термитником. Представьте драгоценную гору, изящную словно сосулька, вздымающуюся из покрытых паровой дымкой джунглей и исчезающую в ослепляющих жемчужно-серых небесах Геенны. Представьте, что Гауди — того самого, создателя Саграда Фамилия и других биоморфных архитектурных причуд, — наняла ужасная раса гигантских черных многоножек, чтобы он воссоздал Барселону в блеске ее славы, не забывая при этом о Запретном Городе восемнадцатого века и Токио двадцать второго, причем в рамках одного здания во много миль высотой. Подержите эту картинку в уме, умножьте на тысячу, и вы получите отдаленный призрак намека на то великолепие, каким был Вавилон.

А теперь представьте, каково это — находится внутри него, когда башня рухнула.

Привет. Меня зовут Розамунда. Я мертва. Я присутствовала там в человеческой форме, когда все произошло, а потом только как симуляция, хаотично внедренная в жидкокристаллическую информационную матрицу, где и пребываю по сей день. После удара метеоритов я погибла мгновенно. Я видела все.

Розамунда значит «роза мира». Это третье по популярности женское имя на Европе после Гайи и Виргинии Даер.[2] Несмотря на излишнюю сложность нашей жизни, мы, жители Европы, чувств не скрываем.

Вот как это было:

— Просыпайся! Вставай! Вставай!!

— Какого… — Карлос Квивера сел, разбросав мусор вокруг. Он закашлялся, подавился, потряс головой. В голове стоял туман. Секунду назад вице-консул стоял в прохладной и герметичной комнате посольства, совещаясь с Арсенио. А теперь… — Как долго я спал?

— Находился без сознания. Десять часов. — Ответил его костюм (а вот и я — Розамунда!). Столько понадобилось, чтобы залечить ожоги. Теперь Карлосу в кровь впрыскивались активизирующие вещества: амфетамины, эндорфины, усилители внимания — ведьмовской коктейль химикалий. Физически опасный, конечно, но в этой ситуации, какой бы она не была, человек мог выжить только благодаря активно функционирующему разуму, или умереть. — Я смогла сформировать себя вокруг твоего тела до того, как рухнули стены. Тебе повезло.

— Остальные? Остальные выжили?

— Их костюмы не смогли вовремя добраться до хозяев.

— А Розамунда…

— Все погибли.

Квивера встал.

Даже после катастрофы Вавилон оставался внушительным сооружением. Распотрошенные и открытые внешней атмосфере, тысячи комнат сыпались друг на друга и летели к земле. Мосты и контрфорсы, выступали над зияющими, наполненными дымом каньонами, пробитыми обрушившимися, несущими балками шестиугольной формы (это была новая информация; я сохранила ее в каталоге «Архитектура» с пометкой «Поддерживающие системы» и кросс-ссылкой на разделы «Эстетика» и «Ксенопсихология»), образуя лихорадочный геометрический узор, который напугал бы самого Пиранези. Повсюду на развалинах суетились сверкающие черные многоножки.

Квивера встал.

В накренившимся пространстве над ним еще опознавались комнаты посольства: кусок деревянной конструкции, какие-то бархатные драпировки, сейчас с сыпанные битым мрамором, обрывки обоев (сделанных по дизайну Уильяма Морриса), сворачивающиеся и чернеющие на глазах от жара. Человеческий дизайн абсолютно чужд Геенне, и потребовалось немало труда и ресурсов, чтобы сделать посольство приятным для жизни людей. Королевы-матери были щедры во всем, кроме своего доверия.

Квивера встал.

Вокруг лежало несколько трупов, все еще узнаваемо человеческих, хотя уже покрывшихся волдырями и раздувшихся от дикого жара. Они были его коллегами (все), друзьями (большинство), врагами (двое, может, трое) и любимыми (одна). Теперь все умерли, их словно смяло в одну неразличимую массу, как и его чувства к ним: шок, горе, гнев и вина выжившего сплавились в одну невыразимо жестокую эмоцию.

Квивера запрокинул голову и завыл.

Здесь у меня точка отсчета. Я быстро изготовила серотониновый коктейль и ввела его по сотне микроканалов в соответствующие участки мозга. Довольно быстро он начали действовать. Карлос перестал плакать. Я держала руки на метафорических кнопках, контролирующих его эмоции, и успокаивала, с каждой минутой вице-консул становился все более хладнокровным и безмятежным.

— Я ничего не чувствую, — с удивлением произнес он. — Все погибли, а я ничего не чувствую. — Потом, с равнодушной невозмутимостью: — И что я за монстр?

— Мой монстр, — с нежностью ответила я. — Мой долг — гарантировать, что ты и собранная тобой информация вернутся на Европу. Пришлось химически нейтрализовать твои эмоции. Ты должен оставаться мясной куклой до конца миссии.

Пусть он ненавидит меня — подлинного «Я» у меня все равно нет, только копия, смоделированная с человеческого оригинала — единственное, что сейчас действительно имело значение, это доставить его домой живым.

— Да. — Квивера поднял руки и коснулся шлема, как будто хотел проникнуть внутрь, ощупать голову, настолько ли она большая, как ему казалось. — В этом есть смысл. Я не могу позволить себе быть чувствительным в такое время.

Он встряхнулся и пошел в ту сторону, где суетились блестящие черные многоножки. Встал перед одним из низших родственников, хотел расспросить. Тот замер, пораженный. Глаза на треугольном лице три раза моргнули. Потом с быстротой тика он взбежал по костюму Карлосу, спустился по спине и исчез, прежде чем у человека от тяжести подогнулись колени.

— Твою мать! — выругался Квивера, после чего решился: — Доступ к прослушке. Мне нужно знать, что случилось.

Пассивных «жучков» имплантировали месяцы назад, но никогда не использовали, политическая ситуация и так была слишком напряженной для такого риска. Теперь костюм их активировал, чтобы проникнуть в останки коммуникационной сети Вавилона — демонический хор пульсирующих посланий, вздымающихся по иссеченной паутине кабелей. Хаос, сумятица, требования срочно узнать, что произошло с королевами-матерями. Аналитические программы с хрустом грызли информацию, синтезировали ее, конспектировали: «Снаружи стоит армия с эмблемой Зиккурата. Они окружили город. Убивают всех беженцев».

— Подожди, подожди… — Квивера глубоко вздохнул, содрогаясь. — Дай мне подумать. — Он быстро взглянул вокруг, на секунду заметил человеческие тела, разорванные и обваренные, лежащие в завалах штукатурки и порфира. — Там Розамунда?

— Я мертва, Квивера. Оплакивать меня будешь позже. Сейчас приоритетная цель — это выживание, — кратко ответила я. Костюм добавил стабилизаторы настроения в общий коктейль.

— Прекрати говорить ее голосом.

— Увы, дорогой, не могу. Система функционирует в ограниченном режиме. Или этот голос или вообще никакой.

Он отвел глаза от трупов, взгляд его помрачнел.

— Ну, это не важно. — Квивера был из той породы молодых людей, которых война возбуждала, позволяла раскрыть свои не самые приятные стороны. Позволяла притвориться, что ему все равно. — А прямо сейчас нам надо…

— Дядя Ваня идет, — сказала я. — Чувствую его феромоны.

Представьте себе экран из бусин, хрустальных ромбов и прямоугольных линз. А за ним кошмарное лицо, нечто среднее между передней частью локомотива и камнедробилкой. Представьте на этом лице выражение учтивости и достоинства, приправленные коварством и, возможно, капелькой мудрости (впрочем, большинство людей никогда не смогут их распознать). Доверенный советник королев-матерей. Второй по рангу. Лукавый переговорщик и грозный враг. Вот каким был Дядя Ваня.

Из-под занавеси появились разговорные ножки, и он произнес:

::(осторожно) приветствую::

|

::(Европейский вице-консул 12)/Квивера/[гнусный предатель]::

|

::обязанности <непереводимо> [серьезный долг]::

| |

::запрос/требование [действие]:: ::обещание [доверие]::

— Говори на пиджине, будь ты проклят! Сейчас не время для тонкостей.

Довольно долго ножки не двигались. Потом зашевелились снова:

::Королевы-матери мертвы::

— Тогда Вавилона больше нет. Я скорблю вместе с вами.

::Я презираю твою скорбь::

Из-под каплевидного экрана появился тонкий хитиновый отросток. С тройчатого когтя свисал гладкий белый прямоугольник размером с портфель.

::Я должен доставить это в (сестринский город)/Ты/[полное доверие]::

— Что это?

Долгая пауза. Потом, неохотно:

::Наша библиотека::

— Ваша библиотека. — Это было что-то новенькое. О таком еще не никто не слышал. Квивера засомневался в точности перевода. — Что в ней?

::Наша история. Науки. Ритуальные танцы. Записи о родстве, начиная с (Пустоты)/Происхождения/[пустоты]. Все, что можно спасти, здесь::

Жадная дрожь пробежала по телу Квиверы. Он попытался представить, сколько это стоит, и не смог. Настолько высоких цен просто не существовало. Сколько не заберет себе начальство (а оно выжимало деньги отовсюду, где могло), оставшаяся сумма все равно позволит ему разобраться с долгами, проблемами жены, детей и их детей. О Розамунде Карлос даже не подумал.

— Ты не пройдешь через армию без моей помощи. Мне нужно право скопировать — Сколько же он осмелится попросить? — три десятых одного процента информации. Причем это право должно принадлежать только мне. Не Европе. Мне.

Дядя Ваня опустил голову так, чтобы они посмотрели друг другу в лицо.

::Ты (злое существо)/[предатель]. Я тебя ненавижу::

Квивера улыбнулся:

— Отношения, начинающиеся с взаимопонимания, обречены на успех.

::Отношения без доверия закончатся плохо::

— Вполне возможно. — Вице-консул оглянулся, ища нож. — Для начала придется тебя кастрировать.

Вот что увидели убийцы.

Когда житель Европы появился, оседлав кастрированного малого кузена, снаружи города полыхали пирамиды трупов. Солдаты тут же прекратили собирать тела и поспешили к нему, текли словно ртуть, вызывая начальство.

Всадник остановился и стал ждать.

Офицер, допрашивающий его, говорил из-за черного забрала военной машины с изящными конечностями. Он внимательно осмотрел верительные грамоты человека, хотя сомнений в том, какому виду тот принадлежит, явно не было. В конце концов, неохотно вздохнул:

::Вы можете пройти::

— Этого недостаточно, — сказал дипломат (Квивера!). — Мне нужен транспорт, эскорт для защиты от диких животных в паровых джунглях, и проводник до… — Костюм передал сигнал как ::(космопорт)/Арарат/[надежда-для-всех]::

Разговорные ножки офицера затряслись от того, что можно было перевести как презрительный смех.

::Мы доведем вас до джунглей и не дальше/(надеюсь-умрешь)/[коварный двуног]::

— Только посмотрите, кто тут заговорил о предательстве! — заявил европеец (я, естественно, не стала переводить его слова), и, пренебрежительно махнув рукой, направил своего евнуха в джунгли.

Убийцы так и не озаботились осмотреть скакуна. Кастрированные малые кузены были ниже их достоинства. Те даже не носили лицевых занавесей и ходили голыми, вызывая отвращение всего мира.

Черные колонны от погребальных костров вздымались в небо, задохнувшееся от гари и пыли. Сотни костров и сотни колонн. Чад, дым и низкие облака превратили мир вокруг в подобие внутреннего убранства храма какого-то мстительного бога. Солдаты Зиккурата провели Карлоса сквозь армию, за линию огня, туда, где ждали паровые джунгли, зеленые и угрожающие.

Когда над ними сомкнулась изумрудная тьма, дядя Ваня повернул голову и вздохнул:

::Слезай с меня/огромное унижение/[недостаток доверия]::

— Без шансов, — жестко ответил Квивера. — Я буду ехать на тебе до заката, завтра и неделю после этого. Тут солдаты не летают, или вы заметили бы их раньше. По паровым лесам они передвигаются пешком, да и отставшие от отрядов будут.

Поначалу дорога оказалась сложной, но потом стало полегче, когда свежие заросли остались позади, а вокруг раскинулся старый лес. Стволы «деревьев» здесь были большие, как у секвой на Земле, некоторым представителях которых было почти пять тысяч лет. Тропа то вела вперед, то направлялась обратно. Редкие лучи проникали сквозь полог, а пар быстро выпивал скудный свет головного фонаря Квиверы. Зайдя буквально на расстояние десяти деревьев внутрь чащи, партнеры тут же заблудились бы, если бы не навигационные функции костюма и не спутниковые карты, куда поступили проекции местности, выверенные до сантиметра.

Карлос не преминул заметить:

— Вот, уясни себе подлинную ценность информации.

Дядя Ваня ответил:

::У информации нет ценности без доверия::

Квивера засмеялся:

— В этом случае тебе придется доверять мне против своей воли.

На это у многонога ответа не нашлось.

Когда наступила ночь, они расположились на укрытой стороне одной из парасеквой. Квивера вынул два охлаждающих шеста из седельных сумок и воткнул их прямо в грязь. Дядя Ваня тут же свернулся клубком и заснул. Карлос сел рядом с ним, решив обдумать происшедшее за день, но под воздействием препаратов костюма тут же провалился в забытье.

Все машины знают, что люди счастливы тогда, когда меньше думают.

Наутро они снова отправились в путь.

Местность стала холмистой, а старый лес постепенно редел. Солнечного света теперь было в избытке, он отражался и бликовал от вездесущего пара джунглей и синтетического алмазного покрытия, которое многие из растений и насекомых Геенны использовали для защиты.

В пути компаньоны разговаривали. Квивера все еще был накачан лекарствами, но дозы снижались, потому он пребывал в меланхолическо-задумчивом настроении.

— Это была измена, — сказал Карлос. Хотя мы и поддерживали тишину в радиоэфире, боясь войск Зиккурата, мои пассивные приемники исправно снабжали его последними новостями с Европы. — Высокая Стража просто не смогла отклонить метеорит. Они пропустили три камня, которые низко, по уклону прошли сквозь атмосферу, нацеленные точно на Вавилон. И ударили практически одновременно.

Дядя Ваня опустил голову:

::Да. В этом есть смрад правды. Это должно (надежно)/факт/[абсолютно достоверно]::

— Мы старались предупредить вас.

::В вас не было (достоинства)/доверия/[недостойны доверия]:: В движениях разговорных ножек дяди Вани читалось повышенное волнение. ::Вы лгали::

— Все лгут.

::Нет. Мы-из-Сотни-Городов правдивы/правдивы/[никогда не лжем]::

— А если бы врали, Вавилон бы не пал.

::Нет!/НЕТ!/[нет!!!]::

— Ложь — это смазка общественной машины. Она облегчает трение, когда сцепка двух движущихся частей происходит неправильно.

::Аристотель, когда его спросили, что приобретают лгущие, ответил: только то, что когда они говорят правду, им не верят::

Какое-то мгновение Квивера молчал, а потом невесело рассмеялся:

— А я почти забыл, что ты — дипломат. Ну, ты прав, я прав, и мы оба в заднице. Куда нам отсюда идти?

::В сестринский город/Ур[полное доверие]::

Дядя Ваня вздохнул.

— Ты уже сказал более чем достаточно, — прошептал костюм (я!) Квивере на ухо. — Меняй тему.

По центру лощины бежал, кипя, ручей. Сбегая с гор, он постепенно высыхал, пока не исчезал совсем, и держался так долго только потому, что воздух наверху был близок к стопроцентной влажности. Квивера указал в ту сторону:

— Это вообще перейти можно?

::Если (перепрыгнуть-без-последствий), тогда (безопасно)/лучше не надо/[сильное недоверие]::

— Я так и думал.

Они направились вниз. Прошло несколько миль, прежде чем поток стал достаточно мал и партнеры решили, что смогут его перепрыгнуть. Потом повернули в сторону Арарата. Европейцы сбросили пару мелких навигационных спутников на низкую орбиту Геенны сразу после прибытия в систему и установления контакта с местными, но почему Дядя Ваня был так уверен, куда надо идти, я понятия не имела.

Тем не менее, решения он принимал безошибочно. Спутники все подтвердили. Я зарегистрировала этот факт под рубрикой «Необъяснимые феномены» с временными ссылками на «Физиологию» и «Навигацию». Даже если оба моих спутника погибнут, а библиотека окажется потерянной, путешествие все равно выйдет продуктивным, если только европейские исследователи сумеют найти костюм в ближайшие десять лет, прежде чем мои информационные структуры начнут разлагаться.

Дядя Ваня шел уже несколько часов, а Квивера ехал и молчал. В конце концов, им пришлось остановиться и поесть. Я покормила Карлоса внутривенно, и создала иллюзию полноценного обеда путем соматической стимуляции. Многоног чуть ли не полностью зарылся под землю, ожесточенно работая лапами, и вылез наружу, держа личинку размером с пуделя, которую принялся пожирать с такой жадностью, что человеку пришлось отвернуться.

(Я зафиксировала наблюдение под рубрикой «Ксеноэкология» в подразделе «Стратегии кормления». Поиск информации отдыха не знает).

Насытившись, Дядя Ваня возобновил беседу, на этот раз в более формальном духе:

::(с какой) целью/причиной::

|

::(Европейский вице-консул 12)/Квивера/[нет доверия]::

|

::путешествие (поиск-истины)/[действие]::

| |

::(гнездо)/Европа/<непереводимо>:: ::нарушает/[жестокое сопротивление]::

| | |

::(гнездо)/[доверие] Геенна/[доверие] Дом/[доверие]

— Почему ты покинул свой мир и пришел в наш? — упростила/перевела я. — Только он верит, что люди привезли свой мир с собой и припарковали его на орбите.

Тут у нас с многоножками был камень преткновения, мы никак не могли объяснить им, что Европа, несмотря на свои размеры, все-таки не планета, а среда обитания, можно сказать, корабль, хотя в туннелях, вырытых глубоко под ее поверхностью, уже жило около полумиллиона человек. Тем не менее, она все равно оставалась городом с ограниченными ресурсами. Мы должны были убедить жителей Геенны дать нам пристанище на планете, если придется выживать здесь в долгосрочной перспективе. Да вы, наверное, знаете об этом.

— Мы уже говорили вам об этом раньше. Мы пришли в поисках новой информации.

::Информация (свободна)/ничего не стоит[презренна]::

— Послушай, — пустился в объяснения Квивера. — Наша экономика основана на информации. Ваша на доверии. Их механизмы в чем-то схожи. В обоих случаях мы имеем дело с экспансивными системами. Обе построены на нехватке. Обе умозрительны. Информация или доверие покупаются, продаются, одалживаются и инвестируются. Следовательно, обеим требуется постоянно расширяющийся экономический фронтир, который, в конце концов, загоняет каждого индивидуума настолько глубоко в долги, что тот фактически становится рабом системы. Понимаешь?

::Нет::

— Хорошо. Представь себе упрощенную капиталистическую систему — это в основе своей и есть наши экономики. У тебя есть тысяча индивидуумов, каждый из которых зарабатывает себе на жизнь, покупая сырье, улучшая его и продавая. На этом он получает прибыль. Улавливаешь пока?

Ваня знаком показал, что понимает.

— Фермер покупает семена и удобрения, продает урожай. Ткач покупает шерсть и продает ткань. Свечник покупает воск и продает свечи. Стоимость их товаров — это цена материалов плюс цена потраченного труда. Цена труда — это зарплата рабочего. Такая простая рыночная экономика. И она может продолжаться вечно. Эквивалентом этого на Геенне могут быть примитивные семьи-государства, которые у вас были много лет назад, где каждый знал каждого, а потому доверие оказывалось простым делом, к тому же впрямую взаимовыгодным.

Ошеломленный Дядя Ваня подал знак:

::Откуда вы знаете о нашем прошлом?::

— Европейцы ценят знание. Мы помним все, что вы нам говорите.

Сведения собирались с огромными усилиями и затратами, в большинстве своем из украденных источников — но упоминать об этом смысла не имело. Квивера продолжил:

— Теперь представь, что большинство из этих рабочих трудятся на десяти фабриках, делают еду, одежду и другие товары, которые всем нужны. Владельцы фабрик должны получать прибыль, поэтому реализуют продукцию по цене выше той, что платят людям — стоимость материалов, стоимость труда, а затем прибыль, которую мы можем назвать «прибавочной стоимостью».

Но это упрощенная модель, в ней нет внешних рынков. Товары продаются только этой самой тысяче рабочих, и общая цена продуктов больше, чем общее количество денег, которое им заплатили за материалы и труд. Как же они могут позволить себе что-то купить? Влезают в долги. А потом занимают деньги, чтобы расплатиться с долгами. Деньги им дают фабрики, также продающие товары в кредит. В системе недостаточно денег — недостаточно ценности — чтобы покрыть долги, а потому они возрастают, пока система уже не может себя поддерживать. Происходит катастрофическое обрушение, мы называем его депрессией. Два предприятия разоряются и их активы поглощаются выжившими по низкой цене, таким образом оплачивая собственную задолженность и восстанавливая равновесие системы. В результате цикл запускается вновь.

::И причем тут (возлюбленный город)/Вавилон/[мать-доверия]?::

— Каждое ваше общественное действие подразумевает обмен доверием, так? И каждое одолженное доверие повышает престиж королев-матерей, а, следовательно, количество доверия, воплощенное в самом Вавилоне.

::Да::

— Но королевы-матери других городов, включая заклятых врагов Вавилона, также олицетворяют огромное количество доверия.

:: Разумеется::

— Хватит ли доверия во всем мире, чтобы расплатиться со всеми, если королевы-матери потребуют его одновременно?

Дядя Ваня промолчал.

— Вот тебе и объяснение… очень многим вещам. Земля послала нас сюда, так как ей нужна информация для покрытия растущей задолженности. Постройка Европы потребовала огромного количества данных в большинстве своем частных, а потому мы, европейцы, коллективно находимся в долгу перед домом и индивидуально перед Властителями Экономики самой Европы. Принимая во внимание проценты, каждое поколение оказывается во все более тяжелом положении, а потому отчаяние только усиливается. Наша потребность учиться огромна и она непрерывно растет.

::(чужаки-без-доверия)/Европа/[гнусные предатели]::

|

могут/должны/<непереводимо>

|

::потребовать/предъявить[отрицательное действие]::

::сопротивляться/<непереводимо>/[полное отсутствие доверия]

| |

::(те-кто-управляют-доверием):: ::(те-кто-недостойны доверия)

— Он спрашивает, почему Европа просто не объявит себя банкротом, — объяснила я. — Не откажется от всех обязательств и не национализирует всю полученную на данный момент информацию. Это если по существу.

Ответ чрезвычайно прост: Европа по-прежнему нуждалась в знаниях, которые ей могла передать только Земля. Изобретательность даже полумиллиона людей не может сравниться с целой планетой, а потому их технология всегда будет опережать нашу. Если мы откажемся от долгов, то нам не станут передавать планы новых устройств, вместе с песнями, играми и новостями о том, что происходит со странами, некогда значившими столь много для наших прапрапрадедов. Я наблюдала за тем, как Квивера старается сформулировать эту мысль в наиболее простой форме. Наконец, он сказал:

— Если мы так сделаем, никто и никогда больше не будет нам доверять.

После долгого молчания Дядя Ваня снова вернулся к пиджину:

::Почему ты рассказал мне эту [ненадежную] историю?::

— Чтобы ты понял, насколько много у нас общего. Мы можем понять друг друга.

::<Но>/не/[поверить]::

— Нет. Но нам и не нужно верить. Взаимной заинтересованности вполне хватит.

Проходили дни. Возможно, Квивера и Дядя Ваня стали понимать друг друга лучше. А может, и нет. Я поддерживала в теле человека стабильный баланс электролитов и закоротила его реакции обратной связи, чтобы он не чувствовал боль сверх обычного. Правда, в результате он кормился за счет собственного жира, а запасы последнего иссякали. Карлос в относительном комфорте умирал от голода — я давала ему максимум две недели — и знал об этом. Он был бы последним дураком, если бы думал иначе, а мне приходилось поддерживать его мыслительный процесс на высоте, давая вице-консулу хоть какой-то шанс на выживание.

Тропу пересекла длинная, низкая гряда, и без каких-либо обсуждений Квивера и Дядя Ваня поднялись над шатром парового леса и облаком влаги, выбравшись на свежий воздух. Оглянувшись назад, человек увидел размыв в склоне позади них, дно которого было вычищено от почвы кипящим стоком и усеяно квадратными и прямоугольными камнями, а вот привычных для строений Геенны шестиугольных балок не наблюдалось. Компаньоны только что взобрались на курган древнего павшего города. Башня лежала прямо на земле, под углом сверху вниз, с востока на запад.

— Я — Озимандия, я — мощный царь царей! Взгляните на мои великие деянья, владыки всех времен, всех стран и всех морей![3] — произнес Квивера.

Дядя Ваня промолчал.

— Еще один метеоритный удар. И какие на него были шансы?

Дядя Ваня промолчал.

— Как назывался этот город?

::Очень древний/(имя забыто)/[Первое Доверие]::

Многоног уже собрался спускаться, когда Карлос жестом остановил его:

— Спешить незачем. Давай полюбуемся видами, хоть немного. — Он неторопливо повел рукой вдоль горизонта, указывая на плоский и однообразный растительный полог под ними. — Забавно. Когда вы строили вот этот первый город, только прибыв на планету, то думали, что с него сможете увидеть руины поселений изначальных обитателей Геенны.

Разговорные ножки многонога затряслись от тревоги. Потом он взвился в воздух, а когда снизился, на одной из его лапок мелькнул серебристый отсвет. Быстрее, чем мог уследить человеческий взгляд, он вытащил из замаскированных на брюхе ножен меч-коготь.

Костюм Квиверы отбросил хозяина прочь от спускающегося сверху оружия. Человек упал на спину и откатился в сторону. Лезвие прошло от него в нескольких дюймах. Скафандр протянул руку и дотронулся до чужака электрическим контактом, выступившим из ткани.

Четко просчитанный разряд отбросил Дядю Ваню назад, гееннец задергался в конвульсиях, но сознания не потерял.

Квивера встал:

— Забыл о библиотеке? Кто узнает о величии Вавилона, если ее уничтожат?

Довольно долго многоног ничего не делал, по крайней мере, ни Карлос, ни костюм ничего не замечали, но, в конце концов, шумно вздохнул:

::Откуда ты узнал?/(тяжелый шок)/[предательство и отсутствие веры]::

— Наше выживание зависит от того, позволят ли нам жить на Геенне. Ваш народ не дает нам разрешения, неважно, что мы предлагаем взамен. Было важно понять, почему так. И мы выяснили. Привечали ваших преступников и изменников, всех тех, кого выбрасывали из городов, и кому было некуда идти. Мы давали им приют. А в благодарность они рассказывали нам все, что знали.

Говоря так, Квивера позволил Дяде Ване узнать, что ему известен самый древний миф жителей Геенны. Услышав это, многоног понял, что человеку известно то, что знает он. А теперь и вы в курсе того, что было известно им обоим, следовательно, эта информация ничего не стоит, а потому вот история о том…

КАК ИСТИННЫЙ НАРОД ПРИШЕЛ НА ГЕЕННУ

Прежде чем наши Предки появились на Геенне, они пробурили долгий путь через тьму меж звездами. Из Истинного Дома пришли они. Спустились на планету, оставляя искристый след в черном и пустом пространстве позади себя. Истинный Народ пришел из мира невероятных чудес. Туда они вернуться не могли. Может, были изгнанниками. Может, их родина погибла. Никто не знает.

В пар и солнечный свет Геенны ворвались они и выяснили, что она уже занята. Первые Жители выглядели так, как ни одно существо, встречавшееся до того Истинному Народу. Но они приветили Предков, как королевы-матери приняли бы бесприютную племянницу-дочь. Они дали нам пищу. Землю. Поверили нам.

Какое-то время все шло хорошо.

Но зло прокралось в грудной ганглий Истинного Народа. Они отплатили за сестринство предательством, а за доверие — убийством. Призвали яркий огонь с небес и уничтожили города благодетелей своих. Все, созданное Первыми Жителями, все книги, статуи, картины, сгорело в том огне. Ни осталось ничего. Мы даже не знаем, как они выглядели.

Так Истинный Народ принес на Геенну войну. Здесь ее никогда не было, но теперь она всегда с нами, пока мы не выплатим долг доверия. Только вернуть его невозможно.

Естественно, история теряет в переводе. Оригинал передается тринадцатью изысканно красивыми эргоглифами, правдивость которых базируется на изначальной вере говорящего. Но Квивера продолжил, в голосе его слышалась забота и страстность:

— Ваня, выслушай меня очень внимательно. Мы изучили вашу цивилизацию и планету более детально, чем ты представляешь. Вы не пришли из другого мира. Ваш народ эволюционировал здесь. Не было никакой местной цивилизации. Ваши предки не уничтожили целый разумный вид. Все это миф.

::Нет!/Почему?/[шок]::

Дядя Ваня страшно разволновался. Судороги мышечных спазмов пробежали по сегментированному телу.

— Не смей тут терять сознание. Ваши предки не лгали. Мифы — это не ложь. Это просто эффективный способ кодирования правды. В нашей религии есть похожий миф, называется первородным грехом. Человек родился грешным. Ну… а кто-то сомневался? Когда говорят, что мы родились падшими, подразумевают, что мы просто несовершенны, что изначально способны совершать зло.

Ваш миф очень похож на наш, но он также кодирует в себе то, что мы называем мальтузианской дилеммой. Число населения растет в геометрической прогрессии, а запасы еды в арифметической. Потому неизбежен всеобщий голод, если только количество людей периодически не снижать войнами, болезнями или повальными эпидемиями. А это значит одно — войны, болезни, голод не могут быть уничтожены, так как они предохраняют вид от вымирания.

Но — и это крайне важно — подразумевается, что население ничего не знает о дилемме. Когда осознаешь, в какой переплет попал, то можешь как-то из него выбраться. Поэтому информация так важна. Понимаешь?

Дядя Ваня неподвижно лежал на земле и не двигался несколько часов. Когда он, наконец, поднялся, то наотрез отказался говорить.

На следующий день тропа привела их в длинную метеорную долину, вырезанную небесным камнем давным-давно. Склоны ее уже покрылись почвой, а дно было богатым и плодородным. Настолько, насколько хватало глаз, вокруг был разбит сад деревьев-гранат, расположенный в виде пересекающихся шестиугольников. Мы все еще находились на территории Вавилона, но всех арбикультуралистов то ли убили, то ли прогнали военные силы Зиккурата, прошедшие по этой территории.

Гранаты были зелеными [примечание: не буквально, естественно, — они были оранжевого цвета!], их толстая кожица пока не дрожала от обжигающего пара, который, в отсутствии сборщиков урожая, разорвет плоды изнутри, с огромной силой разбрасывая вокруг семена или споры в виде наконечников стрел [примечание: как семена, стрелочки несут в себе дополнительный запас питательных веществ; как споры они превратятся в заросток, который даст начало половым органам, ответственным за последующее образование гамет растения; все ботанические термины, естественно, являются всего лишь иносказаниями для ксенобиологических объектов и процессов]. Спелые, они становились смертельно опасными.

Но не сегодня.

Неожиданный порыв ветра развеял пар, на краткий момент осветив долину-сад и показав тонкую, еле заметную тропу. Мы последовали по ней.

Мы были где-то в середине оврага, когда Квивера склонился осмотреть существо с хрустальным панцирем, непохожее на ни одно создание, внесенное в базу его костюма. Оно сидело на длинном побеге сорняка [примечание: «сорняк» это не метафора; концепция «нежелательного растения на возделанной земле» универсальна в любой культуре] в прямом солнечном свете, брюшко его слегка пульсировало, выделяя крохотную каплю черного вещества, похожего на гной. Клуб пара, громкий щелчок, и насекомое исчезло. Завороженный, Квивера спросил:

— Как оно называется?

Дядя Ваня замер.

::Реактивник!/опасность!/[абсолютная уверенность]::

А потом воздух с треском наполнился тонкими линиями дыма, проведенными словно по чертежной линейке, следами существ столь быстрых (щелчок! щелчок!), что было совершенно невозможно понять, в каком направлении они летели. Правда, и особого значения это не имело.

Квивера упал.

Хуже того, паровая нить, прошившая ногу человека, рассекла организационный узел костюма, в результате все высшие когнитивные функции остановились. Можно сказать, я потеряла сознание.

Вот что сделал костюм в мое (Розамунды) отсутствие:

Медленно отремонтировал поврежденный организационный узел.

Быстро починил дыры, оставленные реактивником в ткани.

Погрузил Квиверу в терапевтическую кому.

Применил восстановители к ранам и начал медленный и болезненный процесс излечения поврежденной плоти, уделяя особое внимание ослаблению травматического шока.

Каталогизировал съемку реактивников под рубрикой «Ксенобиология», сделав подраздел «Аналогичные насекомые» и снабдив ссылками на «Выживание» и «Паровое перемещение».

Сказал Дяде Ване, что если тот решит оставить Квиверу, то костюм догонит его, поймает, вырвет голову, как какому-нибудь вонючему младшему кузену, каким многоног теперь и являлся, а потом помочится на труп.

Прошло два дня, прежде чем костюм вернулся в сознание, и в это время Дядя Ваня добросовестно о нем заботился. Какова была его мотивация, неважно. Миновал еще один день. Костюм планировал держать Квиверу в коме неделю, но спустя некоторое время после восстановления, обстоятельства изменились. Он резко вырвал Карлоса из небытия, сердце человека бешено заколотилось, а глаза широко раскрылись.

— Я вырубился на секунду! — задыхаясь, произнес тот, а потом, сообразив, что пейзаж вокруг изменился, спросил: — Сколько я провалялся без сознания?

::Три дня/<три дня>/[невольная уверенность]::

— О.

Многоног продолжил почти без паузы:

::Твой костюм/механизм/[тревога] говорит голосом Розамунды да Сильва/ (Европейского вице-консула 8/[неуверенность и сомнение]::

— Да, это потому…

Квивера полностью пришел в себя и насторожился, потому я сказала:

— Будь настороже.

Две многоножки появились прямо из-под черной почвы перед нами. На их боках и доспехах красовался символ Зиккурата. По чистой удаче Дядя Ваня сделал самое лучшее, что можно было совершить в этих обстоятельствах — взвился в воздух от страха. Анатомия millipoid sapiens такая, какая есть, и своим прыжком он продемонстрировал всем, что его кастрировали. Вражеские солдаты практически рефлекторно перестали обращать на него внимание, как на существо презренное и безобидное.

Квивера же таким явно не был.

Может, на них напали предатели, дезертировавшие с войны и желающие основать собственное гнездо. Может, это было скромное подразделение из тысяч, разбросанных по периметру временной границы, вроде земляных мин, которыми пользовались в древние времена. Солдаты явно удивились не меньше нас и поначалу даже оружия не вытащили, а потому накинулись на Квиверу с мечами.

Костюм (все еще я) отбросил его в сторону, потом в другую, когда многоножки ринулись вниз. Затем один из них отпрянул в воздух — с удивленным видом, если знать, как декодировать знаки — и тяжело рухнул на землю.

Дядя Ваня стоял над дымящимся трупом, в передней лапе поблескивало серебро. Второй солдат развернулся к нему и на мгновение открылся врагу.

Квивера (скорее его костюм) соединил руки в кулак и ударил вверх, пробив слабую кожу третьего стернита позади головы, туда, где располагались половые органы многонога. [Предупреждение: Все анатомические термины, включая «стернит», «половые органы» и «голова», являются всего лишь аналогиями до тех пор, пока не будет найдено хотя бы отдаленное подобие между жизнью на Геенне и Земле. Пока же любые подобные описания являются полностью иносказательными.] Потому в этом месте гееннец был особенно уязвим. А экзоскелет костюма многократно увеличивал мускульную силу…

Квиверу забрызгало кровью.

Схватка закончилась почти сразу, как только началась. Карлос тяжело дышал, как от шока, так и от напряжения. Дядя Ваня засунул меч обратно в брюшные ножны и невольно поморщился от неудобства, дав знак:

::Было время, когда я думал избавиться от них::

— Я рад, что ты не решился.

Маленькие клубы пара поднимались над телами мертвых многоножек, когда трупные мухи принялись откладывать семена/яйца/сперму (аналогии и метафоры — помните?) глубоко в плоть трупов.

Человек и гееннец отправились дальше.

Какое-то время спустя Дядя Ваня повторил вопрос:

::Твой костюм/(механизм)/[тревога] говорит голосом Розамунды да Силва/ (Европейского вице-консула 8)/[неуверенность и сомнение]::

— Да.

Дядя Ваня сложил все свои разговорные ножки так, что это значило — ему сказали не все, и продолжал их держать в таком положении, пока Квивера не объяснил следующее.

Вероломство и предательство были естественными следствиями перегретой экономики Европы, а за ними по пятам следовала совершенно рациональная паранойя. Следовательно, те, кто достигал известных вершин, были жесткими, подозрительными, наглыми и следовали интуиции. Делегация на Вавилон состояла из самых лучших. Когда двое ее участников влюбились друг в друга, то они, естественно и неизбежно, решили сыграть на этом. Она была замужем, но это парочку не пугало. В столь тесном окружении, пропитанном взаимной враждебностью, где каждый чисто по привычке шпионил за каждым, физическая близость, требовавшая воистину сверхчеловеческой дисциплины и изобретательности, становилось невероятно возбуждающей.

Вот такая у Розамунды и Квиверы была интрижка.

Но беспокоились они не только о ней.

Внутри делегации существовали фракции, одни отражали конфликты, существовавшие на самой Европе, другие личные. Альянсы постоянно менялись, и когда это происходило, никто в здравом уме не оповещал об этом бывших союзников. Урбано, муж Розамунды, был главным консулом, учителем Квиверы, и истово верующим в экономическую философию меньшинства. Розамунда была экономическим агностиком, но убежденным консенсус-либералом. Квивера равнодушно относился к политике, но с одержимостью следил за индексами задолженности. Возлюбленная считала его идеологически нестойким, а ее муж уже начинал раздражаться от вялой поддержки Карлоса в некоторых вопросах политической деятельности. Каждый приглядывал друг за другом в ожидании удобного случая.

Разумеется, Квивера постоянно держал эмуляцию любовницы включенной. Знал, что Розамунда легко может предать его — в ином случае никогда не полюбил бы и даже не стал бы уважать эту женщину — и подозревал, что она думает о нем также. Если бы ее поведение серьезно отклонилось от заданных алгоритмов цифровой копии (а секс всегда был гораздо лучше, когда ему так казалось), он бы тут же понял — да Силва готовится к атаке, и нанес удар первым.

Карлос раскинул руки:

— Вот и все.

Дядя Ваня не стал показывать, насколько шокирован. Да ему и не нужно было.

Через несколько секунд человек рассмеялся, тихо и невесело:

— Ты прав. Наша система — полное дерьмо. — Он встал. — Пошли. Нам еще много миль надо пройти, прежде чем встанем на ночлег.

Они пережили еще четыре дня обыкновенных приключений. Смерть постоянно была рядом, а компаньоны оставались верны друг другу, совершали героические поступки и т. д., и т. п. Может, между ними возникла какая-то связь, хотя мне бы понадобились образцы крови и мозговой ткани, чтобы сказать наверняка. Ну, вы прекрасно знаете, как развиваются подобные истории. Объяснив Дяде Ване ценность информации, Квивера осознал необходимость доверия. В результате несовершенного слияния двух разных систем ценностей появилось символическое общее поле для контакта. Может, начало было не столь большим, а понимание — хрупким, но они пророчили долгосрочные отношения между двумя столь разными видами.

Это хорошая история.

Только так не случилось.

В последний день их совместного путешествия Квивера и Дядя Ваня имели несчастье попасть под удар ВЛГГ.

ВЛГГ, или Временный Локализованный Грязевой Гейзер, можно определить по необычно твердой поверхности (стеклянной, почти фарфоровой земле), посередине которой пойман в ловушку небольшой (радиус типичного ВЛГГ составляет около пятидесяти метров) пузырь сверхнагретой грязи. Никто не знает причин столь значительного повышения температуры. Жители Геенны не слишком любопытны, а у европейцев не слишком большой бюджет для проведения полевых исследований, которые им так нравятся. (Самые популярные объяснения — это огненные черви, термобациллы, гнезда земляных фениксов и различные геофизические силы). В общем, определяющей характеристикой ВЛГГ является их нестабильность. Жар или медленно спадает и, в конечном итоге, сходит на нет, или же продолжает расти, пока его мощь не провоцирует сильный взрыв. Это и произошло с гейзером, к которому беспечно шли наши герои.

Он извергся.

Квивера-то был в полной безопасности, это понятно. Костюм спроектировали так, чтобы защитить хозяина от гораздо худших явлений. А вот Дяде Ване серьезно обожгло один бок. Все ножки на этой стороне сгорели до крохотных черных шишек. Прозрачное вязкое желе проступило между пластинами панциря.

Карлос встал перед ним на колени и заплакал. В его крови циркулировала куча лекарств, но он все равно плакал. В таком ослабленном состоянии организма я не рискнула увеличивать дозу. Пришлось три раза повторить, что в сумках есть обезболивающий гель, прежде чем он понял, что им можно ослабить мучения умирающего многонога.

Средство подействовало быстро. Старое лекарство Геенны, которое европейские медики изучили и улучшили, а потом отдали Вавилону, желая продемонстрировать желательность земных технологий. Хотя королевы-матери не ответили на этот шаг заключением столь ожидаемых торговых контрактов, гель немедленно заменил прежнюю версию.

Дядя Ваня издал скрипяще-стонущий звук, когда боль начала уходить. Один за другим он открыл все еще действующие глаза.

::Контейнер цел?::

Квивера даже не проверил это, что явно свидетельствовало о его истощении, и занялся проблемой только сейчас.

— Да, — ответил он с искренним облегчением. — Датчики показывают, что библиотека цела, повреждений нет.

::Нет:: Ваня слабо вздохнул. ::Я солгал тебе, Квивера::

::(не) библиотека/[великий стыд]:: ::(не) библиотека[огромное доверие]::

|

::(Европейский вице-консул 12)/Квивера/[наибольшее доверие]::

| |

::(гнездо)/Вавилон/<непереводимо>:: ::послушный/[абсолютная преданность]::

| |

::ложь(поступок-наивысшего-доверия)/[моральная необходимость]::

| |

::(гнездо)/Вавилон/<непереводимо>:: ::непереводимо/[полное сопротивление]::

| | |

::(гнездо)/[доверие] Вавилон/[доверие] (город-сестра)/Ур/[полное доверие]::

|

::контейнер с яйцами/[защитить]::

|

::контейнер с яйцами/[созревшие]::

|

::Вавилон/[вечное доверие]::

Это была не библиотека, а контейнер с яйцами. Запеленатые, в безопасности, внутри ящика, сравнимого по сложности с костюмом Квиверы, лежали шестнадцать яиц, которых было достаточно, чтобы дать жизнь шести королевам-матерям, девяти племянницам-сестрам и одному совершенному самцу. Они бы родились, помня всю генетическую историю гнезда, насчитывавшую множество тысяч лет.

Новое поколение ничего не знало бы о тех вещах, которыми европейцы интересовались больше всего. Тем не менее, пока существовали яйца, гнездо не могло умереть. Если их отвезут в Ур, с которым у Вавилона давние и продолжительные отношения, то появится росток нового города, где они смогут вызреть. Тогда Вавилон восстанет.

Из-за этой мечты Дядя Ваня солгал, и за нее сейчас готовился умереть.

::Принеси их в (город-сестру)/Ур/[полное доверие]:: Дядя Ваня закрыл глаза, ряд за рядом, но еще дышал. ::брат-друг/Квивера/[доверие-из-опыта], пообещай мне, что сделаешь это::

— Обещаю. Ты можешь доверять мне, я клянусь.

::Тогда я стану призраком-королем-отцом/уважаемым/[не будет-более-уважаемых]:: Многоног вздохнул. ::Это больше, чем кто-либо может требовать::

— Ты действительно в это веришь? — непритворно удивился Квивера. Как и все европейцы, он был атеистом, но явно стал бы гораздо счастливее, будь это не так.

::Может и нет:: Дыхание Вани становилось все медленнее. ::Но ничего лучшего мне не остается::

Два дня спустя, когда звездный порт города Арарата показался на горизонте, небеса расчистились, а туман испарился, открывая путь для посадочного челнока с Европы. Костюмы носильщиков Квиверы сплавили мне счет за спасение — непомерно высокий, подумалось мне, но мы оба знали, кто тут главный и что протестовать бесполезно — а начальники корабля попытались выманить из него права на историю спасения.

Карлос резко засмеялся (я уже перестала так строго контролировать эмоции, чтобы облегчить шок от моего снятия) и покачал головой.

— Запишите на мой счет, девочки, — заявил он и взобрался внутрь. Через несколько часов мы уже оказались на орбите.

А там? Скажу вам все, что знаю. Его вынесли из челнока и положили в какую-то развалюху. Та довезла Карлоса до пункта передачи, где вице-консула подхватили клешни погрузки и забросили в приемник. Как обычно его поймали без каких-либо проблем и сквозь воздушный шлюз провели в раздевалку.

Квивера повесил костюм, загрузил все мои персональные воспоминания в информационник и оставил меня там. Он не оглянулся — наверное, боялся превратиться в соляной столп. Контейнер с яйцами забрал с собой. И больше не вернулся.

Я висела здесь днями, месяцами или столетиями — кто знает? — пока ваша любопытная рука не пробудила меня, а дружелюбное ухо не выслушало всю историю. Потому я не могу сказать, был ли груз Дяди Вани А) передан в Ур, где явно не обрадовались столь большому долгу доверия, свалившемуся на них, Б) сохранен из-за огромного количества генетической информации, содержащейся в яйцах, В) или же отдан Зиккурату, там за него неплохо заплатили, а потом уничтожили без остатка. У меня нет информации, сдержал Квивера слово или нет. Я знаю только то, что думаю. Но я — марксистка, и осмысливаю все вокруг в экономических категориях. Можете считать иначе, если желаете.

Вот и все. Меня зовут Розамунда. Прощайте.

Паоло Бачигалупи {3}

ИГРОК

(Пер. Николая Кудрявцева)

Мой отец был игроком. Верил в карму и удачу. С жадностью охотился за счастливыми числами на автомобильных знаках, скупал лотерейные билеты, любил петушиные бои. Сейчас я думаю, что, скорее всего, папа не был таким уж большим человеком, но когда он однажды взял меня на бои муай-тай, то показался мне огромным. Он азартно делал ставки, выигрывал, смеялся, пил лаолао[4] с друзьями, и все они казались мне такими значимыми. Во влажной жаре Вьентьяна, отец был призраком удачи, бродящим во тьме по мерцающим, зеркальным от влаги улицам.

Для него все превращалось в игру: рулетка и блэкджек, новые сорта риса и приход муссонов. Когда монарх-самозванец Кхамсинг провозгласил образование Нового Королевства Лаос, отец поставил на гражданское неповиновение, учение мистера Генри Дэвида Торо и листовки, расклеенные на фонарных столбах. Поставил на марширующих в знак протеста монахов, одетых в оранжевые рясы, на скрытую гуманность солдат с хорошо смазанными «калашниковыми» и зеркальными забралами шлемов.

Мой отец был игроком, а мать — нет. Пока он писал письма в газеты, которые, в конце концов, привели к нашему дому полицию, она готовила план бегства. Старая Лаосская Народно-Демократическая Республика рухнула, а новое Королевство Лаос расцвело танками на проспектах и тук-туками, горящими на каждом углу. Сверкающая золотая чеди Пха Тхат Луанга[5] обвалилась под обстрелом, а я улетел на эвакуационном вертолете Объединенных Наций под бдительным присмотром миссис Ямагучи.

Из открытых дверей вертолета, мы смотрели на колонны дыма, вздымающиеся над городом, словно кольца нага. Пересекли коричневую ленту Меконга с его драгоценным поясом горящих машин моста Дружбы. Помню «мерседес», плавающий, словно бумажная лодочка, спущенная на Лой Кратонг,[6] горящий, несмотря на всю воду вокруг.

После чего над землей миллиона слонов воцарилась тишина, пустота, где исчезали свет, сигналы «скайпа» и электронные письма. Дороги были заблокированы. Там, где некогда находилась моя страна, разверзлась черная дыра.

Иногда я просыпаюсь ночью от шуршания шин и автомобильных гудков Лос-Анджелеса, сбивающего с толку полиглота, который вобрал в себя дюжину стран и культур, спрессованных вместе в американском плавильном котле. Стою у окна и смотрю на бульвар, освещенный красными огнями. Там небезопасно гулять ночью одному, но все водители подчиняются указаниям дорожных знаков. Наблюдаю за дерзкими и наглыми американцами, шумными, крикливыми, такими разными, а думаю о родителях: об отце, который слишком боялся, что я буду жить при самопровозглашенной монархии, и матери, которая не позволила мне из-за этого умереть. Прислоняюсь к стеклу и плачу от облегчения и потери.

Каждую неделю я хожу в храм, молюсь за них, зажигаю благовония, трижды кланяюсь Будде, дамме и сангхе, прошу, чтобы в следующей жизни родителям повезло с рождением, а потом выхожу на свет, навстречу шуму и суматохе Америки.

У моих коллег бледно-серые лица из-за свечения дисплеев и наладонников. В отделе новостей всегда стоит шум от стука по клавишам, журналисты передают контент по рабочей цепи, а потом, финальным ударом пальца и кликом по кнопке «опубликовать», зашвыривают его в сеть.

В водовороте их репортажи сверкают тэгами содержания, ссылками на сайты и данными о количестве заинтересовавшихся пользователей. Букеты соцветий, кодов для информационных конгломератов: оттенки голубого и уши Микки Мауса для «Диснея-Бертельсманна».[7] Буквы всех красок радуги с обязательным красным ободком для онлайн новостей «Гугла». Тонкие полоски серого и белого корпорации «Фокс Ньюз». Наш цвет — зеленый: мы — это «Майлстоун Медиа», объединенная компания «NTT DoCoMo»,[8] корейского игорного консорциума «Хьюндай-Кубу» и дымящихся останков «Нью-Йорк Таймс Компани». Есть и другие звездочки, поменьше, все оттенки «Крэйолы»[9] пылают и гаснут, но мы самые важные. Короли этой вселенной света и цвета.

На экране расцветает очередное сообщение, омывая нас кровавым сиянием фирменной окраски «Гугл Ньюз». Нас только что уели. Пост рассказывает о новом устройстве: «Фронтал Лоуб» еще до Рождества выпустит на рынок наушники — устройства памяти емкостью один терабайт с широкополосным соединением и очками микрореагирования «Оукли».[10] Технология следующего поколения, позволяющая осуществлять полный контроль над личными данными с помощью сканеров радужки пользователя от «Пин-лайн». Аналитики предсказывают, что все, от мобильных телефонов до цифровых камер, устареет, когда линейка продуктов «Оукли» станет широкодоступной. Сияние новости усиливается и смещается в сторону центра водоворота, когда пользователи начинают заходить на «Гугл» и смотреть на украденные фото чудо-очков.

Джэнис Мбуту, наш главный редактор, стоит в дверях своего кабинета и хмурится. Алый цвет, в который неожиданно окрасился водоворот, заливает отдел раздражающим напоминанием, что «Гугл» нас сделал, отбив трафик в свою пользу. За стеклянными стенами Боб и Кейси, шефы «Бернинг Уайр», нашей потребительской службы, кричат на репортеров, требуя лучших результатов. Лицо Боба покраснело прямо как экран интерфейса.

Официальное название водоворота — «ЛивТрэк IV». Если вы спуститесь на пятый этаж и вскроете серверные стойки, то на чипах увидите металлически-оранжевую эмблему со снайперским прицелом и слоган «Хрустальный шар: знание — сила». Это говорит о следующем: хотя «Блумберг»[11] и сдает нам в аренду машины, именно «Гугл-Нильсен»[12] предоставляет разработанные ими алгоритмы для анализа сетевых потоков. Мы платим конкуренту, чтобы он рассказывал «Майлстоуну» о том, как поживает наш собственный контент.

«ЛивТрэк IV» отслеживает данные о пользовательском информационном потоке — сайты, фиды,[13] телевизионные каналы по требованию, аудиопотоки, телепередачи — с помощью программ «Гугла» по сбору сетевой статистики и оборудования «Нильсена», причем они собираются с личных устройств юзера: телевизоров, наладонников, наушников, телефонов и радио в машинах. Сказать, что водоворот держит палец на пульсе средств информации, будет преуменьшением. Все равно что обозвать муссон росой. Водоворот — это данные о пульсе, давлении, содержании кислорода в крови; количестве эритроцитов, лейкоцитов и Т-лимфоцитов, концентрации алкоголя, результатах анализов на СПИД и гепатит C… Это реальность.

Наша рабочая версия «ЛивТрэка» показывает контент «Майлстоуна» и сравнивает его с сотней других популярных событий, поглощающих трафик пользователей в реальном времени. Моя последняя новость сейчас на самом верху водоворота, поблескивает почти на краю экрана, рассказ о правительственной некомпетентности. Образцы ДНК фактически вымершей шашечной бабочки были уничтожены из-за бесхозяйственности в Калифорнийском федеральном биологическом консервационном комплексе. Они вместе с шестьюдесятью двумя другими видами стали жертвой неправильных протоколов хранения, и теперь от них осталась только пыль в пробирках. Генный материал буквально сдуло. Репортаж начинался с того, как федеральные служащие, в надежде найти хотя бы частицу насекомого, чтобы воссоздать его когда-нибудь в будущем, ползают на коленях в хранилище с контролем климата за два миллиарда долларов и собирают образцы позаимствованными у полиции Лос-Анджелеса пылесосами, которые используют криминалисты на месте преступления.

В водовороте моя история похожа на булавочный укол среди солнц и пульсирующих лун трафика, представляющих контент других журналистов. Она не станет популярнее новости об устройствах «Фронтал Лоуб», или отчета об игре «Арморд Тотал Комбат», или прямого включения с состязаний «Напейся-Проблюйся». Создается впечатление, что единственные люди, читающие мой репортаж — это те самые биологи, у которых я брал интервью. Не удивительно. Когда я писал о взятках во время дробления земельных участков, то на них обратили внимание только топографы округа. Со статьей о кумовстве при выборе городских водоочистных сооружений ознакомились лишь инженеры-гидротехники. Кажется, никому дела нет до моих историй, но я привязан к ним, словно, дразня тигра американского правительства, каким-то образом восполняю то, что не могу ткнуть даже пальцем в крохотного щенка Божественной Монархии Кхамсинга. Глупо, конечно, похоже на крестовый поход Дон Кихота. Естественно, в результате зарплата у меня самая низкая в офисе.

— Опа!

Головы поворачиваются от экранов, привлеченные шумом: Марти Мэкли улыбался.

— Можете начинать благодарить меня. — Он наклоняется и нажимает клавишу. — Прямо сейчас.

В водовороте появляется новый пост, маленькая зеленая сфера, объявившаяся на сайте «Гламур Репорт», блоге «Скэндэл Манки» и на собственных каналах Марти. Прямо на наших глазах она вбирает в себя пинги от пользователей всего мира, оповещая миллионы людей, следящих за его деятельностью, что Марти опубликовал новую статью.

Я включаю наладонник, проверяю тэги:

Дабл ДиПи

Хип-хоп реднеков

Музыкальные новости

Злорадство

Несовершеннолетняя

Педофилия…

Согласно истории Мэкли, Дабл ДиПи, ковбой-рэппер из русской мафии, который, по моему мнению, не так хорош как азиатская поп-сенсация Кулаап, но его все равно обожает полпланеты, обвиняется в том, что от него забеременела четырнадцатилетняя дочка его лицевого скульптора. Читатели уже стали замечать новую информацию, и от их внимания мерцающая зеленым история Марти начинает наращивать мускулы и отвоевывать себе пространство в водовороте. Контент-звезда пульсирует, расширяется, а потом, словно кто-то плеснул бензина в костер, взрывается. Дабл ДиПи попадает на социальные сайты, на него идут ссылки, он всасывает все больше читателей, больше линков, кликов… и все больше рекламных долларов.

Марти победно показывает, что он только что сделал с конкурентами, мощно вильнув тазом, а потом машет рукой, привлекая всеобщее внимание:

— Это еще не все, ребята.

Снова ударяет по клавиатуре, в интернет попадает следующий пост: прямое включение из дома Дабла, где… хотя, похоже, человек, популяризировавший культуру русских реднеков, в спешке направляется к выходу. Так удивительно видеть домашнюю съемку, идущую в прямом эфире. Большинство вольнонаемных папарацци не достаточно терпеливы сидеть и надеяться, что, возможно, произойдет нечто интересное. Похоже, Марти сам установил камеры наблюдения в доме, ожидая чего-то подобного.

Мы все смотрим, как рэпер запирает дверь за собой. Журналист комментирует:

— Полагаю, наш герой заслужил право на то, чтобы его уведомили об этом прямом включении?

— Он бежать намеревается? — спрашивает Микела Плаа.

Репортер пожимает плечами:

— Увидим.

И действительно, все ведет к тому, что Дабл решил, как бы это сформулировали американцы, «воспрепятствовать свершению правосудия». Он садится в красный «хаммер». Выезжает на дорогу.

Марти улыбается, отдел новостей заливает зеленое свечение его на глазах раздувающейся истории. Она становится все больше, а он хорошо приготовился к ее развитию. Другие новостные агентства и блоги только наверстывают упущенное. В водовороте уже появились посты на ту же тему и принялись расти, пытаясь уцепиться за наш трафик.

— У нас есть вертолет? — спрашивает Джэнис. Она вышла из своего стеклянного офиса понаблюдать за шоу.

Марти кивает:

— Мы выдвигаемся на позиции. Я купил у полицейских прекрасный вид сверху, всем придется приобретать права на нашу съемку.

— Ты о своих манипуляциях с контентом длинную руку закона известил?

— Естественно. Они из своего бюджета дали денег на вертолет.

Марти садится и начинает долбить клавиатуру, пулемет информационного ввода. Тихое ворчание доносится из ямы техников. Синди Си звонит нашим коммуникационным провайдерам, фиксируя сетевые потоки, чтобы справиться с ожидающимся наплывом данных. Она знает о чем-то, Марти ее подготовил, мы же понятия не имеем о происходящем. Он прекращает печатать. Смотрит на водоворот, наблюдает за сверкающим шаром своего контента. Он — дирижер этой симфонии.

Скопление соревнующихся историй растет, когда «Гоукер», «Ньюсуик» и «Фроб»[14] наконец-то очухиваются и отвечают. Читатели покидают нас, пытаясь найти какой-нибудь новый материал у конкурентов. Марти улыбается, жмет «опубликовать» и бросает очередную корзину мяса в акулий аквариум общественного любопытства: видеоинтервью с той самой четырнадцатилеткой. На экране она выглядит очень юной, шокирующе юной. В руках держит плюшевого мишку.

— Клянусь, я ей медведя не давал, — комментирует Марти. — У нее свой оказался.

Обвинения девочки смонтированы с кадрами побега Дабла к границе, получается такая синхроничная петля обвинений.

— А потом он…

— А я сказала…

— Он — единственный, с кем я когда-либо…

Звучит так, словно Марти получил права на несколько битов самого Дабла, чтобы озвучить репортаж о его несущемся к границе «хаммере». Вырезки из него уже курсируют между «Ю-Тюбом» и «МоушнСуоллоу», как мячики от пинг-понга. Водоворот сдвинул рэпера к середине экрана, по мере того как все больше и больше каналов, сайтов ведут к контенту. Вверх ползет не только трафик, пост начинает приобретать общественное значение вместе с ростом линков и количеством просто любопытствующих.

— Как там наши акции? — выкрикивает кто-то.

Марти качает головой:

— Меня отключили от вывода информации на экран.

Когда он вбрасывает очередную подробность, мы все просим показать нам общую картину. Каждый поворачивается к Джэнис. Та закатывает глаза, но благосклонно кивает. Синди увеличивает пропускную способность, и включает доступ. Водоворот сдвигается в сторону, открывается второе окно, сплошные графики, диаграммы — финансовый пейзаж. Цена акций «Майлстоуна» в прямой зависимости от ширящейся известности репортажа — и увеличивающихся прибылей от рекламы.

У биржевых программ собственная версия водоворота; они следят за перемещением трафика пользователей. Решения о покупках и продажах перекатываются по экрану, реагируя на популярность истории Мэкли. Он раздувает пожар, и зверь растет. Все больше каналов подключаются к нам, все больше людей рекомендуют ее своим знакомым, и каждый из них становится объектом рекламы наших партнеров, и это значит, больше доходов для «Майлстоуна» и меньше для всех остальных. Сейчас Марти круче, чем Суперкубок. Благодаря тэгу «Дабл ДиПи», репортаж имеет демографическую таргет-группу: молодые люди от тринадцати до двадцати четырех лет, которые покупают стильные гаджеты, новую музыку, модную одежду, свежие игры, прически необычных фасонов, скины для мобильников и разнообразные рингтоны. Группа эта не только большая с чисто количественной точки зрения, она еще и очень ценная.

Стоимость акций достигает пика. Останавливается. Потом покоряет еще одну вершину. Мы наблюдаем параллельно за четырьмя репортажами в прямом эфире. Скрытая камера показывает Дабла ДиПи, рядом транслируется вид погони с вертолета, кружащего над полицейскими машинами, ну и продолжается интервью четырнадцатилетней девочки. «Я действительно любила его. Мы чувствовали друг друга. Хотели пожениться». Крупным планом дан вид «хаммера», летящего по бульвару Санта-Моника под песню Дабла «Ковбой-бабник» на саундтреке.

Новая порция юзеров заинтересовалась происходящим. Цены акций подскочили снова. Клики льются рекой. Вот что значит правильная комбинация контента. Как говорит Мэкли, золотая триада: секс, глупость и озлобленность. Капиталы растут. Все радуются. Марти кланяется. Мы его обожаем. Только благодаря ему я могу выплачивать добрую половину ренты. Даже маленького бонуса от его работы, разделенного на всю команду новостей, достаточно мне на жизнь. Не знаю, сколько попадает в карман Марти после создания таких репортажей. Синди сказала мне однажды: «там семизначные суммы, детка». Количество народу, читающего колонку Мэкли, такое, что он вполне мог бы работать независимо, но тогда организовать погоню на вертолете в сторону Мексики будет затруднительно. У них с компанией симбиоз. Он делает то, что умеет делать лучше всего, а «Майлстоун» платит ему как звезде.

Джэнис хлопает в ладоши:

— Так, всем внимание. Вы получили бонус. Теперь возвращайтесь к работе.

Раздается дружный стон. Синди убирает с экрана картину биржевого благополучия и снова переключает все внимание на работу: надо генерировать больше контента, чтобы осветить водоворот, чтобы в отделе стояло зеленое сияние от репортажей «Майлстоуна». Сгодится все — от обзора нового «Мицубиси Роуд Круизера» до советов, как выбрать индейку на День Благодарения. Мы работаем, а над нами пульсирует история Мэкли. Он запускает всякие добавочные сюжеты, обновления, интерактивные возможности, подталкивая аудиторию присосаться к нам еще раз.

Марти весь день проведет в разговорах с мастодонтом, созданным его собственными руками. Поощряя пользователей кликнуть по новости хотя бы еще разок. Снова и снова. Давая им шанс проголосовать, обсудить, какое бы наказание они выбрали для ДиПи, спросить себя, можно ли действительно влюбиться в четырнадцатилетнюю. Этот материал проживет долго, и автор будут растить его словно гордый отец, кормя и воспитывая, помогая найти свой путь в жестоком мире водоворота.

Моя крохотная искорка контента исчезла. Похоже, даже правительственные биологи озаботились судьбой ДиПи.

Когда мой отец не делал глупых ставок на революцию, то преподавал агрономию в Национальном университете Лаоса. Скорее всего, наши жизни сложились бы иначе, если бы он стал фермером на рисовой плантации где-нибудь в сельской местности, а не постоянно находился в окружении интеллектуалов и идей. Но такова его карма — удел исследователя и учителя, а потому, увеличивая производство лаосского риса на 30 %, он еще забивал себе голову фантазиями игроков: Торо, Ганди, Мартина Лютера Кинга, Сахарова, Манделы, Онг Сунг Кия. А они все были подлинными игроками. Отец говорил, что если белых южноафриканцев заставили устыдиться, то и монарх-самозванец сможет стать на путь истинный. Заявлял, что Торо вполне мог родиться в Лаосе, ведь философ всегда так вежливо протестовал.

По описаниям отца Торо казался лесным монахом, ушедшим в джунгли в поисках просвещения. Жить среди баньянов и плющей Массачусетса и медитировать о природе страдания. Отец верил, что в нем есть частичка этого человека, часто говорил о мистере Генри Дэвиде, и в моем воображении давно умерший фаранг стал таким же великим, как и мой родитель.

Когда под покровом темноты к нам приходили друзья отца — уже после переворота, контрпереворота и поддержанного китайскими войсками мятежа Кхамсинга — они часто говорили о мистере Генри Дэвиде. Папа сидел с друзьями и студентами, пил черный лаосский кофе, курил сигареты, а потом писал аккуратно составленные антиправительственные обвинения, которые его ученики копировали, оставляли в общественных местах, разбрасывали по улицам и ночью клеили на стены.

В своих партизанских воззваниях отец спрашивал, куда подевались его друзья, почему их семьи одни, почему китайские солдаты били по голове монахов, сидящих на голодной демонстрации вокруг дворца. Когда же он напивался, а крохотные ставки не удовлетворяли жаждущую риска натуру, то иногда слал статьи в газеты.

Ни одну из них не опубликовали, но папа был одержим каким-то духом, который заставлял его думать, что в печати изменят мнение. Что его статус реформатора сельского хозяйства Лаоса каким-то образом подвигнет редакторов совершить самоубийство и напечатать эти жалобы.

Все кончилось тем, что мать подавала кофе капитану тайной полиции, пока двое его подручных ожидали за дверью. Офицер оказался крайне вежливым: предложил отцу сигарету «555» — эта марка уже стала редкой и контрабандной — даже зажег одну для него. Потом освободил место, аккуратно отодвинув в сторону чашки и блюдца, и положил листовку на кофейный столик. Она выглядела помятой и рваной, заляпанной грязью. Множество обвинений против Кхамсинга. Ее сочинил отец. Тут сомнений ни у кого не было.

Папа и полицейский сидели, курили и молча разглядывали бумагу.

Наконец, офицер спросил:

— Вы остановитесь?

Отец затянулся, медленно выпустил дым, изучая листовку. Капитан продолжил:

— Мы все уважаем вас за то, что вы сделали для королевства Лаос. У меня самого семья, которая умела бы от голода, если бы не ваша работа в деревнях. — Он наклонился вперед. — Если вы пообещаете больше не писать листовки и жалобы, все можно забыть. Все.

Папа ничего не ответил. Только докурил, раздавил окурок в пепельнице:

— Будет трудновато дать такое обещание.

Капитан удивился:

— У вас есть друзья, которые замолвили за вас слово. Возможно, вы передумаете. Для их блага.

Отец еле заметно пожал плечами. Офицер разгладил листовку еще тщательнее. Прочитал ее.

— Эти воззвания ничего не делают. Династия Кхамсинга не рухнет из-за нескольких жалоб. Большинство листков срывают, даже не прочитав. Ничего не происходит. Ваши усилия бесполезны. — Он почти умолял, оглянулся и увидел меня, смотрящего на дверь. — Прекратите. Ради семьи, если не ради друзей.

Мне бы так хотелось сказать, что отец сказал ему нечто великое. Что-то достойное борца с тиранией. Воззвал к своим идолам. Онг Сунг Кию или Сахарову, или мистеру Генри Дэвиду с его склонностью к мирному протесту. Но он ничего не ответил. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на порванную листовку. Теперь мне кажется, он испугался тогда. До появления капитана слова всегда приходили к нему легко. Вместо этого он просто повторил:

— Это будет нелегко.

Офицер ждал. Когда стало ясно, что отцу нечего сказать, он поставил кофейную чашку и дал знак своим людям войти. Все были очень вежливыми. Кажется, полицейский даже извинился перед матерью, когда папу вывели на улицу.

У нас уже третий день царит изобилие Дабла ДиПи, ярко светит зеленое солнце, купая людей в успокаивающем сиянии достатка. Я корплю над новым репортажем, включив наушники «Фронтал Лоуб» и отключившись от всего, кроме своей темы. Всегда немного трудно писать на не своем языке, но любимая певица и соотечественница Кулаап шепчет мне на ухо, что «Любовь — это птица», и работа спорится. Когда я слушаю звуки родной речи, то даже вновь чувствую себя дома.

Кто-то хлопает меня по плечу. Вытаскиваю наушники и оглядываюсь. Рядом стоит Джэнис.

— Онг, мне надо с тобой поговорить. — Она делает знак следовать за ней.

В своем кабинете главный редактор закрывает дверь и подходит к столу:

— Присаживайся, Онг. — Берет наладонник, просматривает данные. — Как у тебя дела?

— Очень хорошо. Спасибо. — Я не уверен, может, Джэнис ждет от меня иного ответа, но, по всей видимости, босс скажет, чего хочет. Американцы не оставляют слишком много на откуп догадкам.

— Над чем ты сейчас работаешь?

Я улыбаюсь. Мне нравится эта история, напоминает об отце. С успокаивающим голосом Кулаап в ушах я уже практически закончил поиски. Василек, цветок, ставший таким знаменитым из-за дневников мистера Генри Дэвида Торо, расцвел слишком рано для опыления. Пчелы, похоже, его просто не нашли. Ученые, у которых я взял интервью, винят глобальное потепление, и теперь растение на грани вымирания. Я уже поговорил с биологами и местными натуралистами, а теперь хотел бы отправиться в паломничество на Уолденский пруд, ведь василек легко может скоро оказаться в пробирке федеральной резервной лаборатории с ее техниками в чистых халатах и пылесосами криминалистов.

Когда я закончил рассказывать о новой статье, Джэнис взглянула на меня, как на сумасшедшего. Она явно считала меня безумцем, это было написано у нее на лице. Ну, еще она мне это сказала:

— Да ты вконец спятил!

Американцы — люди очень прямые. Трудно сохранить лицо, когда на тебя кричат. Иногда мне кажется, что я привык к этой стране. Все-таки пять лет прошло, с тех пор как я прибыл из Таиланда по стипендии, но в моменты, вроде этого, могу только улыбаться и стараться не кривиться, когда они теряют лицо, кричат и орут. Отцу как-то один чиновник швырнул в лицо ботинок, но он и тогда не показал гнева. А вот Джэнис — американка, и сейчас она очень зла.

— Я ни за что не дам разрешения на такие излишества!

Стараюсь сохранить лицо, преодолеть ее гнев, но потом вспоминаю — американцы не воспринимают извиняющуюся улыбку так, как лаосцы. Прекращаю улыбаться, стараюсь выглядеть… как-то иначе. Серьезным, надеюсь.

— Эта история очень важна. Экосистема неправильно адаптируется к изменяющемуся климату. Вместо этого она теряет… — Ищу слово. — Синхронию. Ученые считают, что цветок можно спасти, но только если завезти сюда пчел, живущих в Турции. Они думают, это поможет заменить функцию местных пчелиных популяций, а последствия не будут слишком разрушительны.

— Цветы и турецкие пчелы.

— Да. Это важный сюжет. Позволят ли они цветку вымереть? Или же сохранят его, но изменят окружающую среду Уолденского пруда. Мне кажется, наши читатели найдут его интересным.

— Более интересным, чем вот это? — Она указала через стеклянную стену на водоворот, пульсирующее зеленое солнце Дабла ДиПи, который сейчас забаррикадировался в отеле и взял в заложники парочку фэнов.

— Ты знаешь, сколько кликов мы сейчас получаем? — спросила Джэнис. — У нас эксклюзив. Марти вошел к Даблу в доверие и отправляется завтра брать у него интервью, если только мексиканский спецназ не ворвется в отель раньше. У нас тут каждую минуту новый запрос, люди заходят на блог Марти просто посмотреть, как он готовится к поездке.

Сияющая сфера не просто висит в центре водоворота, она затмила собой все. Если мы сейчас посмотрим на биржевые сводки, то у всякого, кто находится не под защитой зонтика нашей корпорации, глаза выпадут от удивления. Даже новость о «Фронтал Лоуб/Оукли» исчезла. Три дня полного доминирования в водовороте оказались для «Майлстоун» чрезвычайно прибыльными. Сейчас Марти показывает зрителям, как наденет бронежилет на случай, если мексиканские спецназовцы пойдут на штурм во время того, как он будет обсуждать с Даблом природу истинной любви. К тому же у Мэкли наготове еще один пост — интервью с матерью. Синди редактировала репортаж и сказала нам, как же ей отвратительна вся эта история. Женщина явно сама направила собственную дочь в особняк ДиПи на ночную вечеринку у бассейна, одну.

— Возможно, некоторые пользователи уже устали от рэпера и захотят увидеть что-нибудь новое, — предположил я.

— Не губи себе карьеру этой своей цветочной историей, Онг. Даже у кулинарного путешествия Прадипа по Ладакху[15] и то больше читателей, чем у материалов, которые пишешь ты.

Она смотрит на меня, словно хочет продолжить, но потом останавливается. Похоже, пытается подыскать слова. Это необычно. В нормальной ситуации Джэнис сначала говорит, а потом уже думает.

— Онг, ты мне нравишься. — Я улыбаюсь, но она продолжает: — Я наняла тебя, так как хорошо к тебе отношусь. У меня нет проблем с визами, чтобы ты оставался здесь. Ты — хороший человек. Хорошо пишешь. Но средний показатель по твоему блогу — меньше тысячи пользователей. — Она смотрит на экран, потом на меня. — Тебе нужно поднять рейтинг. У тебя практически нет читателей, которые бы хотели увидеть твой репортаж на главной странице. И даже если они подписываются на твою рассылку, то ставят ее в третью очередь.

— Шпинатное чтение, — добавляю я.

— Что?

— Мистер Мэкли называет это «шпинатным чтением». Когда люди чувствуют, что вроде должны сделать для себя нечто полезное, как шпината поесть, то кликают на меня. Или читают Шекспира.

Неожиданно я краснею от смущения. Я не имею в виду, что моя работа может сравниться с произведениями великого поэта. Хочу поправиться, но слишком сбит с толку, и вместо этого просто замолкаю и сижу перед боссом, заливаясь краской.

Она смотрит на меня:

— Вот в этом и проблема. Послушай, я уважаю твою работу. Ты явно не глуп. Та вещица про бабочку была довольно интересной.

— Да? — Я снова выдавливаю улыбку.

— Просто никто не хочет читать твои истории.

Пытаюсь протестовать:

— Но вы же наняли меня писать о важных вещах. О политике, правительстве, продолжать традиции старых газет. Я помню, что вы говорили, когда брали меня на работу.

— Ну да. — Джэнис смотрит в сторону. — Я как-то больше думала о хорошем скандале.

— Шашечная бабочка — это скандал. Ее больше нет.

Женщина вздыхает.

— Нет, это не скандал. Просто угнетающая история. Никто не читает печальные истории, ну или делает это один раз. И никто не подпишется на рассылку, от которой одна депрессия.

— Тысяча человек подписались.

— Тысяча человек. — Она смеется. — Мы не какой-то веб-блог общины Лаоса, мы — «Майлстоун», и сражаемся за пользователей с ними. — Босс махнула рукой в сторону водоворота. — Твои истории живут от силы полдня, они никому не интересны, только всяким маргиналам. Господи, да я даже не знаю, кто твоя демографическая группа. Столетние хиппи? Какие-то бюрократы из правительства? Цифры не оправдывают того времени, которое ты тратишь на статьи.

— А о чем вы хотите, чтобы я писал?

— Не знаю. О чем угодно. Обзоры. Новости, которые можно использовать. Только не очередное «мы с прискорбием сообщаем вам неприятное известие». Если читатель ничего не может сделать по поводу этой чертовой бабочки, то нет смысла сообщать ему о ней. Это огорчает людей и понижает твой рейтинг.

— У нас что, плохой рейтинг? С Марти?

Она смеется:

— Ты мне напоминаешь мою мать. Слушай, я не хочу на тебя давить, но если ты не станешь собирать как минимум пятьдесят тысяч пользователей в день, то выбора у меня не останется. Наш средний показатель идет вниз по сравнению с другими группами, и в отчетах мы выглядим плохо. У меня проблемы с Нгуеном из «Техники и игрушек» и Пенном из «Йоги и духовности», но никто не хочет читать, как мир катится ко всем чертям. Иди и найди мне истории, которые понравятся людям.

Она добавила еще пару фраз, наверное, думала приободрить и вдохновить меня, а потом я оказался за дверью, лицом к лицу с водоворотом.

Правда в том, что я никогда не писал популярных репортажей. Не получается у меня их сочинять. Я другой человек. Честный. Медленный. Не передвигаюсь с той скоростью, которую, похоже, все американцы обожают. Найти историю, которую люди захотят читать. Можно набросать какую-нибудь статейку к скандалу о Дабле, сделать боковую врезку к материалу Мэкли, но почему-то я подозревал, что читатели сразу поймут — в ней все выдумано.

Марти замечает, как я стою у кабинета Джэнис. Подходит ко мне.

— Что, пропесочила из-за твоего рейтинга?

— Я пишу неправильные истории.

— Угу. Ты — идеалист.

Мы стоим какое-то время, размышляя о природе идеализма. Он, конечно, американец до мозга костей, но мне нравится, Мэкли — отзывчивый человек. Люди ему доверяют. Даже Дабл ДиПи ему верит, тому, кто разнес имя рэпера по каждому экрану во всем мире. У Марти доброе сердце. Джай ди. Он мне нравится. Думаю, он искренний.

— Послушай, Онг. Мне по душе то, что ты делаешь. — Он кладет руку мне на плечо. На мгновение кажется, что он сейчас ткнется мне лбом в макушку, стремясь поддержать, и я стараюсь не отшатнуться, но Марти все хорошо чувствует и отстраняется. — Онг, мы оба знаем, что в подобного рода делах ты — профан. Мы тут в новостном бизнесе. А ты для него не создан.

— У меня в визе сказано, что я должен работать.

— Да. Джэнис та еще сучка, когда дело доходит до таких вопросов. — Он медлит. — Мне надо разрулить проблемы с Даблом в Мексике. Но у меня уже назревает следующая история. Эксклюзив. Свой бонус я уже получил. А она явно улучшит твой рейтинг.

— Я не думаю, что у меня получится писать статьи о ДиПи.

Он улыбается:

— И не нужно. Это не благотворительность. Ты — идеальный кандидат.

— Какие-то дела о правительственных злоупотреблениях?

Марти смеется, но, кажется, не надо мной.

— Нет. Это Кулаап. Интервью.

У меня перехватывает дыхание. Моя соотечественница, здесь, в Америке. Тоже переехала во время чисток. Снималась в Сингапуре, потому, когда пошли в ход танки, ее не поймали. Она уже была довольно популярна в Азии, и когда Кхамсинг превратил нашу страну в черную дыру, мир ее заметил. Теперь она знаменитость в Штатах. Очень красивая. И помнит Лаос до того, как тот погрузился во тьму. У меня бьется сердце.

Марти продолжает:

— Она дает мне эксклюзивное интервью. Но вы даже говорите на одном языке, потому, думаю, согласится на тебя. — Он останавливается, улыбка слетает с лица. — У меня с Кулаап хорошие отношения. Она с кем попало не разговаривает. Я о ней сделал немало больших репортажей, когда Лаос рухнул. Обеспечил хорошую прессу. Это уже немалое одолжение, потому не облажайся.

Я качаю головой.

— Ни в коем случае. — Складываю ладони вместе и касаюсь ими лба, отвешивая Марти дань моего глубочайшего уважения. — Я не облажаюсь. — И делаю еще один вай.

Он смеется:

— Не заморачивайся ты на весь этот этикет. Джэнис тебе яйца отрежет ради биржевых графиков, но мы-то парни на передовой. Должны держаться вместе, так ведь?

Утром я делаю себе крепкий кофе со сгущенным молоком. Варю суп с рисовой лапшой, добавляю ростков фасоли, чили, уксуса, разогреваю багет, который обычно покупаю во вьетнамской пекарне, находящейся в паре кварталов от моего дома. Из динамиков льется новый микс Кулаап от ди-джея Дао, я сажусь за маленький кухонный столик, беру чашку и включаю наладонник.

Это удивительное изобретение. В Лаосе бумага — по-прежнему бумага, физическая, статическая и пустая, на ней печатают только официальные известия. Настоящие новости в Божественном Королевстве не узнать из газет, телевизора, мобильников или наушников. Их не найти в сети и рассылках, если только ты не доверяешь соседу, а тот не подглядывает через плечо в интернет-кафе, тайная полиция не сидит рядом, а владелец не сможет тебя опознать, когда они придут спрашивать о человеке, выходившем в сеть пообщаться с внешним миром.

Настоящие новости — слухи, передающиеся шепотом, и оцениваешь ты их настолько, насколько доверяешь сказавшему. Из какой он семьи? Долгая ли у вас история взаимоотношений? Не сможет ли он что-то получить, передав тебе это известие? Отец полагался на своих одноклассников и некоторых студентов. Думаю, вот почему тайная полиция, в конце концов, оказалась на пороге нашего дома. Кто-нибудь из доверенных друзей или учеников шепнул новости приятелям в правительстве. Может, мистеру Интачаку. Или Сом Вангу. Может, еще кому-то. Во тьме этой истории невозможно рассмотреть хоть что-нибудь ясно и предположить, кто говорил истину, а главное, кому.

В любом случае, такова карма отца — быть арестованным, потому нет особой разницы, кто кому что сказал. Но до того — до того как слухи о моем родителе не достигли правительственных ушей — реальные новости нельзя было почерпнуть из лаосского телевидения или газет Вьентьяна. Когда случались протесты, а отец возвращался домой окровавленный, избитый полицейскими дубинками, мы могли сколько влезет читать о трех тысячах школьниках, поющих национальный гимн нашему божественному императору. Когда отец лежал в кровати и бредил от боли, газеты сообщали, что Китай подписал контракт на поставку резины и это утроит доход провинции Луанг Намта, а гидроэлектростанция Теум зарабатывает теперь 22,5 миллиарда бат в год, ведь Таиланд исправно платит за нашу энергию. Но дубинок в тексте не было, как и мертвых монахов, или «мерседеса», горящего в реке и плывущего в сторону Камбоджи.

Настоящие новости прилетали на крыльях слухов, прокрадывались в дом под покровом ночи, садились за стол, пили кофе и убегали до первых петухов. Именно в темноте, под сигарету, ты узнавал, что Виллафон исчез, а жену мистера Саенга избили в качестве предупреждения. Настоящие новости были слишком ценными, чтобы рисковать ими на публике.

Здесь, в Америке, наладонник светится от множества новостных рассылок, подмигивает видеоокошками, вливающимися по широкому выделенному каналу. Водопад информации. Когда открывается моя личная страница, фиды организуются, сортируясь по приоритету и тэгам, и образуют смесь из официальных новостей королевства, блогов лаосских беженцев и чатов нескольких близких друзей из Таиланда и американского колледжа, где я посещал лекции.

На второй и третьей странице у меня располагаются общие новости: «Майлстоун», «Бангкок Пост», «Пномпень Экспресс» — в общем, все, отобранное редакторами. Но к тому времени как я заканчиваю с избранным, времени на заголовки, составленные этими трудягами для мифического среднего читателя, уже не остается.

В любом случае я гораздо лучше, чем они, знаю, что хочу прочитать и с помощью поиска по ключевому слову и сканирования тэгов могу раскопать статьи и дискуссии, о которых новостные агентства даже не подумают. Конечно, заглянуть внутрь черной дыры не получится, но скользнуть по ее краям, извлекая информацию, мне вполне по силам.

Мне интересны тэги, вроде «Вьентьян», «Лаос», «лаосский», «Кхамсинг», «китайско-лаосская дружба», «Корат»,[16] «Золотой треугольник», «независимость хмонгов», «республика Лаоса», имени моего отца… Только те из нас, кто сбежали из Лаоса после «мартовской чистки», читают эти блоги. Это все равно что жить в столице королевства. Блоги — это слухи, которыми мы привыкли шепотом обмениваться друг с другом, а теперь публикуем в сети. Нынче мы присоединяемся к списку рассылок, а не к тайной группе за чашкой кофе, но по сути все осталось без изменений. Такая у меня семья теперь, единственная, на которую можно рассчитывать в наших обстоятельствах.

В водовороте тэги по Лаосу даже не регистрируются. Они ярко сияли лишь недолгое время, когда сражающиеся студенты загружали в интернет мрачные и шокирующие изображения, снятые на мобильники. Но потом телефонную связь отрубили, страна рухнула в черную дыру и теперь это все, что осталось: маленькая сеть, функционирующая за пределами королевства.

Заголовок из «Джумбо блога» привлек мое внимание. Я открыл сайт, и наладонник заполнило изображение трехколесного такси из моего детства. Часто сюда захожу. Мне тут уютно.

«Друг Лаоса» запостил сообщение, что несколько человек, может, и целая семья, переплыли через Меконг и добрались до Таиланда. Он, правда, не был уверен, приняли ли их как беженцев или отправили назад.

Это не было официальное заявление. Скорее, прообраз новости. «СомПаБой» не поверил, но «Кхамчан» возразил ему, что слух верный, он слышал его от человека, у которого сестра замужем за пограничником тайской армии в провинции Исаи. В общем, мы цепляемся за историю. Интересуемся. Предполагаем, откуда эти люди, надеемся, может, несмотря ни на что, это кто-то из наших — брат, сестра, кузен, отец…

Через час я выключаю наладонник. Читать больше глупо. Только воспоминания будить. Беспокоиться о прошлом — занятие нелепое. Республика Лаос исчезла. Желать иного — значит страдать.

Клерк за стойкой «Новотеля» уже ждет меня. Местный сотрудник с ключами ведет к лифту, возносящему нас на высоту, в смог. Створки разъезжаются в стороны, и открывается вид на маленький холл с тяжелой дверью красного дерева. Мой сопровождающий отступает обратно в кабинку и исчезает, оставив меня стоять в этом странном шлюзе. Наверное, меня сейчас осматривает охрана Кулаап.

Дверь открывается, появляется улыбающийся чернокожий человек сантиметров на сорок выше меня, с мускулами, извивающимися словно змеи, который машет мне и проводит в укрытие певицы. Здесь очень жарко, почти тропический зной, вокруг журчат фонтаны. Квартира полнится музыкой воды. Я расстегиваю пуговицу на воротнике из-за влажности. Я-то ожидал кондиционера, а теперь обливаюсь потом. Почти как дома. А потом она оказывается прямо передо мной, и я едва могу говорить. Кулаап прекрасна. Даже страшно стоять перед кем-то, кто жил только в фильмах в песнях, но никогда не существовал для тебя во плоти. Она не настолько потрясающа, как в кино, но в ней больше жизни, больше присутствия; пленка теряет ее. Я делаю вай, складывая руки вместе и касаясь лба.

Она смеется, видя это, берет за руку, трясет ее по-американски и говорит:

— Тебе повезло, что ты так нравишься Марти. Я не люблю интервью.

У меня почти отнялся голос:

— Да, у меня всего лишь несколько вопросов.

— Ой, не надо. Не стесняйся. — Снова смеется, не отпускает мою руку и тянет в гостиную. — Марти сказал, тебе надо помочь с рейтингами. Он мне тоже однажды помог.

Она внушает страх. Женщина моего народа, но явно приспособилась к этому месту лучше, чем я. Ей тут комфортно. Она ходит не так, улыбается не так. Американка, с каким-то оттенком нашей страны, но и все. Это очевидно и странно разочаровывает. В фильмах Кулаап так хорошо себя держит, а сейчас сидит на кровати, развалившись, протянув ноги перед собой. Ей абсолютно все равно. Мне даже стыдно за нее, я рад, что не установил камеру. Она забрасывает ноги на диван. Я шокирован. Певица замечает это и улыбается.

— Да ты хуже моих родителей. Словно только с самолета сошел.

— Извините.

Она пожимает плечами:

— Не беспокойся. Я тут полжизни провела, выросла фактически. Другая страна, другие нравы.

Я смущен. Стараюсь не засмеяться от напряжения и говорю:

— У меня тут несколько вопросов.

— Давай. — Кулаап выпрямляется и устраивается поудобнее, чтобы хорошо выглядеть на записи.

Я начинаю:

— Во время «мартовской чистки» вы были в Сингапуре.

Она кивает:

— Правильно. Мы заканчивали снимать «Тигра и призрака».

— Что вы подумали, когда это случилось? Не хотели вернуться? Вы удивились?

Кулаап хмурится:

— Отключи камеру.

Я вырубаю аппаратуру, а женщина смотрит на меня с жалостью:

— Так ты кликов не добудешь. Никому не важна какая-то старая революция. Даже моим фэнам. — Она неожиданно встает и зовет меня в зеленые джунгли своей квартиры. — Террелл?

Появляется большой черный человек. Улыбающийся и смертоносный. Нависает надо мной. Он очень страшный. В фильмах, на которых я рос, всегда был такой фаранг. Внушающий ужас чернокожий злодей, которого наши герои должны были победить. Позже, когда я прилетел в Америку, все оказалось иначе, выяснилось, ни фаранги, ни негры не любят то, как мы показывали их в фильмах. Прямо как я, когда смотрел их фильмы о Вьетнаме и видел, как отвратительно себя вели борцы за свободу Лаоса. Абсолютно не так, как в жизни, изображали их как животных. Но я все равно отшатываюсь, когда телохранитель смотрит на меня.

Кулаап говорит:

— Мы пойдем прогуляемся, Террелл. Убедись, что у нас тут поблизости есть парочка папарацци. Мы сегодня дадим шоу.

— Я не понимаю, — говорю я.

— Тебе рейтинг надо поднять?

— Да, но…

— Тебе не интервью нужно, а событие. — Она улыбается, потом осматривает меня и кивает охраннику. — А еще одежда получше. Террелл, приодень его.

Суматошные вспышки фотокамер встречают нас, когда мы выходим из башни. Папарацци повсюду. Кружат операторы, а Террелл и еще три человека проводят нас через толпу репортеров к лимузину, отпихивая в сторону камеры жестко и сильно, совершенно не заботясь о последствиях. Когда телохранитель выбирал для меня костюм от «Гуччи», то вел себя гораздо вежливее.

Кулаап смотрит на толпу и кричащих репортеров с положенным удивлением, но она не настолько изумлена, как я, а потом мы оказываемся в машине, отъезжаем от башни отеля, а вспышки следуют за нами.

Кулаап склоняется над встроенным в салон автомобиля компьютером, вводит пароль. Она очень красивая, в черном платье, облегающем бедра, с тонкими бретельками, ласкающими нежные обнаженные плечи. Я словно оказался в фильме. Она стучит по клавишам. Экран начинает светиться, показывает задние фары машины: вид с камер преследующих нас папарацци.

— Ты знаешь, что я ни с кем не встречалась уже три года?

— Да, знаю, читал биографию на веб-сайте.

Она улыбается:

— А теперь я вроде как нашла себе соотечественника.

— Но мы же не на свидании, — протестую я.

— Естественно, на свидании. Я иду на предположительно тайную встречу с милым и таинственным молодым человеком из Лаоса. И посмотри на этих папарацци, преследующих нас, они тоже интересуются, куда мы направляемся и что собираемся делать. — Она вбивает еще один код, и теперь мы можем видеть репортеров, изображение идет с камер, установленных на лимузине. — Фэны хотят видеть, какая у меня жизнь.

Я могу представить, как сейчас выглядит водоворот: там все еще царствует история Марти, но уже загорается дюжина посторонних сайтов, и в центре всего этого волнующий репортаж о Кулаап, притягивающий ее фанатов, которые сейчас жаждут знать непосредственно от нее, что же происходит. Она поднимает зеркало, осматривает себя, а потом улыбается на камеру смартфона:

— Привет всем. Похоже, мое прикрытие накрылось. Просто подумала, что вам будет интересно. Я сейчас отправляюсь на свидание с приятным молодым человеком. Расскажу вам, как все прошло. Обещаю. — Она переводит камеру на меня. Я глупо на нее смотрю, Кулаап смеется. — Скажи привет и до свиданья, Онг.

— Привет и до свиданья.

Она опять хохочет, машет в камеру.

— Люблю вас всех. Надеюсь, ночь у вас будет такая же хорошая, как у меня. — Закрывает мобильник и отправляет ролик на свой веб-сайт.

Это вообще ничего. Не новость, не сенсация, тем не менее, когда она включает наладонник и открывает очередное окошко, показывая свою собственную мини-версию водоворота, я вижу, как ее сайт загорается от трафика. У нее не такая мощная версия программы, как в «Майлстоуне», но все-таки она дает впечатляющий взгляд на информацию, связанную с тэгами Кулаап.

— Где твой канал? Давай посмотрим, сможем ли мы поднять тебе рейтинг.

— Ты серьезно?

— Марти Мэкли сделал для меня гораздо больше. Я сказала ему, что помогу. — Она смеется. — Ведь мы не хотим, чтобы тебя отослали обратно в черную дыру, не правда ли?

— Ты знаешь о черной дыре? — Я не могу скрыть удивления.

Ее улыбка почти печальна:

— Думаешь, если я кладу ноги на мебель, то уже не беспокоюсь о своих родственниках дома? Что меня вообще не интересует то, что происходит?

— Я…

Она качает головой:

— Ты действительно недавно сошел с самолета.

— А ты заходишь на сайт «Джумбо кафе»… — Я замолкаю, это кажется невероятным.

Кулаап склоняется ближе:

— Мой ник — «Друг Лаоса». А твой?

— «Литтлксанг». Я думал, «Друг Лаоса» — мужчина…

Она опять смеется, а я шепчу ей почти на ухо:

— Правда, что семья выбралась оттуда?

— Совершенно точно. У меня в поклонниках генерал тайской армии. Он все мне рассказывает. У них там пост прослушки. Ну и частенько посылают разведчиков через границу.

Я чувствую себя так, словно оказался дома.

Мы заходим в маленький лаосский ресторан, все узнают Кулаап, обступают ее, а владелец просто выставляет папарацци за дверь, когда они становятся слишком наглыми, и закрывает заведение. Мы проводим вечер, вспоминая о Вьентьяне. Выясняем, что оба любили есть лапшу у одного торговца на Каэм Кхонг. Что она любила сидеть на берегу Меконга и хотела стать рыбаком. Что мы ходили к одним и тем же водопадам за город по выходным. Что приличного там-мак-хунга[17] за пределами Лаоса не найти. Кулаап — прекрасная собеседница, очень живая и непосредственная. Странная, как любая американка, но с добрым сердцем. Периодически мы фотографируем друг друга и постим снимки на сайтах, подкармливая аудиторию. А потом снова садимся в лимузин, папарацци опять вокруг нас. Повсюду вспышки камер. Люди выкрикивают вопросы. Я горжусь тем, что нахожусь рядом с этой красивой умной женщиной, которая знает больше кто-либо о ситуации на нашей родине.

В машине Кулаап просит меня открыть бутылку шампанского и разлить его по бокалам, а сама тем временем открывает водоворот и изучает результаты нашего свидания. Она модифицировала программу, теперь следя и за моим сайтом.

— Ты уже получил на двадцать тысяч читателей больше, чем вчера.

Я сияю. Она продолжает считывать результаты и чокается со мной:

— О, кто-то уже сосканировал твое лицо. Ты теперь знаменитость.

Мы выпиваем. Я краснею от вина и счастья. У меня будет столь вожделенный Джэнис рейтинг. Как будто бодхисатва спустился с небес, чтобы меня не выгнали с работы. Мысленно я говорю спасибо Марти за его щедрость. Кулаап наклоняется ближе к экрану, наблюдая за мерцающим контентом. Открывает еще одно окошко, начинает читать. Хмурится.

— А что за хрень ты пишешь?

Я отшатываюсь от неожиданности и пожимаю плечами, спохватившись:

— О правительстве, в основном. Иногда о защите окружающей среды.

— Например?

— Прямо сейчас я работаю над репортажем о глобальном потеплении и Генри Дэвиде Торо.

— А мы разве не решили эту проблему?

Я в замешательстве:

— Какую проблему?

Лимузин поворачивает на Голливудский бульвар, нас толкает друг к другу, а мотоциклисты с камерами окружают машину, словно рыбная стая. Они непрерывно щелкают затворами, снимая. Сквозь тонированное стекло папарацци кажутся светлячками, вспышками еще меньшими, чем мои истории в водовороте.

— В смысле, разве это уже не прошлое? — Она пригубила шампанское. — Даже Америка сейчас сокращает выброс отходов. Все знают, вот в этом проблема. — Кулаап хлопает по подлокотнику. — Налог на выбросы углекислого газа с моего лимузина, например, утроились, даже несмотря на гибридный двигатель. Все соглашаются, что вот это проблема. И мы ее решаем. О чем тут писать-то?

Она — американка и вобрала в себя их хорошие черты: оптимизм, желание идти вперед, создавать собственное будущее. И все плохие: странное невежество, нежелание верить, что можно себя вести не только, как дети.

— Нет. Ничего не решено. Все становится хуже. Хуже с каждым днем. А те изменения, которые мы делаем, производят малый эффект. Может, они слишком малы, а может, уже слишком поздно. Все становится хуже.

Она пожимает плечами:

— Ну, я о таком не читала.

Мне стоит больших усилий не показать своего раздражения. Я указываю на экран:

— Естественно, ты о таком не читала. Посмотри на рейтинг моей рассылки. Люди жаждут радостных историй. Забавных. Не таких, как пишу я. И поэтому мы все создаем то, что хочешь читать ты, то есть ничто.

— И все-таки…

— Нет, — я резко машу рукой. — Мы, новостники, очень умные мартышки. За твои прекрасные глаза и пару кликов мы сделаем то, что ты хочешь. Создадим хорошие новости, которые ты сможешь использовать, продать. Новости «золотой триады». Расскажем, как лучше заниматься сексом, лучше есть, лучше выглядеть, стать счастливее, или как медитировать — ведь это так просвещает. — Я непроизвольно кривлюсь. — Хочешь узнать о технике медитаций во время прогулки или о Дабле ДиПи? Мы обеспечим.

Она начинает смеяться.

— Почему ты смеешься надо мной? — злюсь я. — Я не шучу!

Она машет рукой:

— Знаю, знаю, но ты сейчас упомянул Дабла… А, не бери в голову.

Я замолкаю. Хочу продолжить, рассказать о своих переживаниях, но слишком смущен из-за утраты самообладания. Я потерял лицо. Не привык быть таким. Привык контролировать эмоции, но теперь стал американцем, таким же инфантильным и вспыльчивым, как Джэнис. И Кулаап смеется надо мной.

Я пытаюсь держать себя в руках:

— Думаю, мне пора домой. Кажется, наше свидание окончено.

Она улыбается и трогает меня за плечо:

— Не надо так.

Часть меня кричит, что я — полный идиот, а отказываться от такой возможности безрассудно и глупо. Но есть что-то еще, что-то насчет лихорадочного перелистывания сайтов, подсчета кликов и дохода с реклам. Оно кажется мне нечистым. Словно отец сидит сейчас с нами в машине и осуждает. Спрашивает, разве ради кликов направлял он статьи о пропавших друзьях в газеты.

Неожиданно для себя я слышу собственный голос:

— Я хочу выйти. Мне не хочется поднимать рейтинг так.

— Но…

Я смотрю на нее:

— Я хочу выйти. Сейчас.

— Прямо здесь? — Она сердится, а потом пожимает плечами. — Как хочешь.

— Да. Спасибо.

Кулаап говорит водителю остановиться. Мы молчим от неловкости, не знаем, что сказать.

— Я пришлю костюм обратно.

Она грустно улыбается:

— Не стоит. Это подарок.

Я чувствую себя еще хуже, униженным еще больше, отказываясь от ее щедрости, но все равно вылезаю из лимузина. Вокруг меня трещат фотокамеры. Пятнадцать минут славы, тот самый момент, когда каждый фанат Кулаап смотрит только на меня. Полыхают вспышки.

Я отправляюсь домой, а папарацци выкрикивают вопросы.

Через пятнадцать минут я действительно остаюсь в одиночестве. Думаю вызвать такси, но потом отдаю предпочтение ночи. Решаю пройтись по городу, который никогда никуда не придет. На углу покупаю кукурузную лепешку с сыром и несколько мексиканских лотерейных билетов, мне нравятся лазерные изображения масок Дня Мертвых. Этот праздник всегда мне напоминает о том, что я, как буддист, не должен забывать: все мы, в конце концов, станем трупами.

Покупаю три билета, на одном выигрываю сто долларов, которые могу получить в любом киоске «ТелМекс». Хороший знак. Даже если удача от меня ушла вместе с работой, а Кулаап оказалась не такой уж бодхисатвой, я все равно чувствую себя счастливчиком. Словно отец идет рядом со мной по прохладным улицам Лос-Анджелеса, мы снова вместе, у меня лепешка и билет, у него сигарета «А Дэнг» и спокойная улыбка игрока. Каким-то образом я чувствую, что он меня благословляет.

Потому отправляюсь не домой, а на работу.

У меня высокие рейтинги. Даже сейчас, глубоко ночью, часть фанатов Кулаап читает о шашечных бабочках и некомпетентности американского правительства. В моей стране эти истории просто не существовали бы. Их бы моментально прикончила цензура. А тут они сияют зеленым, пульсируют пропорционально количеству пользовательских просмотров. Одинокое создание, мерцающее среди мощных вспышек сообщения о новом процессоре «Интел», рецептов маложирных блюд, фотографий прикольных котов и эпизодов реалити-шоу «Антарктика: Остаться в живых». Поток цвета и света прекрасен.

В центре водоворота сияет зеленое солнце Дабла — оно распухло еще больше. Похоже, ДиПи что-то сделал. Может, сдается сейчас, или убивает заложников, может, фанаты выстроили живую стену, чтобы защитить кумира. Моя история помирает, как только внимание пользователей смещается.

Я еще какое-то время наблюдаю за водоворотом, потом иду к своему столу и делаю телефонный звонок. Отвечает человек с всклокоченными волосами, потирающий опухшее со сна лицо. Я извиняюсь за столь поздний час, а потом засыпаю его вопросами, записывая интервью.

Он глупо выглядит и у него откровенно дикие глаза. Всю свою жизнь мой нынешний собеседник провел, как Торо, размышляя о лесном монахе и следуя по аккуратно проложенным тропам мыслителя там, где остались леса, ходя среди берез, кленов и васильков. Он — дурак, но зато честный.

— Я не могу найти ни одного, — рассказывает человек. — Торо видел тысячи в это время года, их было так много, что он даже не смотрел на них. Хорошо, что вы позвонили. Я хотел разослать пресс-релизы, но… — Он пожимает плечами. — Рад, что вы решили рассказать об этом, иначе вся проблема останется всего лишь уделом энтузиастов.

Я улыбаюсь, киваю и записываю искренние слова странного дикого создания, от которого большинство просто отмахнется. Он не фотогеничен, его фразы путанные и сбивчивые. Он не подготовил текст о том, что видел. Идет сплошной жаргон натуралистов и биологов. Со временем я смогу найти другого, кого-то, кто выглядит привлекательно и может хорошо говорить, но сейчас у меня только один волосатый человек, растрепанный и безрассудный, сошедший с ума от страсти по цветку, которого больше нет.

Работаю всю ночь, полирую историю. Когда в восемь часов утра коллеги вваливаются в зал, все почти готово. Я не успеваю сообщить об этом Джэнис, а она уже подходит ко мне. Трогает за одежду, улыбается:

— Милый костюм. — Потом придвигает стул и садится рядом. — Мы все видели тебя вместе с Кулаап. Твой рейтинг пошел вверх. — Кивает на дисплей. — Описываешь вечер?

— Нет. Это был личный разговор.

— Но все хотят знать, почему ты вышел из машины. Мне тут уже звонил знакомый из «Файнэншнл Таймс» по поводу дележа рейтинга за твое откровенное интервью. Тебе даже ничего писать не надо.

Какая соблазнительная мысль. Легкий рейтинг. Куча кликов. Бонусы от рекламы. И все равно я качаю головой:

— Мы не говорили о вещах, которые будут интересны другим.

Джэнис смотрит на меня так, словно перед ней сидит сумасшедший.

— Ты сейчас не в том положении, чтобы торговаться, Онг. Между вами что-то произошло. Что-то, о чем люди хотят знать. Тебе нужны читатели. Просто расскажи нам, что случилось на свидании.

— Это было не свидание, а интервью.

— Тогда опубликуй это долбаное интервью и подними свои показатели!

— Нет. Если Кулаап захочет, она может запостить его на своем сайте. У меня есть другой материал.

Показываю Джэнис экран. Она склоняется вперед и пока читает, рот ее превращается в тонкую нить. В этот раз гнев редактора холоден, хотя я готовился к взрыву ярости и шума.

— Васильки. Тебе нужны очки рейтинга, а ты рассказываешь читателям про цветочки и Уолденский пруд.

— Мне бы хотелось опубликовать эту статью.

— Нет! Черт, нет! Это еще один бред, вроде твоего рассказа о бабочках, или истории про дорожные контракты, или той нелепицы про бюджет конгресса. Да ты и одного читателя не получишь. Это бессмысленно. Страницу с этим никто даже не откроет.

Мы смотрим друг на друга. Два игрока, оценивающие соперника. Решающие, у кого верный расклад, а кто блефует.

Я нажимаю клавишу «опубликовать».

Репортаж уходит в сеть, анонсируется в рассылках. Минуту спустя в водовороте загорается крохотное новое солнце.

Я и Джэнис смотрим на зеленую искорку, мерцающую на экране. Читатели обращают на нее внимание. Начинают заходить, делятся ею между собой, на моей странице регистрируется количество посетителей. Пост еле заметно вырастает.

Мой отец ставил на Торо. А я — сын своего отца.

Элизабет Бир и Сара Монетт {4}

БУДЖУМ

(Пер. Карины Павловой)

Своего имени у корабля не было, и человеческий экипаж назвал его «Лавиния Уэйтли».[18] По всей видимости, зверюга совсем не возражала. Во всяком случае, ее длинные лопасти-манипуляторы сворачивались — с нежностью? — когда кто-нибудь из главных механиков поглаживал переборку и ласково приговаривал «Винни», и с важностью вспыхивали огоньки внутренней биолюминесценции по пятам за каждым из членов команды. Корабль исправно снабжал экипаж светом для передвижения, работы и жизни.

«Лавиния Уэйтли» была буджумом, обитателем космических глубин, но ее род возник в кипящих оболочках газовых гигантов, и молодые особи ранний период своей жизни до сих пор проводили в облаках-яслях, клубящихся над извечными штормами. Обтекаемая, для человеческого глаза больше похожая на гигантскую рыбу-зебру, на боках она несла газовые мешки, наполненные водородом. Лопасти и крылья плотно прижаты, а сине-зеленая окраска настолько темная, что казалась глянцево-черной, если на нее не падал луч света. Кожу покрывали симбиотические водоросли.

Там, где присутствовал свет, «Лавиния» могла вырабатывать кислород. А где был кислород, она производила воду.

Сама себе экосистема, подобно тому, как капитан была сама себе законом. А в недрах машинного отделения работала Черная Элис Брэдли, просто человек и к законам не имевшая никакого отношения, но «Лавинию» очень любившая.

Черная Элис отреклась от данных ею клятв в тридцать втором, после Венерианских мятежей. Причин она не скрывала, и капитан, поглядев на нее холодными, темными, хитрыми глазами, произнесла тогда: «Делай свое дело, и я тебя не трону, дорогуша. Предашь меня — отправишься назад на Венеру в замороженном виде». Видимо, поэтому, а также потому, что Черная Элис не смогла бы прожечь борт корабля лучевой пушкой, ее и направили в машинное отделение, где вопросы этики были последним по важности пунктом. Впрочем, бежать куда-то в планы Элис не входило.

Именно в ее смену «Лавиния Уэйтли» почуяла добычу. Дрожь предвкушения пробежала по палубам и переборкам. Странный рефлекс, реакция, свойственная «Винни» во время погони. И вот они уже мчатся на полном ходу по гравитационному колодцу курсом на Солнце, и мониторы в машинном отделении, которые капитан Сонг распорядилась держать выключенными большую часть рейда, считая, что салагам, палубным матросам и простым механикам не обязательно знать, куда направляется судно и по какому делу, ожили, вспыхивая один за другим.

Все задрали головы, и Пол-Джек крикнул:

— Смотрите! Смотрите!

Пятно, прежде казавшееся лишь масляным разводом на экране, неожиданно пришло в движение, едва «Винни» приступила к маневру: грузовое судно, большое, неповоротливое и безнадежно устаревшее. Легкая добыча. Легкая нажива.

«Если нам вообще что-нибудь перепадет», — подумала Черная Элис. Вопреки слухам и байкам, которыми пестрело киберпространство, пиратская жизнь не состояла из бесконечной дегустации награбленных деликатесов и торговли рабами. Как бы не так, если три четверти какой бы то ни было добычи доставались «Лавинии Уэйтли», дабы поддерживать ее здоровье и благостное расположение духа. Но никто не возражал. Все помнили историю «Марии Кюри».

Голос капитана по оптоволоконному кабелю, натянутому рядом с нервным узлом «Лавинии», звучал чисто и без всякого статического треска, как если бы Сонг стояла перед носом у Черной Элис.

— По местам! — скомандовала капитан, и все бросились исполнять.

Два солнечных года минуло с тех пор, как Сонг «килевала» Джеймса Брэди, но никому не забыть его выпученных глаз и истошного крика.

Черная Элис заняла свое место и посмотрела на экран. Золотым по черному на корме судна значилось «Жозефина Бейкер».[19] О порте приписки можно было судить по венерианскому флагу, крепко привязанному к флагштоку. Корабль из стали, не буджум, так что шансов у него не оставалось. На миг Элис решила, что «Жозефина Бейкер» попытается оторваться.

Но она развернулась и открыла огонь.

Движение, ускорение, смена курса не ощущались вовсе. Никакого хлопка вытесняемого воздуха. Картинка на экране просто сменилась другой, едва «Винни» прыгнула — буквально перенеслась — на новую позицию и нависла над кормой «Жозефины Бейкер», брюхом круша флагшток.

Элис почувствовала плотоядную дрожь в корпусе. И вовремя ухватилась за консоль, прежде чем «Винни» жадно вцепилась в жертву своими длинными лопастями.

Краем глаза Брэдли видела, как Пастырь, единственный на борту, кто мало-мальски подошел бы на роль капеллана, крестится и по привычке бормочет «Ave, Grandaevissimi, morituri vos salutant».[20] Все, на что он был способен сейчас, да и после вряд ли сможет больше. Капитан Сонг не возражала, когда кто-то беспокоился о своей душе, если только это не шло вразрез с ее текущими требованиями.

Голос капитана раздавал приказы, распределял членов команды по палубам и бортам. Внизу, в машинном отделении техники следили за шкурой «Винни» и готовились отразить атаку, если на грузовозе вдруг решатся на абордаж. «Лавиния» все делала сама, правда, всегда наступал момент, когда приходилось сдерживать ее аппетит, чтобы успеть снять все ценное с захваченного судна. Весьма непростая, деликатная задача, решение которой доверяли лишь главным механикам, но Черная Элис наблюдала и слушала, и даже если ей никогда и не выпадет шанс, она втайне считала, что справилась бы.

Такая маленькая мечта, о которой она никому не говорила. Было бы чертовски здорово стать кем-то, кого слушается буджум.

Элис сосредоточилась на скучных экранах своего сектора, стараясь не отвлекаться на те, где транслировался настоящий бой. Пастырь обходил всех, раздавая оружие, так, на всякий случай. Едва сопротивление «Жозефины Бейкер» будет подавлено, младшие техники перейдут на ее борт за добычей.

Иногда на захваченном корабле кто-нибудь прятался. Порой неосторожных пиратов подстреливали.

Попытка предрешить исход боя, находясь в машинном отделении, — дело бесполезное. Васаби, как всегда, установил таймер на одной из вспомогательных панелей, и все посматривали туда время от времени. Пятнадцать минут — ничего страшного, гадких сюрпризов пока нет. Черная Элис как-то встретила парня, который был на «Маргарет Мид»,[21] когда та напала на грузовоз, перевозивший пехотинцев на спутники Юпитера. Тридцать минут — порядок. Сорок пять. Скоро час, и вокруг принялись проверять оружие. Самый продолжительный бой, в котором Элис довелось участвовать, длился шесть часов сорок три минуты пятьдесят две секунды. Тот рейд стал последним, когда «Винни» работала в паре, — предательство «Генри Форда» послужило тому причиной. Капитан Сонг до сих пор хранила голову капитана Эдвардса под вакуумным колпаком на мостике, а «Винни» достались уродливые шрамы — следы от челюстей «Генри Форда».

На этот раз таймер замер на пятидесяти минутах тринадцати секундах. «Жозефина Бейкер» сдалась.

Пастырь хлопнул Элис по плечу:

— Со мной. — И она не возражала.

Он прибыл на борт всего за шесть недель до Брэдли, но по нраву был крут, равно как и набожен, и, кстати, далеко не глуп. Элис проверила застежку кобуры и поднялась за Пастырем по лестнице, не упустив возможности погладить на ходу переборку «Винни». Корабль не отреагировал. Элис ведь не капитан, даже не один из четырех главных механиков.

Интендант обычно не спорил с тем, кого члены команды выбирали себе в партнеры для рейда, и как только Черная Элис и Пастырь надели спецодежду, — никто бы не удивился, если бы команда «Жозефины Бейкер» предпочла плену гибель в открытом космосе, — он вручил обоим пистолеты для маркирования и рентген-планшеты, предварительно просканировав сетчатку глаз механиков. Все самое ценное хранилось в переборках, и раз уж «Винни» «поймала» грузовоз, повторного визита на борт «Жозефины Бейкер» могло и не быть.

На море разграбленные суда пираты пускали ко дну. Использование буждумов предполагало куда более эффективный метод.

Черная Элис развесила полученный инвентарь на поясе и проверила герметичность скафандра Пастыря.

Придерживаясь за лини и раскачиваясь, они спустились из брюха «Винни» к раскрывшемуся с чавканьем шлюзу. Большая часть команды не любила смотреть на морду корабля, но Элис обожала. Все эти зубы, алмазные резцы, отполированные до блеска, и несколько дюжин сапфировых глаз, которые моргают ей вслед…

Элис бессознательно помахала «Лавинии» рукой и представила, что та подмигнула в ответ, по очереди закрыв глаза.

На грузовоз Брэдли вплыла вслед за Пастырем.

После проверки воздуха они сняли шлемы — нет смысла тратить кислород из собственных запасов, — и их внимание сразу привлек запах.

«Лавиния Уэйтли» пахла особенно, озоном и мускатным орехом, другие корабли не пахли столь приятно, а уж запах на этом судне…

— Кого они убили и почему не выкинули его в космос? — прохрипел Пастырь.

Черная Элис с трудом подавила приступ тошноты:

— Ставлю двадцатку, мы те самые счастливчики, кто это узнает.

— Что-то не очень хочется.

Они вскрывали люки, осматривали помещения. Дважды натыкались на членов команды, жестоко убитых. Один раз встретили живых.

— Джилли, — сказала Элис.

— Все равно непонятно, что за запах, — отозвался Пастырь и добавил, обращаясь к джилли: — Можете перейти к нам на службу, или наш корабль вас сожрет. Выбирайте. Нам все равно.

Джилли обменялись друг с другом жестами, моргая огромными влажными глазами, и быстро закивали.

Пастырь прикрепил метку на переборку.

— Кого-нибудь пришлют за вами. Уйдете, мы решим, что вы передумали.

В ответ несчастные только замотали головами и опустились на палубу — ждать.

Пастырь размещал маркеры: зеленые там, где ничего нет, пурпурные — для товаров, красные — для того, что могло бы прийтись по вкусу «Винни» и не представляло никакой ценности для самих пиратов. Черная Элис составляла карту. Коридоры грузовоза петляли, изгибались, заблудиться тут — проще простого. Элис сомневалась, верно ли все зарисовала, и радовалась, что дополнительно помечала стены мелом. Но в любом случае у механиков при себе был маячок, да к тому же «Винни» всегда могла выгрызть их отсюда.

Черная Элис любила свой корабль.

Она думала о том, что пиратская доля, в конце концов, не так уж горька и, без сомнений, гораздо выгоднее работы на янтарных рудниках Венеры…

И вдруг наткнулась на запертый грузовой отсек.

— Эй, Пастырь, — позвала она товарища, тот прикрыл ее, и Элис выстрелила в замок.

Люк распахнулся, и пираты уставились на ряды серебристых цилиндров, каждый чуть меньше метра высотой и около полуметра диаметром. Абсолютно гладкие, если не считать нескольких углублений на каждом. Запах ощущался здесь сильнее.

— Черт побери! — выругалась Элис.

Пастырь, гораздо более практичный, чем напарница, прикрепил оранжевую метку для крайне важной находки рядом с входом и сказал лишь, что капитан захочет на это посмотреть.

— Ну да, — согласилась Элис, но по спине пробежал холодок. — Сваливаем.

Разумеется, вышло так, что они с Пастырем оказались среди тех, кого послали за добычей, и, конечно, капитан Сонг не собиралась оставлять цилиндры на съедение «Винни».

Что, по сути, весьма справедливо. Черная Элис не хотела бы, чтобы «Лавиния Уэйтли» слопала эту дрянь, но зачем вообще с этим связываться?

Она украдкой поделилась своими соображениями с Пастырем и высказала жуткую догадку:

— Наверно, она знает, что там?

— На то она и капитан.

— Да, но… Друг, ты не думай, я не спорю, просто, если не знает, то… — Элис заговорила шепотом, едва разбирая собственные слова: — Что, если кто-нибудь откроет один из контейнеров?

Пастырь посмотрел на нее страдальческим взглядом:

— Никто ничего не откроет. Но если тебе не сидится на месте, пойди потолкуй с капитаном.

Вот как. Бросил ей вызов. И Элис приняла его:

— Пойдешь со мной?

Пастырь замешкался. Взглянул на нее, заворчал, стянул левую, потом правую перчатку.

— Твою мать, — буркнул он, — придется.

Для тех, кто участвовал в захвате добычи, вечеринка уже началась. Пастырь и Черная Элис в конце концов нашли капитана в кают-компании, где матросы уже упивались краденым вином, сбивая горлышки бутылок. Половина содержимого проливалась под ноги на гравипластины, но Элис не сомневалась, что там, откуда эти бутылки доставали, их было еще предостаточно. Чем быстрее команда покончит с ними, тем быстрее просохнет.

Сама капитан возлежала в огромной ванне, в розовой пене с ароматическими добавками. Тут и там шипели солевые шарики. Черная Элис не могла отвести глаз. Ванны она не видела уже семь лет. И порой мечтала вот так же понежиться.

— Капитан, — начала Элис, потому что Пастырь, похоже, говорить не собирался, — мы считаем, вы должны знать, что мы обнаружили опасный груз.

Капитан Сонг лениво подняла бровь:

— Дорогуша, вы полагаете, мне это неизвестно?

Вот черт! Но Черная Элис не собиралась сдаваться:

— Мы решили удостовериться.

Капитан вытащила из воды длинную ногу, чтобы оттолкнуть от края ванны обнимающуюся парочку. Они повалились на пол, толкаясь и царапаясь в борьбе за право быть сверху, но не прерывая поцелуя.

— Ах, вы решили удостовериться.

Темные глаза сверлили вспотевшее лицо Элис.

— Очень хорошо. Скажите мне, что вы узнали. И тогда вы поймете, что я уже в курсе, и успокоитесь.

Пастырь издал недовольный гортанный звук, который можно было истолковать как «Я тебе говорил».

Когда Элис присягала на верность капитану Сонг, она сделала надрез на большом пальце и пролила кровь на палубу, чтобы «Лавиния» запомнила ее запах. Тогда Брэдли казалось, что, набрав в легкие побольше воздуха, она совершила решительный прыжок. Вот и сейчас у нее было такое же ощущение.

— Там мозги, — отчеканила Элис. — Человеческие мозги. Краденые. Черный рынок. Грибы…

— Ми-Го, — прошипел Пастырь, и капитан оскалилась, демонстрируя невероятно белые крепкие зубы.

Он послушно прикусил язык, но не ретировался, и Черная Элис исполнилась благодарности, пусть и совершенно нелепой.

— Ми-Го, — повторила Элис.

Ми-Го, Грибы, какая разница? Они пришли с окраин Солнечной системы, с черных ледяных глыб облака Эпика-Оорта. Как и буджумы, Ми-Го обладали способностью «плавать» среди звезд, передвигаться в космосе без защитных приспособлений.

— Они собирают их. Это черный рынок. Никто не знает, зачем они это делают. Естественно, это незаконно. Мозги… они там живые. Сошли с ума, полагаю.

Вот и все. Вот и все, что могла сказать Черная Элис. Она решила, что дальше будет помалкивать.

— Я поняла, — произнесла капитан, нежась в ароматной пене и с удовольствием вытягиваясь в ванне.

Кто-то подал ей бокал белого вина, тут же запотевший. Она не пила из щербатых пластиковых бутылок.

— Разве Ми-Го не заплатят за этот груз? Они добывают редкие минералы по всей системе. Говорят, они невероятно богаты.

— Так и есть, капитан, — поддакнул Пастырь, когда стало ясно, что из Элис больше не вытянешь ни слова.

— Хорошо, — ответила Сонг.

Элис почувствовала, как дрогнул пол под ногами, и раздался звук, означавший, что «Винни» принялась жевать. Ее зубы разделаются с «Жозефиной Бейкер» очень быстро. На глаза попались джилли. Те самые с грузовоза? Элис никогда их не различала, если только у них не было шрамов. Эти двое тряслись от страха, вцепившись в свои кандалы.

— Нас ведь не волнует, кто нам платит, вы согласны? — улыбнулась капитан.

Черная Элис понимала, что пора бы уже перестать думать о цилиндрах. Слово капитана — закон. Но это как чесотка, не остановишься. Контейнеры составили внизу, в третьем трюме, там, где их никому никогда не найти, ни одно оборудование не засечет. Холодные, покрытые конденсатом, распространяющие вонь, которая казалась живым существом.

И Элис все думала. Пустые? Или там мозги, человеческие мозги, пораженные безумием?

Сама мысль доводила ее до бешенства, и наконец спустя четыре смены после захвата «Жозефины Бейкер» Брэдли решила, что обязана посмотреть.

— Что за глупость, Черная Элис, — бормотала она себе под нос, спускаясь в трюм. Бусины в волосах звенели, касаясь сережек. — Глупо, глупо, глупо.

«Винни» исправно освещала ей путь биолюминесценцией, нисколько не беспокоясь о том, была Черная Элис идиоткой или все-таки нет.

На вахте у главного трюма стояла Полурукая Салли. Они обменялись кивками. Черную Элис частенько посылали с поручениями для машинного отделения и других отсеков, потому что она не курила дури и не жульничала, играя в карты. Ей доверяли.

Элис совсем не хотела этого делать, но вот она здесь, и от вони из третьего трюма ее просто выворачивало. Может быть, если она все для себя прояснит, то навязчивые мысли наконец покинут ее.

Элис открыла люк, и дурной запах вырвался наружу.

Просто металлические цилиндры, плотно, герметично закрытые. Никаких щелей, откуда мог бы пробиваться запах настолько отвратительный, что Элис пожалела об отсутствии респиратора.

Нет, это было бы подозрительно. Ей вообще не следовало соваться сюда, но, о боги и маленькие рыбки, эта вонь… Даже когда дышишь через рот, не лучше. Элис ощущала смрад в глотке, как бывает с запахом подгоревшего масла, который забивает ноздри и словно заполняет все полости тела.

Как можно тише Брэдли переступила порог и зашла в помещение. «Лавиния Уэйтли» услужливо включила свет, не просто биолюминесцентный, а светодиодный, имитирующий дневное освещение, который обычно использовали во время транспортировки растений и животных. Элис прищурилась — гладкие бока цилиндров ослепительно засверкали. Она двинулась вперед и обнаружила, что контейнеры не доходят ей и до пояса.

«Я просто поброжу здесь», — заверила себя Элис. И тут же опасливо коснулась ближайшего цилиндра. Воздух был такой сухой, что конденсата не образовывалось: в течение долгих недель между захватами добычи на борту воцарялась настоящая засуха — у всей команды трескались губы и шла носом кровь. Впрочем, поверхность цилиндров оставалась холодной. И была покрыта чем-то жирным, вроде машинного масла. Элис отдернула руку.

«Не стоит открывать ближайший к входу…» И тут Брэдли осознала, что собирается заглянуть в контейнер. Здесь должен быть секретный замок или кодовая панель… Она механик, в конце концов.

Элис остановилась в третьем ряду и осмотрелась. От вони кружилась голова.

Все оказалось довольно просто. На противоположных сторонах цилиндров располагалось по три углубления. Они предназначались для рук немного меньших, чем человеческие. Элис приложила к ним пальцы и с силой нажала.

Раздалось характерное шипение, крышка поднялась. Брэдли только радовалась, что вонь не сделалась сильнее. Элис нагнулась — рассмотреть содержимое. Прозрачная мембрана защищала некое желеобразное вещество, наполнявшее цилиндр. «Винни» хорошо его освещала.

В этом «желатине» что-то хранилось. И едва свет коснулся серой массы, Элис готова была поклясться, что это жалкое, бестелесное «нечто» вздрогнуло.

Она поспешила закрыть цилиндр, едва не прищемив кончики пальцев, — с такой силой захлопнула крышку.

— Прости, — шепнула Элис, хотя, господи боже, несчастное «нечто» не могло ее слышать. — Прости, прости…

И бросилась к выходу, сильно ударившись бедром о косяк, нервно заколотила по кнопкам, чтобы этот чертов люк поскорее закрылся. А потом в углу рухнула на колени, и ее рвало до тех пор, пока перед глазами не потемнело и пока все запахи и вкусы не перебил один — желчи.

«Винни» поглотит недавнее содержимое желудка Черной Элис, как поглощала, фильтровала, перерабатывала и выводила все отходы команды. Дрожа всем телом, Брэдли выпрямилась и начала долгий подъем из трюмов.

Добравшись до первого, она вынуждена была остановиться, прижавшись плечом к гладкой, мягкой, бархатистой коже «Винни» и тяжело хватая ртом воздух. И хотя «Винни» не стала бы слушать ее, ведь Элис не капитан и не один из главных механиков, она все же прохрипела:

— «Винни», прошу, воды…

И как же удивилась Брэдли, когда на боку «Винни» образовалась выпуклость в форме раковины, куда немедленно потекла струйка холодной воды.

Что ж, теперь Черная Элис знала наверняка. Но по-прежнему была бессильна изменить ход событий. Она не капитан, и, если станет болтать лишнее, вокруг решат, что она со странностями. Еще мятеж устроит… Черная Элис вовсе не хотела привлекать внимание капитана Сонг и особенно давать повод для подобных слухов. Она старалась не поднимать головы и делала свою работу молча, ни с кем не обсуждая ночных кошмаров.

А кошмары ей снились. Столько потов с нее сходило по ночам, что, пожалуй, хватило бы, чтобы заполнить до краев капитанскую ванну.

Впрочем, невелика беда. Элис могла с этим жить. Но спустя пару десятков смен она обеспокоилась всерьез: творилось что-то неладное, и было это гораздо хуже кошмаров, потому что неладное творилось с «Лавинией Уэйтли».

Сначала Элис стала замечать, что главные механики хмурятся и совещаются между собой после странных сбоев в системах. А потом и сама почувствовала, что «Винни»… Ей трудно было подобрать точное слово, ведь прежде Элис не сталкивалась ни с чем подобным. Она сказала бы, что «Винни» упрямилась, но этого просто не могло быть. Однако все чаще Брэдли убеждалась, что «Винни» исполняет команды медленнее обычного и на приказы капитана реагирует с задержкой. Будь «Лавиния» человеком, сказали бы, что она еле волочит ноги.

Но ведь нельзя килевать корабль за то, что он недостаточно быстр на подхвате.

Позже, до головной боли изматывая себя догадками, Черная Элис заметила кое-что еще. Капитан Сонг приказала курсировать вдоль орбит газовых гигантов — Юпитера, Сатурна, Нептуна, — держась где-то посередине между астероидным поясом и Ураном. Никто не знал точно почему, но Элис и Пастырь решили, что капитан желала потолковать с Ми-Го на нейтральной территории, подальше от гнусных, холодных глыб их мира. И, как ни странно, «Винни» стала более покладистой и менее несчастной, когда курс сменили.

Элис помнила, что «Лавиния» родилась возле Урана.

— Ты хочешь домой, «Винни»? — спросила она как-то в ночную смену, когда рядом не было никого, кто мог бы заметить, что она болтает с кораблем. — В этом все дело?

И прижала ладонь к стене, и хотя ей могло просто показаться, но словно дрожь пробежала по боку «Винни».

Черная Элис не питала иллюзий: она знала крайне мало и даже не рискнула бы поделиться своими соображениями с кем-либо из старших по званию. Уж им-то наверняка известно, в чем проблема и что предпринять, чтобы у «Лавинии Уэйтли» не съехала крыша, как случилось с «Марией Кюри». Эту историю рассказывали шепотом и только по ночам, когда гасили свет и вся команда забиралась в гамаки.

«Мария Кюри» сожрала собственную команду.

Поэтому, когда четырьмя сменами позже Васаби заявил: «Черная Элис, есть работенка», она ответила: «Да, сэр» — в надежде, что ей предстоит сделать что-то, что поможет «Лавинии Уэйтли» вновь стать счастливой.

Васаби сказал, что это локальная ремонтная работа и что Черную Элис выбрали для этого дела, поскольку она слыла надежным и сообразительным членом команды, умевшим держать язык за зубами, на нее рискнули возложить серьезную ответственность. Слова Васаби повергли Элис в трепет, ведь это означало, что капитану напомнили о ее существовании, но потом она решила, что капитан, похоже, о ней и не забывала.

Брэдли покорно взяла снаряжение, выслушала инструкции и ознакомилась со схемами, распределив информацию в памяти и имплантатах. Работа предстояла ювелирная: ручная перенастройка цепей иннервации. Элис уже имела дело с оптоволоконным монтажом, но то были просто семечки… К тому же на этот раз ей придется действовать в плохо гнущихся, герметичных перчатках.

Сердце глухо, часто билось, пока Элис надевала шлем, и не потому, что она страшилась выходить в открытый космос. Ей ведь выпал шанс — возможность приблизиться к должности главного механика.

Может быть, капитана впечатлила благоразумность Брэдли?

Элис вышла в шлюз, защелкнула на поясе карабин страховочного троса и выбралась наружу, на шкуру «Винни».

Глубокий сине-зеленый отлив, напоминавший цвет азурита, цвет бесчисленных венерианских морей, скрытых под густыми облаками, сейчас не был виден. Они находились слишком далеко от Солнца — желтой точки, которую разглядеть мог лишь тот, кто знал, куда смотреть. Шкура «Винни» казалась просто черной. Впрочем, когда шлюз закрылся, биолюминесценция буджума тут же осветила лопасти и боковые гребни: темно-красные, насыщенно-зеленые, ярко-голубые огни. Должно быть, «Винни» заметила, как Черная Элис аккуратно поднимается к ней на спину. Шипы на ботинках Брэдли не причиняли «Лавинии» боль — ничто меньше астероида не могло навредить ей, — но впивались в кожу буджума они весьма глубоко.

Элис направлялась к главному узлу нервной системы «Винни». Буджумы не обладали ничем сколько-нибудь похожим на мозг людей или джилли. По всему огромному телу «Лавинии» располагались нервные узлы. Да, она думала не слишком быстро. Но буджумы и не обязаны блистать интеллектом — достаточно способности к обучению примерно как у обезьян.

Пока Элис карабкалась по боку «Винни» вверх — вверх, разумеется, условно говоря, — она не переставала беседовать с кораблем и могла бы поклясться, что буджум отзывался. И от этого по спине бежал холодок. Не просто вспыхивали вслед огоньки, но изгибались усики и лопасти, как если бы «Винни» поворачивала голову, чтобы посмотреть на Элис.

Брэдли аккуратно обогнула большой глаз — вряд ли ботинки навредили бы сетчатке, но ведь невежливо заслонять чье-либо поле зрения, — размышляя, было ли доверенное ей дело проверкой перед повышением, или Элис выбрали потому, что без труда нашли бы ей замену, случись что.

Она решила отбросить эти мысли до поры до времени, поскольку приблизилась к своей цели — бугру на спине «Винни». И вот тогда бортовые огоньки погасли.

Элис позвала по коммуникатору:

— Васаби?

— Я здесь, Чернушка. Не обращай внимания, продолжай.

— Хорошо.

Секунд на пятнадцать Элис замешкалась, а потом сделала два глубоких вдоха, слишком глубоких, учитывая ограниченный запас кислорода, так что голова тут же закружилась.

Брэдли понятия не имела, как могло выглядеть воспаление на коже буджума, но не было никаких сомнений, что перед ней именно оно. Шкуру вокруг интерфейса, который требовалось починить, сплошь покрывали царапины и отеки. Элис старалась двигаться как можно аккуратнее, хмурясь и бормоча извинения. И с каждым ее шагом усики буджума свивались в кольца все ближе.

Она опустилась на колени рядом с модулем и приступила к проверке соединений. Четыре метра на три и полметра в глубину — таков был размер консоли, установленной прямо в толще кожи «Винни». Модуль до сих пор функционировал, но, вероятно, ему сильно досталось от обломков космического мусора.

Элис не спеша протянула руку. Нашла панель доступа, открыла ее: больше красных огоньков, чем зеленых. Недовольно щелкнув языком, Брэдли вынула из карманов необходимые инструменты и распределила их так, чтобы они, соединенные шнурами, парили вокруг в удобном порядке.

Разумеется, не было слышно никакого звука, но кожа под ногами неожиданно затряслась. Элис повернула голову и увидела, как «Винни» шлепнула саму себя одним из усиков, метрах в десяти от нее. А затем все тело буджума содрогнулось от мучительного спазма, совсем как тогда, когда «Генри Форд» вырвал кусок плоти из бока «Винни». И вспыхнули огоньки на панели доступа: красный, красный, желтый, красный.

Черная Элис языком отключила микрофон, чтобы Васаби не мог ее слышать. Она коснулась обширного кровоподтека на шкуре «Лавинии» одновременно с поврежденным участком консоли.

— «Винни», здесь болит?

«Винни», разумеется, не ответила. Но, без сомнений, она глубоко страдала. И возможно, за вмятину на панели ответственен вовсе не космический мусор. Может… Черная Элис выпрямилась, огляделась и обнаружила, что консоль разместили именно там, куда «Винни» не смогла бы дотянуться.

— Для чего же эта штука служит? — пробормотала Элис. — Какого черта я тут исправляю то, что причиняет ей боль?

Она снова опустилась на колени, пристально рассматривая интерфейс.

Как механик Черная Элис была по большей части самоучкой. Импланты она раздобыла краденые, на черном рынке, купила у одного мокрушника-джилли на станции «Провидэнс». Технические термины Брэдли узнала от Очкастого Кима, который погиб в стычке с кораблем «В. И. Ульянов». Но чему Элис действительно доверяла, так это своим инстинктам. Так что, сполна насмотревшись на панель, вживленную в позвоночник «Винни», и все эти красные и желтые огоньки, она включила микрофон и произнесла:

— Паршиво тут все выглядит, Васаби.

— В каком смысле? — Голос был растерянный, чему Элис очень обрадовалась.

Она хмыкнула и пояснила:

— Думаю, воспаление нервного узла налицо. Мы можем вытащить эту штуку и установить ее где-нибудь в другом месте?

— Нет!

— Но ты бы видел сам, все очень плохо.

— Слушай, Чернушка, если все мы не хотим отправиться в путешествие по Большой Пустоте, то не станем перемещать регулятор. Просто почини этот чертов блок — и все, ясно тебе?

— Да, сэр, — отозвалась Элис, усиленно размышляя.

Во-первых, Васаби в курсе, что творится. Ему известно, для чего здесь консоль и что «Лавинии» это не доставляет радости. Приятного мало. Во-вторых, тут замешана Большая Пустота, ледяное, безжизненное пространство между звездами. Значит, не домой «Винни» собиралась. Она рвалась за пределы системы, прочь.

Что ж, вполне логично, судя по тому, что Элис было известно о буджумах. Их детство проходило в кипящей атмосфере какого-нибудь газового гиганта; становясь старше, они поднимались все выше и выше, пока не достигали верхних ее слоев. А потом, следуя инстинктам или, возможно, призывам сородичей, они совершали свой первый прыжок в вакуум, подобно тому, как птенцы на Земле впервые вылетают из гнезд. И что, если Солнечная система для буджума — это просто еще одно гнездо?

Черная Элис знала, что «Лавиния Уэйтли», по меркам буджумов, уже не молода. Капитан Сонг была не первым ее капитаном, хотя вы никогда не станете упоминать капитана Смита, если, разумеется, вам дорога жизнь. Так что если для «Винни» наступал новый этап, она была, по всей видимости, к нему готова. А команда не хотела ее отпускать.

Иисус и хладные рыбьи боги… Не потому ли «Мария Кюри» съела свой экипаж? Потому что ее не отпускали?!

Элис взялась за шнуры, чтобы подтянуть инструменты поближе, не рассчитала силы, и в результате кабельный склейщик врезался ей в плечо. Пока она возилась, раздался голос Васаби:

— Чернушка, ты можешь побыстрее? Капитан говорит, у нас гости.

«Гости?!» — собиралась переспросить Элис, но, подняв глаза, увидела силуэты на фоне звездных россыпей, и словно ледяное дыхание космоса коснулось ее затылка.

Несметное количество. Их были сотни. По спине побежали мурашки, а нервы напряглись до предела, ни буджумы, ни джилли никогда на нее не действовали. Эти твари… Размером с человека, но скорее походившие на псевдотараканов с Венеры, кошмары о которых до сих пор преследовали Черную Элис. Множество ног и жуткие костяные крылья… Яйцевидные, сморщенные головы, ни намека на лица, а оттуда, где должны были располагаться рты, росли извивавшиеся, словно змеи, щупальца.

Некоторые несли с собой серебряные цилиндры, точь-в-точь такие, как в трюме «Винни».

Черная Элис не знала, заметили ли ее, прильнувшую к спине буджума за небольшим куском пластика… Но в одном она не сомневалась: если и заметили, то значения этому не придали.

Гости огибали бок корабля, направляясь вниз, по всей видимости, к тому шлюзу, через который вышла Черная Элис. Может, это торговая делегация, и они прибыли, чтобы договориться о покупке груза?

Впрочем, вряд ли для подобных бесед требуются посланники в количестве нескольких батальонов.

Брэдли хотела дождаться, когда скроется последний, но Ми-Го все прибывали. Васаби не отвечал. У Элис даже не было оружия, и рассчитывать она могла только на себя. Впопыхах собирая инструменты, она как попало рассовывала их по карманам и чехлам. Все было как в тумане. Лишь несколько секунд спустя Брэдли осознала, что глаза ей застилают слезы.

Соединительные кабели. Где эти чертовы соединительные кабели? Элис нащупала двухметровый кусок оптоволокона с подходящим разъемом. Один конец к консоли, другой — к скафандру.

— «Винни», — прошептала она, когда решила, что связь установлена. — «Винни», ты меня слышишь?

Биолюминесценция под ногами однократно мигнула.

Господь и маленькие рыбки…

Элис вынула лазерный резак и принялась за крышку регулятора. Васаби, вероятно, был уже мертв или умирал… Васаби, Пастырь и… Мертвы, если им повезло.

Потому что иначе их ждали контейнеры Ми-Го.

Элис надеялась, что Пастырь оказался среди счастливчиков.

— Хочешь уплыть? — шептала она «Лавинии». — Хочешь в Большую Пустоту?

Брэдли не знала, насколько хорошо буджум понимает человеческую речь, но огоньки вновь мигнули.

— А эта штука тебя не пускает. — Утверждение, не вопрос.

Наконец крышка поддалась, и взгляду Элис предстали «внутренности» регулятора. Чертова дрянь… Тело «Винни» задрожало, и наушники вдруг заполнил внезапный резкий звук: крики. Человеческие крики.

— Знаю, знаю, — бормотала Элис. — Через минуту они будут здесь… — И судорожно сглотнула, борясь с тошнотой. — Все равно я эту мерзость из тебя вытащу. И когда они уйдут, ты сможешь уплыть, хорошо? И прости меня. Я понятия не имела, что мы держим тебя…

Пора прекратить разговаривать, иначе ее наверняка вырвет… Нахмурившись, Элис взялась за нужные инструменты и принялась вытаскивать регулятор из нервного узла «Винни».

Новые звуки: голос, нечеловеческий. Плоский, жужжащий, пробирающий до костей.

— Мы не заключаем сделок с ворами.

И крик. Элис никогда прежде не слышала, как кричит капитан Сонг.

Брэдли вздрогнула, начала считать, чтобы выровнять дыхание. Когда ты в скафандре, самое худшее — это рвота. На втором месте гипервентиляция.

Дисплей ее шлема нуждался в настройке, изображение двоилось. Но Элис безошибочно определила знак, внезапно появившийся на экране: вопросительный.

«?»

— «Винни»?

Мучительные крики и еще один вопросительный знак:

«?»

— Черт побери, «Винни»! Ничего… Ничего, забудь. Они, м-м, собирают человеческие мозги. В контейнеры. В такие же, как в третьем трюме.

Огоньки мигнули однократно. Элис продолжила работу.

На дисплее появилось: «ЭЛИС». Пауза. «?»

— Что ж… думаю, меня ждет та же участь. Контейнеров они с собой захватили с избытком.

«Винни» мигнула, и последовало долгое молчание, пока Брэдли разрезала соединения и отвинчивала болты.

«ХОТЕТЬ, — спросила „Лавиния Уэйтли“. — ?»

— Хотеть? Хочу ли я?.. — Смех вышел недобрый. — Нет, вообще-то. Нет, я не хочу быть мозгом в канистре. Но, похоже, выбирать мне не придется. Даже если я отсоединю трос и улечу в космос, они все равно поймают меня. Сейчас они в таком бешенстве, что без труда это сделают.

С крепежными системами по краям регулятора было покончено; корпус отсоединился и уплыл в темноту. Элис недовольно поморщилась. Но процессор уплыл тоже, и остались только хирургические нити, толстый пучок оптоволокна и сверхпроводники.

«ПОМОЧЬ».

— Я делаю все, что могу, «Винни», — процедила сквозь зубы Элис.

Короткий двойной сигнал огоньков. «Лавиния» повторила: «ПОМОЧЬ».

И добавила: «ЭЛИС».

— Хочешь помочь мне?!

Утвердительный сигнал. «ПОМОЧЬ ЭЛИС».

— Очень мило с твоей стороны, но я сомневаюсь, что ты сможешь. В смысле Ми-Го ведь к тебе претензий не имеют, и я хочу, чтобы так и оставалось.

«СЪЕСТЬ ЭЛИС».

Брэдли едва не отпилила себе пальцы резаком.

— Э… «Винни», э-э-э… Что ж, пожалуй, это лучше, чем стать мозгом в канистре. — Или задохнуться в скафандре, улетев в космос и так и не дождавшись Ми-Го.

Двойной световой сигнал. Но Элис не понимала, в чем ошибка. «СЪЕСТЬ ЭЛИС» — выглядело весьма недвусмысленно.

«ПОМОЧЬ ЭЛИС», — настаивала «Лавиния».

Брэдли согнулась в три погибели, выковыривая остатки схем регулятора из нервного узла.

«СПАСТИ ЭЛИС».

— Слопав меня?! Слушай, я знаю, что происходит с тем, что ты ешь, и это не лучший…

Она прикусила язык. Потому что действительно знала, что происходит с пищей «Лавинии». Абсорбация. Фильтрация. Переработка.

— «Винни»… ты считаешь, что сможешь спасти меня от Ми-Го?

Утвердительный сигнал.

— Съев меня? — повторила Элис. Необходимо удостовериться, что догадка верна.

Утвердительный сигнал.

Брэдли вспомнила зубы «Лавинии».

— Скажи мне, о какой части меня мы тут говорим?

«ЭЛИС», — ответил буджум. Последний пучок оптоволокна отправился в свободный полет. Трясущимися руками Черная Элис отключила соединительный кабель от скафандра и отшвырнула подальше. Может, попав в атмосферу какой-нибудь планеты, он станет для детишек инопланетян падающей звездой.

Надо решить, что делать.

По сути, выхода только два. Первый — вернуться в шлюз и узнать, берут ли Ми-Го пленных. Второй — спуститься в пасть «Лавинии».

Черная Элис не питала надежд относительно первого.

Она повернула голову, чтобы в последний раз посмотреть на сверкающую черную бесконечность космоса. Что ж, ничего другого не остается. Потому что если она поняла «Винни» неправильно, то худшее, что с нею приключится, это смерть. А это в сто световых лет приятнее, чем возможные предложения Ми-Го.

Черная Элис Брэдли любила свой корабль.

Она спускалась по левому борту, и «Лавиния» сопровождала ее огоньками, сгибала лопасти, расчищая путь. Элис обошла каждый глаз «Винни», и каждый подмигнул ей. А потом показалась пасть буджума, полная великолепных зубов.

— Пусть будет быстро, ладно, «Винни»? — только и сказала Элис и шагнула внутрь своего левиафана.

Осторожно продвигаясь между острыми как бритва зубами, Элис понимала, что смешно в ее положении беспокоиться о дырке в скафандре. Зев «Винни» напоминал скорее кристаллическую пещеру. Здесь не было ни языка, ни нёба — только отполированные, перемалывающие пищу камни. Которые, к удивлению Элис, не сомкнулись над ее головой. Такое впечатление, что «Винни» задержала дыхание.

Что-то вроде того.

Буджум внутри сиял или подсветил себя, чтобы Элис было комфортнее. Чем дальше, тем мельче и реже становились зубы, показался туннель. Глотка, решила Элис. Я внутри «Винни».

И тогда стены сдвинулись, и ее проглотили.

Запертая в жестком скафандре, она чувствовала себя пилюлей, пока пульсирующее давление перистальтики проталкивало ее по пищеварительной системе. А потом давление усилилось многократно, удушающее, жестокое… Резкая боль. Хруст ломающихся ребер. Раздавленные легкие.

Кричать в скафандре тоже противопоказано. С разорванными легкими Элис все равно не смогла бы сделать это как следует.

элис.

Она парила. В теплом мраке. Глубина, купель… Ей было хорошо. Покалывание между лопатками напоминало легкий лучевой ожог.

элис.

Кажется, ей знаком этот голос. Она попыталась ответить; рот заскрипел, зубы заскрежетали.

элис. говори здесь.

Она повторила попытку. На этот раз не ртом.

Говорить… так?

Вспышка живительного тепла позади. Она… шла по течению. Плыла. Чувствовала потоки на своей коже… Что-то со зрением. Она моргала и моргала, но все вокруг как в калейдоскопе…

Впрочем, смотреть было не на что, кроме звезд.

элис говори так.

Где я?

съесть элис.

«Винни». Голос «Винни», а не просто символы на дисплее шлема. Живой голос, с эмоциями и особенными нотками, и с эхом, ведь «Винни» огромна…

Ты съела меня , — сказала Элис и поняла вдруг, что оцепенение — это не следствие шока. Границы ее тела стерты и очерчены заново.

!

Согласие. Облегчение.

Я… в тебе, «Винни»?

=/=

Не отрицание. Скорее указание на неверность формулировки. Черная Элис ощущала тепло космоса, мимо проплывала огромная, щедрая звезда. Стремительные волны ее гравитации, и гравитации ее спутников… Элис огибала их, осязала их… И неслась все быстрее и быстрее прочь.

Я это ты.

!

Восторг осознания и неимоверное облегчение. Не мертва. В конце концов, не мертва. Просто… другая. Поглощенная. Заключенная в плоть корабля, заключенного в ней самой.

«Винни», куда мы?

прочь, — ответила та. И, нежась в ней, Черная Элис впервые могла оценить всю прелесть открытого космоса, глубокого космоса, движущегося все быстрее, по мере того как ускорялся буджум, рвущийся совершить первый гигантский прыжок в межзвездную тьму Большой Пустоты.

Они направлялись в неведомое.

Прочь, — повторила Черная Элис и велела себе оставить печали. Не горевать. Не сходить с ума. Это куда лучше, чем стать мозгом в канистре.

Тела членов экипажа уже переваривались в ней, и когда «Винни» прыгнула, Элис пришло на ум, что очень скоро напуганные астронавты начнут рассказывать по ночам новую жуткую историю — о загадочном исчезновении буджума «Лавиния Уэйтли».

Аластер Рейнольдс {5}

ШЕСТЬ ИЗМЕРЕНИЙ ПРОСТРАНСТВА

(Пер. Евгения Зайцева)

Мы ехали уже два часа кряду, когда я резко натянула поводья своего пони, принуждая его остановиться. Конь Тэнгира, моего сопровождающего, сделал еще несколько шагов, прежде чем тот раздраженно оглянулся назад. Он недовольно пробурчал себе что-то под нос — до меня долетели только слова «дура» и «стерва» — после чего развернулся и поравнялся со мной.

— Снова остановились полюбоваться пейзажем? — спросил он, пока два таких разных зверя дружно жевали удила, раздували ноздри и нетерпеливо мотали головами.

Моим ответом стало молчание. Не перед Тэнгиром же мне оправдываться? Мне и в самом деле хотелось запомнить эту картину: под нами, скрытая в глубокой тени, протянулась долина; вдаль убегали холмы, чьи вершины чуть изгибались, делая их похожими на волны из камней и поросшей разнотравьем земли. Темноту долины нарушала лишь крошечная заплатка света — идущий караван.

— Позвольте напомнить, что вы условились о встрече… — снова начал Тэнгир.

— Заткнись.

Проводник вздохнул, а потом сунул пальцы в небольшой кожаный мешочек на поясе и бросил что-то в рот.

— Ладно, Желтая Собака, мне головой не отвечать. И не мне болтаться в петле, если старик устанет ждать.

Я сжала поводья в одной руке, чтобы приставить вторую ладонь к уху. Повернувшись к каравану, я закрыла глаза. Прошло несколько секунд, и мне, кажется, удалось расслышать. Сейчас звук был едва различим, но я знала: с нашим приближением он станет нарастать, превращаясь в оглушительный, сотрясающий весь мир чудовищный грохот. Его создавали тысячи коней, сотни кибиток и десятки осадных машин. Он казался громом, предвещающим конец света.

— Поехали, — сказала я Тэнгиру.

Он пришпорил коня, чуть не вспоров тому шкуру, и животное с такой скоростью рвануло с места, что мне в глаза полетели комья грязи. Гойо фыркнул и поспешил следом. Мы стремительно спускались в долину, и в небо над нами взмывали стаи жаворонков и куликов.

— Просто следую протоколу, Желтая Собака, — произнес охранник, оправдываясь за то, что потребовал меня предъявить документы. Мы стояли с ним на подвижной платформе императорского гэра.[22] Охранник был одет в синий халат, доходящий до колен, а из-под шлема выбивались длинные черные волосы, ниспадавшие на плечи. — Караван приведен в боевую готовность. За последнюю неделю мы трижды сталкивались с достаточно серьезными неприятностями.

— Опять какие-нибудь психи? — спросила я, исподволь взглянув на Тэнгира, с мрачным видом ведущего Гойо. Я заставила своего сопровождающего вернуться к каравану, и ему это не нравилось.

— Две секты исламистов и банда несториан, — ответил охранник. — Я понимаю, что старику нечего бояться вас, но мы обязаны придерживаться протокола.

— Я вас прекрасно понимаю.

— Кстати говоря, мы уже начали сомневаться, что вы вернетесь, — он озабоченно посмотрел на меня. — Некоторые уже стали поговаривать, что вы будете отлучены.

— В бега? — улыбнулась я. — Это вряд ли.

— Просто хочу предупредить, что мы ждем от вас чего-то действительно потрясающего после столь длительных поисков.

Я отбросила волосы назад и собрала их в хвост.

— Потрясающего? Пожалуй, нет. Но он и в самом деле захочет это услышать.

Охранник коснулся пальцем жемчужинки на воротнике халата.

— Что ж, тогда вам лучше пройти внутрь.

Мне ничего не оставалось, кроме как последовать этому приглашению.

Аудиенция у хана оказалась ни настолько личной, ни настолько продолжительной, как бы мне хотелось, но в целом мне сопутствовал успех. Говорить пришлось в присутствии одной из жен правителя и министра Чиледу — советника по национальной безопасности, — к тому же хан был слишком занят вопросами церемониального вывода боевого каравана из региона. Я уже не в первый раз обратила внимание на то, насколько постарел наш господин: он уже мало чем напоминал того молодого, переполненного надеждами и планами мужчину, каким был, когда его избрали на этот пост семь лет тому назад. Сейчас это был седеющий, усталый человек, все силы из которого выпили провальные опросы общественного мнения и необходимость поддерживать целостность трещащей по всем швам империи. Караван должен был стать противоядием от всех проблем. В девятьсот девяносто девятый год со дня смерти Основателя (мы бы праздновали его день рождения, но этой даты никто не знал) был создан самый огромный караван за многие десятилетия, в который были призваны командующие практически каждой локальной системы.

Покидая гэр и отправляясь за Гойо, я пребывала нечто очень близкое к восторгу. Хан со всей серьезностью отнесся к предоставленной мной информации — тревожных признаков, касающихся безопасности и функционирования Инфраструктуры. Конечно, хан легко мог отмахнуться от моего доклада, оставив разбираться с этим своего сменщика, но, к своей чести, проявил должную озабоченность. Я получила ярлык и деньги на продолжение изысканий, хотя это и предполагало необходимость отправиться в особый административный округ Кучлук и работу под самым носом Квилиана — одним из людей, серьезнее всего осложнявших жизнь хана в последние годы.

Мое хорошее настроение вскоре было испорчено.

Едва успев сойти с платформы, я заметила Тэнгира. Он тащил моего пони, грубо дергая его за уздечку и пиная. Мужчина был настолько поглощен этим делом, что даже не заметил, как я приблизилась. Я надежно схватила его за тугую косу и запрокинула голову Тэнгира назад до предела. Выпустив из рук поводья, он откачнулся, пытаясь сохранить равновесие.

— Никто, — прошептала я ему на ухо, — не смеет бить моего коня, ты, тупой кусок навоза.

Затем я рывком развернула Тэнгира к себе, так что в моей ладони остался пучок его волос, и со всей силы врезала ему коленом в промежность так, что мужчина, застонав от боли, сложился пополам. Казалось, его вот-вот вырвет.

Многие полагают, что владычество над звездами предначертано нам волей Небес, так же они благословили нас на установление единой власти в прежде разрозненных землях Великой Монголии. Мы создали общество настолько цивилизованное, что одинокая женщина могла обнаженной проехать от западного побережья Европы до восточной границы Китая, не опасаясь домогательств. И причина тому проста: мы (если хотите, называйте нас монголами, или просто человечеством — разница теперь невелика) всегда стремились придать совершенство всему, что попадало нам в руки.

Взять хотя бы узловую станцию в системе Гансу. Средних размеров луна когда-то была выточена почти до самого центра, и оставшееся небольшое ядро при помощи девяносто девяти золотых колонн крепилось к внешней скорлупе, чья толщина едва достигала сотни ли.[23] Местные транспортные линии входили и выходили со станции через туннели, просверленные в коре северного и южного полюсов. Впрочем, прежде о сколько бы ни было оживленном движении говорить не приходилось: система Гансу, с ее карликовым красным светилом (чьих размеров едва хватало, чтобы поддерживать процессы термоядерного синтеза) и горсткой лишенных атмосферы, опаленных радиацией каменистых миров, не представляла ни коммерческого, ни стратегического интереса. И вряд ли она была упомянута хотя бы в одном туристическом справочнике. Как часто бывает в подобных случаях, первоначальные причины, заставившие червеподобных хорхой[24] проложить ход в столь неприютном месте, остались тайной.

Далеко не лучший материал для работы, но всего за пятьсот лет с открытия портала в Инфраструктуру мы заставили его засверкать драгоценным блеском. Теперь через Гансу проходило пять крупных торговых магистралей, включая Коридор Хэрлэн[25] — самый оживленный путь во всех наших владениях. Кроме того, узловая станция обеспечивала доступ к дюжине трасс вторичного значения, и четыре из них были признаны достаточно стабильными, чтобы пропустить судно класса «Джаггернаут». В основной своей массе эти дополнительные проходы ведут к крупным населенным центрам, обладающим определенной экономической значимостью. В их числе административные округа Кирильтук, Тататунга и Чилагун, каждый из которых охватывает более пятидесяти систем и около тысячи колонизированных планет. И даже те порталы, что вели в никуда, часто посещаются исследователями и искателями приключений, рассчитывающими найти реликвии хорхой или мечту всякого авантюриста — не нанесенный на карты узел.

Предназначение девяносто девяти колонн нам осталось неизвестным, как и поддерживаемого ими ядра. Но это не слишком нас заботило; ядро стало хорошей базой для возведения зданий. Глядя в иллюминатор космического челнока, я видела, что поверхность станции сияет плотными скоплениями неоновых огней. Они располагались так плотно, что я не могла отличить свет отдельных зданий, сливавшийся в более крупные пятна, обозначавшие целые кварталы внутри огромных, словно города, районов. Переполненные конные тропы, каждая из которых была не менее ли в ширину, казались с этой высоты тонкими, змеящимися ниточками.

Местное население уже начинало осваивать и золотые опоры, протягивая светящиеся щупальца к внутренней поверхности скорлупы. Повсюду сверкали рекламные плакаты, каждый в десять ли высотой.

«В День Основателя пейте только элитный айраг „Темучин“».[26] «Пони Соркан-Шира[27] имеют мягкий ход, выносливы и славятся хорошим характером». «Балуй любимую жену: покупай ей только „Зарнукские Шелка“». «Во время охотничьего сезона доверьте свои сбережения Страховой Компании Нового Верхнего Самарканда». «Считаешь себя мужчиной? Пей айраг „Дохлый Червь“. Теперь в заостренных бутылках!».

В Гансу я задержалась только на одну ночь, чтобы нанять евнуха и дождаться прибытия корабля, который должен был доставить меня на Кучлук.[28] Затем, вместе с евнухом и Гойо, я поднялась на борт «Бурхан-Халдун»[29] — кораблика, оказавшегося даже меньше, чем «Скала Черного Сердца», на которой я добралась до Гансу. Мое новое пристанище имело в длину не более ли, а в ширину — вчетверо меньше. Корпус судна покрывало разноцветье заплат, царапин, вмятин и опалин. Боковые стабилизаторы, казалось, вначале были оторваны, а после грубо приделаны на место, а гасители угловых колебаний, похоже, и вовсе переставили с совершенно отличающейся модели корабля, и швы на них до сих пор серебристо сверкали свежей сваркой. Многие иллюминаторы были заделаны наглухо.

Каким бы старым не был «Бурхан-Халдун», но не только возраст наложил свой отпечаток на его текущий облик. Парванский Тракт печально известен своими опасностями и быстро взымал дань даже с самых современных кораблей. Если Коридор Хэрлэн можно сравнить с широкой, спокойной рекой, где с управлением судном справится даже слепой, то путешествие по Тракту было сравнимо со спуском по порогам, расположение которых менялось раз от раза. Эта трасса требовала не только опытного экипажа, но и выносливых пассажиров, способных перенести трудную поездку.

Осмотрев отведенные мне покои и убедившись, что о Гойо позаботились, я направилась в зал отдыха. Купив там бокал айрага «Темучин», я прошла к обзорной площадке — ее широкое, изогнутое стекло было местами исцарапано и потерто, а кое-где и украшено тревожно выглядящими трещинками — и облокотилась на страховочные поручни. Только что отчалил последний транспортный челнок, и «Бурхан-Халдун» начал ускоряться по направлению к порталу, чьи огромные, созданные человеческими руками створки развернулись подобно цветку лотоса только в самый последний момент, чтобы предохранить станцию Гансу от непредсказуемых энергетических потоков, струившихся по Парванскому Тракту.

Хотя проход Инфраструктуры на самом деле уходил в немыслимую даль, мои глаза и рассудок упорно утверждали, что мы вот-вот врежемся в поверхность луны.

Примитивные генераторы искусственной гравитации заработали на пределе возможностей, пытаясь сохранить привычное направление вертикали, когда корабль неожиданно прыгнул вперед. Мы прошли сквозь портал, погружаясь в ослепительный свет Инфраструктуры. Пусть стены прохода и проносились во многих ли от нас, но мне казалось, что расстояние намного меньше. Мы все набирали скорость, и мимо проносились витиеватые, сияющие письмена, оставленные по неведомым причинам строителями хорхой. Мне начало мерещиться, будто стены стали сближаться, сжимая свою хватку на хрупком суденышке. Но остальных пассажиров это, по всей видимости, не только не пугало, но даже не привлекало их интереса. Поодиночке или парами, они выплывали из зала, пока я, продолжавшая всматриваться вдаль, не осталась наедине со своим евнухом. Очень медленно потягивая айраг, я разглядывала проносящиеся мимо стены и гадала повезет ли мне собственными глазами увидеть фантомы. В конце концов, именно они и привели меня сюда.

Теперь оставалось лишь отравить евнуха.

Он отзывался и на евнуха, хотя на самом деле его звали (чтобы узнать у него это, мне пришлось постараться) Тиса. Ему не делали хирургической кастрации; у него под кожей предплечья скрывался имплантат, впрыскивающий в его организм необходимый коктейль блокираторов мужских гормонов, благодаря чему либидо моего спутника гасилось, а его тело приобретало несколько женственные черты. Прочие имплантаты евнуха, схожие с теми, что внедряются правительственным агентам, увеличивали скорость реакции, улучшали работу вестибулярного аппарата и позволяли видеть в темноте. Тиса мастерски управлялся с оружием и был не менее искусен в том что касалось рукопашного боя, как и все (в этом я нисколько не сомневалась) евнухи Бату. Конечно, на самом деле я совершенно не нуждалась в его опеке, но выходить из образа было нельзя. Я играла роль обеспеченной женщины, отправляющейся в дорогостоящее турне. Такие никогда не путешествуют без спутников вроде Тисы.

Впрочем, в некотором роде он был полезен. Мы делили общий номер на борту, и евнух расположился в тесной комнатушке, прилегающей к моей спальне. Поскольку меня (гипотетически) могли отравить, Тиса всегда ел ту же пищу, что и я. Ее в одно и то же время приносил облаченный в белую униформу стюард «Бурхан-Халдун».

— А ты не боишься, что отравишься и умрешь вместе со мной? — невинным тоном поинтересовалась я, когда мы очередной раз сидели за столом, расположившись по разные стороны.

Он ткнул себя в живот пухлым пальцем.

— Меня сложно убить, мисс Боченг. Мой организм способен нейтрализовать все самые популярные среди наемных убийц и разбойников яды. Недомогание я испытаю куда раньше вас, но от дозы, смертельной для другого, просто почувствую себя плохо, но не настолько, чтобы не суметь справиться со своими обязанностями.

— Очень надеюсь, что так и есть.

Евнух промокнул губы салфеткой.

— Это не вопрос моей гордыни. Я стал таким благодаря химии и работе хирургов из «Эскортной службы Бату». Было бы бессмысленно отрицать свои возможности.

Спустя некоторое время, изображая нервозность, я заявила, будто услышала какие-то шорохи из кабинки евнуха.

— Уверяю вас, там никого не может быть. Без моего ведома никто бы не смог проникнуть в наш номер.

— Мне показалось, я слышу чье-то дыхание.

Он мягко улыбнулся.

— На кораблях посторонние шумы — не редкость. Любой звук далеко разносится по трубам системы рециркуляции воздуха.

— А разве по этим трубам не может кто-нибудь пробраться?

Не подавая никаких признаков раздражения, Тиса поднялся из-за стола.

— Очень маловероятно, но я обязан проверить.

Едва он скрылся за дверью своей комнатки, я вытащила из кармана флакончик и влила сладковатое содержимое в остатки его обеда. Мужчина тем временем шумно копался в вещах, хлопал дверцами и ящиками шкафа. Когда евнух вернулся в каюту, ядовитые кристаллы уже полностью растворились в еде, а флакон вновь исчез в кармане.

— Что бы вам ни послышалось, но там никого не было.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Но, если это вас успокоит, готов все проверить еще раз.

— Я чувствую себя так глупо, — сконфуженно пробормотала я.

— Не беспокойтесь. Вы можете смело рассказывать мне о любых своих подозрениях. Ведь именно для этого меня и наняли.

— Лучше давай закончим с обедом, — кивнула я на тарелку. — Пока не остыло.

Тиса, лежавший в глубоком бреду на пропитавшихся потом простынях, застонал, когда над ним обеспокоенно склонился мистер Тайанг.

— Он не говорил, умеет ли распознавать яды? Эта опция включена не во все комплектации.

— Умеет. Но как тогда это возможно?

— Вероятно, просто какой-то сбой. С другой стороны, он мог принять что-то, созданное специально под вас, и его организм не оказался к этому подготовлен.

— Яд?

— Все может быть, мисс Боченг.

Стюард Тайанг был молодым мужчиной с приятным лицом и подчеркнуто профессиональными манерами. Я видела его раньше — как, впрочем, и все присутствовавшие на борту корабля, — и он всякий раз отказывался вступать со мной в диалог, не относящийся к каким-либо насущным нуждам. Я предвидела нечто подобное, но решила, что отравление евнуха позволит мне установить более близкое знакомство с кем-нибудь из персонала. Этим кем-то не обязательно должен был стать Тайанг, но интуиция подсказывала мне, что именно он идеально подходит для моих планов.

— Но тогда почему он не подействовал на меня? — спросила я.

— Не хотелось бы вас пугать, но это вполне может произойти в очень скором времени. Надо срочно доставить вас обоих в лазарет. Там мы постараемся стабилизировать состояние евнуха, а заодно удостоверимся, что вам не причинен вред.

Именно на такой исход я и рассчитывала, но моя роль требовала изобразить возмущение.

— Если вы полагаете, что я собираюсь проторчать весь полет в каком-то вонючем лазарете, когда заплатила за отдельную каюту…

Тайанг поднял ладонь в примирительном жесте.

— Это ненадолго. День, или два — просто чтобы убедиться, что все в порядке. И вы сможете продолжить путешествие с комфортом.

Он вызвал еще пару стюардов, чтобы перенести бедолагу Тису, в то время как я направилась к лазарету своим ходом.

— По правде сказать, — произнесла я, — раз уж вы упомянули… я и в самом деле начала ощущать себя немного странно.

— Не беспокойтесь, мисс Боченг, — с сочувствием посмотрел на меня Тайанг. — Мы займемся вами уже через считанные секунды.

Лазарет оказался куда больше по размерам и лучше оборудован, чем я ожидала. Казалось, что этот отсек переставили с другого корабля. Я испытала некоторое удовлетворение, обнаружив, что кроме нас там не было никого. Тайанг усадил меня во врачебное кресло, а остальные стюарды положили скрюченного евнуха на койку, закрытую занавесом.

— Как себя чувствуете? — спросил Тайанг, застегивая на моем предплечье черную манжету.

— Все еще немного странно.

В течении пары минут Тайанг — явно обладавший базовыми врачебными навыками — вглядывался в показания миниатюрного дисплея, вытащенного им из ниши в стене.

— Что ж, я не нахожу… — начал стюард.

— Надо было мне послушать друзей, — произнесла я, качая головой. — Они ведь меня предупреждали.

Мужчина пробежался пальцами по кнопкам на боку дисплея.

— Ваши друзья предупреждали, что вас могут отравить?

— Не совсем, нет. Они просто говорили мне, что путешествие по Парванскому Тракту на «Бурхан-Халдун» — не самая лучшая затея. Они ведь были правы, да?

— Это смотря что они имели ввиду. Во всяком случае, я пока что не нахожу каких-либо признаков отравления. Естественно, существует вероятность, что мы имеем дело с чем-то, что не может распознать наш анализатор…

— А евнух?

— Скоро узнаем, — ответил Тайнг, оставляя дисплей висеть в воздухе. Подойдя к койке, где лежал Тиса, стюард откинул занавес. Я услышала, как Тайанг, прежде чем пружинистым шагом вернуться ко мне, о чем-то зашептался с евнухом.

— Не вызывает никаких сомнений, что его организм поразило нечто крайне серьезное. Либо сильнодействующий токсин, либо что-то не менее неприятное. Мы не так далеко отлетели от Гансу; вполне возможно, что сейчас начал действовать яд, принятый им еще там.

— Он был отравлен, мистер Тайанг. Мой телохранитель. Разве вам это не кажется несколько зловещим предзнаменованием?

— Должен сказать, что причины его недомогания могут быть вызваны и естественными причинами. В скором времени мы будем знать наверняка. До тех пор я бы рекомендовал не делать скоропалительных выводов о том, что вам что-то всерьез угрожает.

— Но мне страшно, мистер Тайанг.

— Не стоит. Вы в надежных руках, — он склонился, чтобы поправить мою подушку. — Если холодно, можете накрыться одеялом. Возможно, вы желаете, чтобы я распорядился принести какие-либо вещи из вашей каюты?

— Нет, спасибо.

— Тогда позвольте покинуть вас. Анализатор пока оставляю включенным на тот случай, если вдруг что-то изменится. Другие стюарды поблизости. Если вам что-то понадобится — просто позовите.

— Обязательно.

Он уже собирался уходить — у него, без сомнений, было полно работы — когда неожиданно нахмурил брови.

— Скажите, мисс Боченг, если дело не в отравлении, то почему же друзья отговаривали вас от путешествия на нашем судне?

— Ах, это, — я покачала головой. — Так глупо. Даже не знаю, почему об этом заговорила. Нельзя же верить в подобную чепуху.

— А что именно вы называете чепухой?

— Ну, понимаете — фантомы. Поговаривают, будто на Парванском Тракте обитают призраки. Я объясняла им, что выше всяких суеверий, но друзья продолжали настаивать. Они говорили, что если сяду на этот рейс, то могу уже не вернуться. Конечно, это только придавало мне решимости.

— Понимаю вас.

— Я должна была доказать, что я рациональный человек и не верю во всяких духов и гоблинов, — устроившись поудобнее, я одарила стюарда благосклонным взглядом. — Полагаю, вы со своей работой уже сыты по горло подобными байками. В смысле, ведь если бы что-то такое и существовало, вы, как и любой член экипажа, не могли бы этого не знать, верно?

— Вполне логично, — сказал он.

— А поскольку вы явно ничего этого не видели… значит, никаких фантомов не существует, так? — я скрестила руки на груди и триумфально улыбнулась. — Вот бы дождаться той минуты, когда смогу сказать друзьям, какие же они дураки!

— Возможно… — начал было стюард, но тут же осекся.

Я поняла, что зацепила его; оставалось только вопросом времени, когда же Тайанг осмелится предъявить мне доказательства. Чутье меня не подвело, и уже на следующий день после того, как я покинула лазарет (евнух по-прежнему находился под присмотром, но уверенно шел на поправку), стюард нанес мне визит. Через его руку было перекинуто чистое полотенце, словно он заглянул только для того, чтобы заменить мои банные принадлежности.

— Я принес свежее полотенце. Мне показалось, что эту секцию по ошибке сегодня утром пропустили.

— На самом деле не пропустили, но я ценю вашу заботу.

Он помедлил, делая вид, что снимает какую-то пылинку со своей формы, но на самом деле просто подбирал нужные слова.

— Мистер Тайанг? — подбодрила его я.

— Мне вспомнилось, о чем мы говорили до этого…

— Да? — мягким тоном спросила я.

— Боюсь, вы ошибались, — он старался говорить учтиво, но в его голосе послышались вызывающие нотки. — Фантомы существуют. Быть может своими глазами я их и не видел, зато видел данные, подтверждающие это.

— Что-то сомневаюсь.

— Я легко могу доказать, — должно быть, он решился произнести эти слова еще даже не открыв мою дверь, но едва они слетели с его губ, как Тайанг пожалел о такой опрометчивости.

— Неужели?

— Вообще-то я не имею права…

— Расскажите мне, — надавила я. — Что бы это ни было, но я должна увидеть.

— Но это будет означать, что ваши друзья были правы, а вы — ошибались.

— Тем более мне необходимо знать.

Тайанг предостерегающе посмотрел на меня.

— Это может изменить вашу жизнь. До сих пор вы наслаждались верой в отсутствие фантомов. А я знаю о существовании чего-то, что мы не в силах понять, чего-то чуждого. Вы и в самом деле хотите взвалить на себя подобную ношу?

— Раз уж вы с этим справились, то и я смогу. Что надо сделать?

— Я собираюсь вам кое-что показать. Но не прямо сейчас. Позже, в ночную вахту будет спокойней.

— Буду ждать, — с явным нетерпением кивнула я.

Тайанг зашел за мной около полуночи. Продолжая играть роль дамочки, напуганной тем, что ее может преследовать наемный убийца, я не стала сразу открывать дверь.

— Кто там?

— Это я — Тайанг.

Я приоткрыла дверь.

— Уже готова.

Он оглядел меня с головы до ног.

— Пожалуйста, снимите эти вещи.

— Прошу прощения?

Смутившись, стюард отвел взгляд.

— Я хотел сказать, что вам стоит переодеться во что-нибудь, что обычно надевают перед сном, — я обратила внимание, что Тайнг держит свой камзол в руках, словно собираясь накинуть его мне на плечи. — Если мы на кого-нибудь наткнемся, и нас станут спрашивать, вы скажете, что гуляли во сне, и теперь я веду вас обратно к каюте обходным путем, чтобы вас не заметил в таком виде кто-нибудь из пассажиров.

— Понятно. Как вижу, вы давно все спланировали?

— Мисс Боченг, вы не первый наш гость, выразивший недоверие.

Вновь скрывшись за дверью, я разоблачилась, а затем переоделась в тонкие шелковые шаровары и столь же тонкую шелковую блузу. Первые были вишневыми, а вторая — сверкающе-желтой, украшенной крошечными синими волчатами. Я распустила волосы и немного взлохматила их так, чтобы казалось, будто я только что вылезла из постели.

В коридоре снаружи, как и всегда в ночную смену, лампы горели приглушенным, убаюкивающим янтарным светом. Бар, рестораны и игровые залы уже закрылись. На смотровых площадках царили безлюдье и тишина, нарушаемая лишь суетливыми, похожими на мышей уборочными роботами, появлявшимися сразу же, как уходили пассажиры. Тайанг старательно выбирал путь, чтобы не натолкнуться на кого-то из путешествующих или других членов экипажа.

— Здесь у нас библиотека, — произнес мой спутник, заходя в небольшое помещение, заставленное шкафами, дисплеями и креслами. — Ей редко кто пользуется — чтение не слишком популярно среди наших пассажиров. В основной своей массе во время поездки они только и делают, что пьют айраг «Темучин».

— А нам сюда можно?

— Технически говоря, никто не запрещает вам посещать библиотеку в обычные часы. Но днем я бы не сумел вам кое-что показать, — он старался сохранять непринужденный вид, хотя явно нервничал, словно мальчишка на первом свидании. — Не беспокойтесь, проблем у вас не возникнет.

— И каким образом библиотека должна убедить меня в существовании фантомов?

— Сейчас покажу, — он подвел меня к одному из терминалов и пододвинул к нему пару раскладных стульев. Я села на левый из них, и Тайанг откинул пылезащитную крышку, открывая клавиатуру. Вскоре он застучал по клавишам, выводя какую-то информацию на экран дисплея, подвешенного на уровне наших глаз. — Суть в том, что все эти терминалы подключены к главному компьютеру «Бурхан-Халдун». Надо только знать нужные команды.

— А нас не засекут?

Стюард покачал головой.

— Я не делаю сейчас ничего такого, что могло бы привлечь чужое внимание. Кроме того, у меня есть все необходимые права для доступа к этим данным. Нарушением является только то, что со мной здесь вы, но если кто-то решит к нам заглянуть, у нас будет полно времени, чтобы все выглядело так, будто я нашел вас гуляющей во сне, — он замолчал примерно на минуту, вводя какие-то команды, явно ведущие его к главному хранилищу информации. — Остается только надеяться, что нанятые компанией ищейки еще не успели добраться до него, — проворчал Тайанг. — Время от времени кто-нибудь из «Синевы Небес» поднимается на борт «Бурхан-Халдун» и стирает значительные куски памяти. Они-то говорят, что производят рутинное архивирование, освобождая место для новых записей, но им давно уже никто не верит. Но, похоже, мы успели. Во время остановки в Гансу я не видел, чтобы сюда совался кто-нибудь из агентов: скорее всего, нами займутся на следующей, — он оглянулся через плечо. — Показываю только один раз. И мы уходим. Хорошо?

— Как скажете, мистер Тайанг.

— На «Бурхан-Халдун» установлены камеры, нацеленные в направлении полета. Они отслеживают изменения геометрии туннеля и передают эту информацию на сервоприводы, управляющие стабилизаторами и гасителями угловых колебаний, что позволяет нам избежать тряски. Кроме того, они защищают нас от случайного столкновения с движущимся навстречу кораблем, если тот вдруг пойдет вне намеченного расписания, или у него выйдет из строя радиомаяк. Камеры дают нам время резко принять в сторону, освобождая проход. Пассажирам в такой ситуации приходится не сладко, но все же это куда лучше, чем лобовое столкновение на подобных скоростях.

— Полагаю, камерам удалось что-то записать? — спросила я.

Тайанг кивнул.

— Это случилось несколько переходов назад, на полпути между Гансу и Кучлуком. Успели отснять только восемь кадров. Что бы это ни было, но двигалось оно куда быстрее любого из наших кораблей. Изображение отчетливее всего на четвертом, пятом и шестом кадрах.

— Покажите.

Он нажал на клавишу. На дисплее возникла фотография, выполненная в зеленых тонах. Поверх изображения было наложено время создания снимка и прочая вспомогательная информация. Мне пришлось приглядеться, чтобы понять — на что именно я смотрю. Половину снимка занимало размытое бледно-зеленое, бесформенное пятно, чем-то напоминающее то, что можно увидеть, если слишком долго глядеть на солнце. Позади объекта извивались, уходя в бесконечность, покрытые запутанными письменами туннели хорхой.

Я ткнула пальцем в пятно:

— Это и есть фантом?

— Перед вами третий кадр. На следующем картинка становится более четкой, — он вывел на экран следующий снимок, и я поняла, что стюард имел в виду.

Пятно выросло в размерах, но стало не таким размытым, и проступили некоторые детали. Теперь можно было увидеть наличие граней и выглаженных поверхностей, отдельные признаки организованной структуры, хотя общие очертания по-прежнему оставались неуловимыми.

— А вот еще один, — прошептал Тайанг.

У меня не оставалось никаких сомнений, что фантом представляет собой какое-то судно, хотя прежде я никогда не слышала о существовании подобных кораблей. Он имел обтекаемые, почти органические очертания, и был подобен грациозному кальмару, разительно отличаясь от неказистого «Бурхан-Халдун».

Стюард вывел на экран следующий снимок, и хотя изображение не стало более отчетливым, но угол зрения изменился, позволяя составить трехмерное представление о форме фантома. В то же время появились и новые подробности: темно-зеленые символы украшали поверхность то ли борта, то ли фюзеляжа, то ли еще чего-то, чем бы оно ни было.

— Это самый лучший из кадров, — сказал Тайанг.

— Вы меня впечатлили.

— Видите вот эти похожие на руки выступы? — спросил он, указывая на участок фотографии. — Конечно, я выскажу простую догадку, но мне кажется, что они выполняют ту же функцию, что и наши стабилизаторы, только выполнены в более изящной манере.

— Полагаю, вы правы.

— Я уверен в другом. Мы этого не строили. Даже не будучи экспертом, мисс Боченг, я прекрасно знаком с последними нашими достижениями в области дизайна кораблей. И эта штуковина выходит далеко за их пределы.

— Да, не думаю, что кто-то станет с вами спорить.

— Фантом не могло построить ни наше правительство, ни исламские сепаратисты. По правде говоря, я вообще не верю, что его создали люди. Перед нами образец чуждых технологий, и неведомая раса рассекает по Инфраструктуре, чувствуя здесь себя как дома. Больше скажу: достаточно часто приходится слышать, что пропадают целые корабли, или почтовые контейнеры. Боюсь, чужаки не только путешествуют по нашей сети, но и занимаются похищениями.

— Тогда понятно, почему в «Синеве Небес» хотят, чтобы это не выходило наружу.

Тайанг закрыл дисплей.

— Прошу простить, но больше мне нечего показать. Надеюсь, вы удовлетворены?

— Более чем, — ответила я.

Конечно, определенные сомнения еще оставались. Тайангу с легкостью мог подделать фотографии, или сам стать жертвой чьего-то розыгрыша. Но я и сама не верила, что это так. Снимки выглядели вполне настоящими, а не простой страшилкой для туристов.

Я как раз начала продумывать свой следующий шаг — надо было сделать копию этих данных и отослать ее Императору, прежде чем продолжить свои исследование в Кучлуке, — но в этот момент ощутила спиной чье-то присутствие. По всей видимости, Тайнг тоже что-то почувствовал, поскольку развернулся одновременно со мной. В дверях библиотеки стоял еще один стюард — пожилой мужчина, чьего имени я не успела узнать. Я сразу обратила внимание, что рукава его формы слишком коротки.

Не говоря ни слова, он вскинул руку. В его ладони сверкнули обтекаемые металлические очертания небольшого, но надежного пистолета: такими часто пользуются правительственные агенты вроде меня. Раздался выстрел, и, прежде чем отключиться, я еще успела увидеть дротик, торчащий из моего бедра.

В себя я пришла уже в собственной каюте. Меня чудовищно мутило, сжимали стальные тиски головной боли, и не было никакой возможности определить, сколько же прошло времени с того момента, как нас с Тайангом поймали в библиотеке. Поднявшись с кровати — меня бросили прямо поверх одеяла — я вначале заглянула в кабинку евнуха и только потом вспомнила, что он все еще в лазарете. Попытавшись выйти в коридор, я обнаружила, что дверь заперта снаружи, и что у меня нет никакой возможности покинуть каюту.

Как можно понять, я не могла так просто смириться со своим заточением, но, и это тоже очевидно, все предпринятые мной попытки сбежать оказались пустой тратой времени. Через вентиляционное отверстие в комнатушке евнуха я не могла: такое возможно только в приключенческих романах, но никак не в реальной жизни.

С другой стороны, кто бы ни стоял за этим, но убивать меня пока не собирались. Стрелок вполне мог ввести мне смертельную дозу одним простым поворотом переключателя на рукояти своего оружия. По какой-то причине он этого не сделал, и я не сильно удивилась, обнаружив, что в окошко двери регулярно просовывают еду и питье. При этом, чьим именно пленником я была, мне отвечать отказывались.

Хотя я догадывалась и сама.

Наконец, меня представили ему, когда корабль вошел в доки в пространстве Кучлука. Мой пленитель появился на пороге каюты в сопровождении охраны. Он был коренаст и мускулист, точно борец, а его обнаженные предплечья были не тоньше моих бедер. Он носил кожаную безрукавку, крест-накрест перечерченную черными, толстыми ремнями, к которым в изобилии были пристегнуты всевозможное ритуальное вооружение и знаки воинской доблести. Ухоженные усы, свисающие вдоль уголков губ, и тонкая, но аккуратно уложенная ниточка волос на подбородке. Шлем с бармицей из жесткой кожи, закрывающий голову так, что из-под него выбивался только самый краешек клинообразной челки, заканчивавшейся над бровями. Те, в свою очередь, тоже были старательно подстрижены, что придавало им выразительный и вечно вопрошающий изгиб.

Конечно же, мне было знакомо это лицо.

— Главнокомандующий Квиллиан, — произнесла я.

— Да, собственной персоной. — Руки его были удивительно волосаты, а еще покрыты шрамами и узлами, точно корни старого дерева. Он прищелкнул пальцами, оглядываясь на охранников. — Доставьте ее для допроса на луну Квингшуй. И про пони тоже не забудьте. — Он поддел меня пальцем под подбородок и заставил поднять голову так, чтобы наши глаза встретились. — Постарайтесь придумать, чем меня удивить, мисс Боченг. От этого будет зависеть очень многое.

Они переправили меня на луну. Как только мы приземлились где-то на ее поверхности, меня проволокли по темным, покрытым ржавчиной коридорам и оставили в лишенной окон камере. Пол подо мной слегка покачивался, словно я вдруг оказалась на корабле, пересекающем волнующееся море — вот только на Квингшуй нет воды. Меня раздели догола, отобрали все личные вещи, а взамен выдали тюремную одежду: цельный комбинезон, скроенный из оранжевого шелка. Я изображала смущение и испуг, но на самом деле уже освежала в своей памяти все освоенные знания и собирала мозаику из стратагем, которые должны были помочь мне выдержать продолжительный допрос и пытки. Когда охранники закрывали за собой дверь, я ухитрилась просунуть кончик пальца в сужающуюся щель. Когда дверь захлопнулась, я вскрикнула от боли и отдернула руку. Прищемленный палец пульсировал огнем и сильно покраснел.

Я тут же сунула его в рот, чтобы унять боль.

— Тупая стерва, — раздался чей-то голос.

В камере я нашла койку, а так же кран в стене, из которого постоянно сочилась теплая, напоминающая цветом мочу вода. Еще здесь была дырка в полу, чьи керамические стенки оказались покрыты мерзким коричневым налетом. Единственным источником света служило зарешеченное оконце двери. Хотя я не только не хотела, но и не смогла бы сейчас уснуть, я все-таки улеглась на койку и поежилась. Вскоре — всего через два или три часа после прилета — появился охранник, чтобы отвести меня на допрос.

Не вижу необходимости в подробностях рисовать все то, что последовало потом; они в течение долгих недель старались сорвать с меня многочисленные поддельные личины. И каждый раз, снимая очередной слой, дознаватели полагали, что смогли меня одолеть.

Достаточно будет сказать, что в основном все их методы сводились к использованию электричества и химии в различных комбинациях. Мне сломали пару пальцев на левой руке, включая и тот, что я прищемила дверью. Еще они вырвали мне ноготь, но вовсе не тот, что нуждался в удалении. Меня регулярно избивали, сломали зубы, а еще тушили о мою кожу сигареты «Есугей».[30] Зато если резали, то неглубоко — просто чтобы продемонстрировать, на что они готовы пойти. Всякий раз потом появлялись санитары, обрабатывавшие и перевязывавшие мои раны. Время от времени в мою камеру заходил облаченный в мантию врач со славянскими чертами лица, устраивая мне полный осмотр.

Именно во время одного из таких посещений я и решила раскрыть, что являюсь правительственным агентом. Пока доктор рассматривал меня, я позволила своим волосам — превратившимися к тому времени в грязные, сальные космы — обнажить участок шеи. Я сразу же поняла, что врач проглотил наживку. Его пальцы пробежали по коже над внедренным устройством и очень быстро нащупали твердые края имплантата.

— Что это?

— О чем вы? — невинно спросила я.

— У вас что-то под кожей.

Меня вновь повели в комнату для допросов, где сбрили волосы и обработали шею дезинфицирующим составом. Доктор направился к полкам, заставленным медицинским оборудованием, откуда вернулся с небольшим свертком. Он расстелил его передо мной так, чтобы я могла увидеть хирургические инструменты. Когда все закончилось, на чистое полотенце рядом лег имплантат. Он был вымазан в крови, а к похожим на хоботки каких-то насекомых выступам все еще цеплялись кусочки белесой плоти.

— Похоже на правительственную модель, — произнес кто-то.

Я не стала признаваться сразу. Это пробудило бы вполне обоснованные подозрения. Надо было четко выдержать паузу, чтобы мое признание выглядело подлинным, а не заранее спланированным.

Прошло не так много времени, и я пожалела, что не призналась раньше.

Меня провели в другую камеру. Там было окно в стене, перед которым мне сразу же предложили присесть. Мою голову закрепили в тисках, чтобы я не могла отвести взгляд, а доктор закапал мне в глаза какой-то препарат, парализовавший веки. В комнате за окном зажегся свет, и я поняла, что смотрю прямо на Гойо.

Он был подвешен в люльке, где лежал на спине. Обычно так лошадей закрепляют ветеринары, когда готовят их к операции. Люлька была закреплена внутри массивного белого каркаса, установленного на колеса. Ноги Гойо оказались сцеплены попарно при помощи какого-то клеящегося материала. Даже голову пони надежно удерживали обитые подушками зажимы и крепежи. Кожаные ремни, обхватившие его брюхо, не позволяли моему любимцу даже шелохнуться. Шерсть с живота была сбрита, а поверх наброшено белое покрывало, размерами чуть больше полотенца. Посредине его была заметна вмятина, а по ткани расползалось красное пятно.

Я видела только один глаз Гойо, тот совсем побелел от безумного страха.

В помещение вошел Квилиан. Он был одет точно так же, как и в момент нашей первой встречи на борту «Бурхан-Халдун», если не считать доходящих до локтя перчаток. Перчатки эти выглядели пугающе и явно предназначались для рукопашного боя, поскольку заканчивались изогнутыми стальными когтями. Главнокомандующий остановился перед Гойо, оперся одной рукой на каркас, а пальцами другой провел по шее моего пони, словно пытаясь успокоить животное. Потом он заговорил, и его голос раздался из динамиков:

— Похоже нам, наконец, удалось установить вашу личность, но удостовериться не помешает. Назовете свой оперативный псевдоним? К какому отделу приписаны? Не к Тринадцатому ли случаем?

Мои губы пересохли. Я промолчала.

— Как знаете, — продолжил Квилиан таким тоном, словно именно этого и ждал. Протянув руку, он сдернул простыню с живота Гойо. Моим глазам предстала рана — кровоточащая дыра, куда при желании можно было просунуть кулак.

— Нет, — сказала я, пытаясь вырваться из ремней, надежно приковывавших меня к стулу.

— Мы заранее, — произнес Квилиан, — подготовились к этому разговору. Несколько ребер уже удалено. Их, конечно же, не составит труда установить на место, но зато сейчас мне ничто не мешает дотянуться до сердца вашего пони.

Он сунул правую руку в рану. Главнокомандующий хмурился, полностью сосредоточившись на своей работе, продвигаясь медленно и осторожно. Гойо зашелся в судорогах, но шансов вырваться у него было не больше чем у меня. Вскоре рука Квилиан погрузилась по запястье, но на этом он не останавливался, продолжая углубляться в рану. Так продолжалось, пока рука не скрылась в разрезе почти до локтя. Тогда главнокомандующий наклонился ближе, прижавшись к телу Гойо плечом, и снова надавил так, что на поверхности оставался только самый край перчатки.

— Сейчас я уже касаюсь его бьющегося сердца, — произнес Квилиан, глядя прямо на меня. — Сильный зверь, в этом сомневаться не приходится. Отличный пони старой доброй монгольской породы. Но я все-таки сильнее, во всяком случае, пока сжимаю его сердце в кулаке. Думаете, я не рискну его остановить? Заверяю вас — рискну. Желаете полюбоваться? — на лице Квилиана вновь возникло сосредоточенное выражение, а на его виске запульсировала жилка. Гойо забился в своих путах с удвоенной силой. — Да, он все чувствует. Не понимает, конечно, но миллиарды лет этой чертовой эволюции подсказывают ему, что что-то идет не так. Уверен, он испытывает чудовищные страдания. Во всяком случае в понимании животного. Не желаете ли остановить меня?

На сей раз слова, слетевшие с моих губ, и в самом деле были подлинным признанием:

— Желтая Собака. Правительственный агент. Приписана к Тринадцатому отделу.

— Да, мы догадывались, что вы и есть та самая Желтая Собака. Мы раздобыли неофициальный список всех кодовых имен вашего отдела и уже знаем, что вы и прежде скрывались под личиной Ариуны Боченг, изображая из себя журналистку. — Главнокомандующий помедлил, перевел дыхание и вновь напряг мускулатуру. — Вот только мне хотелось бы услышать признание и вашей лошади.

— Прекратите.

— Слишком поздно. Я уже начал.

— Вы сказали, что остановитесь! — выкрикнула я в ответ. — Вы обещали мне!

— Ничего такого я не говорил. Я только сказал, что смогу вернуть ребра на место. Об остальном речи не было.

Спустя секунду Гойо перестал дергаться. Его глаза по-прежнему были открыты, но теперь в них ничего не отражалось.

По прошествии еще нескольких недель — не могу сказать точнее — Квилиан сидел напротив меня в молчаливом раздумье, скрестив на грузи свои волосатые руки. Документы, громоздившиеся на его столе, удерживали уродливые пресс-папье: небольшие косточки на подставках и заточенные в бутылках скрюченные уродцы, законсервированные с помощью уксуса. Стену украшали мечи и церемониальные кинжалы, обрамлявшие акварельную зарисовку знаменитой высадки сил вторжения на японских островах.

— А ты хороша, — вдруг сказал главнокомандующий. — Вынужден это признать. Мои люди уже были уверены, что добрались до самого дна, когда ты призналась, что работаешь репортером. Каково же было наше удивление, когда и эта личность оказалась фальшивкой.

— Рада, что вы получили удовольствие, — ответила я.

— Если бы не имплантат, мы бы так и не догадались. Вашим людям стоит всерьез озаботиться вопросом о том, как сделать эти штуки менее заметными.

— Моим людям? — спросила я. — Вообще-то мне казалось, что мы все здесь подчиняемся единому правительству.

— Нисколько не сомневаюсь, что именно так и полагают в Новом Верхнем Каракоруме. Но вот мы относимся к этому вопросу иначе. Если до тебя еще не дошло, то поясняю: ты сейчас находишься в особом административном округе. Он входит в состав империи, но вот только в странном, двусмысленном политическом статусе. Империя нуждается в наших товарах — первичном сырье, дешевой химической продукции и ширпотребе. И ни у кого нет особого желания задумываться над нашими методами, пока торговля продолжает идти. Ваши законы здесь имеют мало силы, ведь, если по-хорошему, этого «здесь» как бы и не существует. Посмотри в окно, Желтая Собака.

За полузанавешенным окном, в добрых четырех или пяти ли под нами до самого горизонта тянулся унылый, ледяной пейзаж вечной зимы. Небо имело бледно-розовый оттенок, переходивший ближе к нам в полуночную синеву. По диагонали его рассекал мерцающий серп кольцевой системы. Поверхность Квингшуй покрывали глубокие расселины, из которых время от времени вырывались легкие облачка желтовато-белого пара, растворявшиеся в разреженной, ядовитой атмосфере планеты. Тут и там из-подо льда торчали острые каменные глыбы.

В этом мире не существовало постоянных городов. Их заменяли установленные на шести-восьми паучьих лапах мобильные платформы, медленно прокладывавшие свой путь по этому изменчивому ландшафту. Платформы разнились размерами, но каждая из них обязательно несла на себе приземистые жилые постройки, фабрики и заводы, а так же ангары для космических челноков. Некоторые из этих махин погружали в расселины буры, или длинные трубы, выкачивая из-под ледяной коры полезные химикаты. Многие платформы были соединены длинными, раскачивающимися кабелями, и мне удалось заметить, как по ним проносятся фуникулеры, крошечные с такого расстояния.

— Очень мило, — сказала я.

— Если в двух словах — это настоящая дыра. Только три планеты во всем округе более-менее пригодны для терраформирования, но ни на одной из них вот уже пятьсот лет не велось никаких работ. Нам несказанно повезет, если их сделают пригодными для нормальной жизни не то что к тысячелетию, а хотя бы к двухтысячелетию Основателя. Практически все восемьдесят миллионов людей, находящихся под моей властью, вынуждены обитать в туннелях и под куполами, где от ужасной гибели их отделяет лишь несколько альд земли или стекла. — Квилиан расцепил ладони и провел пальцем по одной из безделушек, лежащих на столе. — По правде сказать, это не жизнь. Но это не значит, что у нас нет своих экономических интересов. У нас хватает рабочих мест. Есть вакансии и для квалифицированных специалистов. Конечно, добычей ископаемых занимаются машины, но чтобы их чинить и программировать нужны люди. Мы хорошо платим тем, кто готов с нами сотрудничать.

— И жестоко расправляетесь с теми, кто вам не по нраву?

— Особые условия требуют особых решений — вот наша мантра. Вам, живущим в самом центре империи, просто не понять нас. Вы ведь высылаете всех смутьянов и диссидентов на окраины, оставляя нам разбираться с ними, — главнокомандующий постучал ногтем по столу. — Христиане-несторианцы, буддисты, исламисты. Прошла уже тысяча лет с тех пор, как мы их раздавили, но они так и не смирились с поражением. Здесь и недели не проходит, чтобы нам не пришлось разбираться с очередной выходкой тупых фундаменталистов. Они пытаются уничтожать заводы и устраивают теракты, направленные против мирных жителей. А в своем Новом Верхнем Каракоруме только и можете, что неодобрительно покачивать головами, когда мы пытаемся вводить даже самые мягкие меры по усилению безопасности.

— Я бы не стала использовать слово «мягкие» по отношению к массовым арестам, показательным процессам и публичным казням, — съязвила я.

— А ты поживи здесь.

— У меня сложилось впечатление, что выбор невелик. Разве что еще проторчать в тюрьме до скончания своих дней, или пока за мной из столицы не прибудет группа спасения.

Квилиан скривился будто от боли.

— Давай сразу проясним. Ты мне не враг. Вовсе нет. Отныне ты считаешься почетным гостем особого административного округа Кучлук. Мне жаль, что так получилось, но представься ты сразу своим подлинным именем, нам бы не пришлось этого делать, — потирая руками шею, он откинулся на спинку заскрипевшего кожаного кресла. — Оба мы дали маху, и ты, и я. Но сама подумай, как мы должны реагировать на то, что империя засылает на нашу территорию своих тайных агентов? И не просто агентов, а занимающихся весьма любопытными вопросами? — он бросил на меня неожиданно пристальный взгляд, словно от ответа на следующую реплику зависела вся моя дальнейшая судьба. — Так почему же Желтую Собаку столь заинтересовали фантомы?

— А почему вас так беспокоит мой интерес к феномену, который даже и не существует? — парировала я.

— Ты все еще в это веришь после того, что увидела на «Бурхан-Халдун»?

— Я — всего лишь глаза. Делать выводы не моя задача.

— И все-таки?

— Но какой смысл в этом разговоре, командующий Квиллиан?

— Мне просто любопытно. Ранее мы полагали, что Новому Верхнему Каракоруму известно об этом феномене куда больше нашего. Но твое появление свидетельствует об обратном. Тебя отправили собирать информацию, и направление твоих поисков показывает, что вы знаете не более, а то и менее нашего.

— Не могу ничего сказать за свое начальство.

— Конечно. Но вряд ли бы они стали без должных причин рисковать столь ценным сотрудником в таком неспокойном месте, как Кучлук. И, должен признать, это всерьез настораживает. Мы-то полагали, что у властей все схвачено. А оказывается — нет. Что делает вопрос фантомов куда более сложным и неприятным.

— А что о них знаете вы?

Он рассмеялся.

— Неужели ты думаешь, что я вот так вот сразу тебе все и расскажу?

— Вы сами признали, что эта проблема никак не связана с незначительными политическими расхождениями между Новым Верхним Карокорумом и Кучлуком. Позвольте отправить отчет моему начальству, и гарантирую, что обеспечу полное двустороннее взаимодействие в изучении данного феномена, — я решительно кивнула. — Признаю, мы и в самом деле допустили просчет. Мне с самого начала не следовало появляться под столь глубоким прикрытием. Но сами понимаете, мы не могли подрывать вашу уверенность в наших силах, проявляя свое полное невежество в вопросах этого феномена. Позвольте заверить, что в будущем наши отношения будут более открытыми и прозрачными. Мы могли бы даже создать объединенную исследовательскую группу, собрав лучших экспертов обеих сторон.

— Значит, вот как это делается? Просто пожмем друг другу руки и забудем все былое? Вы болтаете, мы пытаем?

— У вас свои методы, — я пожала плечами. — У нас — свои.

Квилиан непринужденно улыбнулся.

— Думаю, тебе следует кое-что знать. Пару дней назад — вскоре после того, как мы вытащили из тебя ту штуковину — мы отправили официальный запрос властям Нового Верхнего Карокорума. В нем сообщалось, что мы задержали одного из агентов, но тот пошел на сотрудничество, ответил на все наши вопросы и теперь он жаждет при первой возможности возвратиться на родину.

— Продолжайте.

— Нам ответили, что такого агента не существует. Они отрицают, будто им известно об Ариуне Боченг, или оперативнике под кодовым именем Желтая Собака. От нас не требовали возвратить тебя, хотя и намекнули, что ты можешь представлять для них кое-какой интерес. Понимаешь, что это значит? — Я не стала отвечать, поскольку прекрасно все поняла, но Квилиан продолжил. — Тебя отлучили, Желтая Собака. Выставили на улицу, точно нищую попрошайку.

Люди главнокомандующего вновь зашли за мной несколькими днями позднее. Меня отвели к герметичной посадочной платформе, выдававшейся из стены правительственного здания. Там нас ожидал вагон фуникулера — матово-серый пузатый цилиндр, мягко покачивающийся на тросе. Меня затолкнули внутрь и захлопнули воздухонепроницаемый люк, прежде чем повернуть массивное запирающее колесо. Квилиан уже был там и сидел, закинув нога на ногу, в мягком кожаном кресле. Сегодня на нем были высокие, отороченные мехом сапоги с пугающего вида шпорами.

— Я подумал, что ты не откажешься от небольшой прогулки, — сказал он и, изображая гостеприимство, указал на свободное кресло напротив.

Вагон пришел в движение. Приблизившись к краю ангара, мы проплыли через воздушный шлюз со стенами из стекла и неожиданно сорвались в головокружительное падение мимо заводов и жилых зданий. Мы стремительно приближались к одной из огромных стальных лап, которая поднялась, словно собиралась раздавить наш хрупкий, крохотный вагончик. Но в тот самый миг, когда начало казаться, что мы обречены, фуникулер, протестующе застонав, вновь стал набирать высоту. Квилиан разглядывал что-то при помощи небольшого бинокля. Там, куда он смотрел, я увидела какое-то оборудование — больше всего оно походило на щуп, или буровую установку — свешивавшееся с нижней части платформы.

— Это туда мы направляемся? — спросила я.

Квилиан отнял бинокль от глаз и убрал его в кожаный чехол на поясе.

— Почти угадала. Полагаю, то, что я покажу, станет в некотором роде проверкой. Прошу проявить терпение и не судить поспешно.

Вагон продолжал скользить над поверхностью луны, проносясь над удивительно широкими расселинами, минуя гейзеры и стремительно проскакивая рядом с наклонными каменными глыбами, выглядевшими так, словно готовы были рухнуть в любую секунду. Мы несколько раз поднимались, чтобы вновь сорваться в падение, и каждый раз при этом пролетали над очередной шагающей платформой. Время от времени наше движение ненадолго прерывалось, пока вагон подсоединяли к другому тросу, но вскоре мы опять обрушивались в пропасть, и лунный пейзаж мчался к нам навстречу. Путешествие длилось около получаса — мой желудок только начал привыкать к этому ритму, — когда мы, наконец, вплыли внутрь ангара, мало чем отличающегося от того, откуда началась наша поездка. Нас встречала уже привычная свита, состоящая из охранников и обслуживающего персонала. Я и Квилиан сошли на платформу, и его шпоры заклацали по металлическому покрытию. Сопровождаемые группой телохранителей, мы прошли внутрь самого большого из местных строений. Все вокруг покрывала мазутная пленка, а издалека доносился гул буровых установок.

— Это только прикрытие, — сказал Квилиан, словно читая мои мысли. — Машины работают, но на самом деле данная платформа не производит никакой продукции. Здесь располагается исследовательский центр.

— И что же он исследует?

— Если в двух словах: все что нам удалось собрать.

В глубине шагающей платформы, где-то у самого его дна, располагался огромный резервуар, изначально предназначенный — как пояснил Квилиан — для хранения неочищенных жидких пород, добываемых из-подо льда. Но сейчас он был осушен, а еще к нему подвели электричество и свет. Помещение оказалось разделено перегородками на дюжину комнат, каждая из которых вмещала кучки какого-то хлама, аккуратно разложенного на расчерченном клетками полу. Одни квадраты были переполнены, другие — пустовали. Скамьи, расставленные вдоль стен, были завалены какими-то блестящими обломками, а так же всевозможными инструментами и записывающей аппаратурой.

Все выглядело так, словно в резервуаре должна бурлить какая-то активность, но сейчас здесь совершенно никого не было.

— Может скажете, что это такое?

Квилиан указал мне на лестницу.

— Полагаю, ты должна спуститься и посмотреть сама. Можешь брать и разглядывать все, что привлечет твое внимание. Инструменты так же в полном твоем распоряжении. Читай дневники, слушай записи. Хоть переверни все вверх дном. Ломай вещи. Никто тебе и слова не скажет.

— Речь ведь идет о технологиях фантомов, верно? Вам удалось заполучить обломки их кораблей, — я произнесла это восхищенным тоном, словно не осмеливаясь поверить в увиденное.

— Предлагай любое объяснение, какое посчитаешь правдоподобным. Мне и в самом деле интересно, к каким выводам ты придешь.

Я начала спускаться по лестнице. Бросив на реликвии первый взгляд, я в ту же секунду поняла, что не смогу обуздать свое любопытство.

— И сколько у меня времени? Ну, до того момента, как вы решите, что я провалила испытание, или как это там называется?

— Времени у тебя полно, — ответил Квилиан, улыбаясь. — Но, все-таки, не задерживайся слишком долго.

Было довольно затруднительно решить, с какой из комнат начать осмотр, особенно если учесть, что я не была уверена, что успею побывать более чем в одной. Та, которую я в итоге выбрала, не отличалась от остальных ни разлинованным на квадраты полом, ни грудами всякого хлама, ни скамейками с оборудованием. Помещение ярко освещалось подвешенными под потолком лампами. Я прошла по пустым клеткам, направляясь к небольшой кучке искривленных обломков. Некоторые блестели, другие — обгорели до черноты. Осторожно протянув руку, я подобрала один из них. Это был обрез металлической фольги, зазубренный по краям. Он оказался куда легче и при том прочнее, чем можно было ожидать. Я провела пальцем по одной из граней, и из пореза проступила кровь. Обломок не имел никакой маркировки, или опознавательных знаков. Положив его на место, я подняла следующий. Этот был тяжелее и на ощупь напоминал хорошо выдержанную, украшенную резьбой древесину. Одну из поверхностей покрывал волнистый зеленый узор — он смахивал на письмена неизвестного мне языка. Следующим, что я извлекла из кучи, был зазубренный, крестообразный предмет из красноватой, начищенной до зеркального блеска стали, — нечто вроде крайне необычного кинжала или наконечника копья. В моих руках он тревожно загудел, словно внутри него все еще происходили какие-то неведомые процессы. Затем я выбрала еще один образец: помятую, выкрашенную в синие и зеленые цвета коробочку, покрытую мелким, замысловатым узором, переплетавшимся таким непостижимым образом, что у меня чуть не заболела голова. Откинув крышку, я увидела внутри шкатулки лежащие на подушечке из пористого материла шесть овальных, белых камней, формой напоминавших яйца. Каждый из них был украшен огибающей по спирали надписью, но и в этом случае язык мне был не знаком.

Осмотрев еще несколько вещей, разложенных на полу, я переключила свое внимание на скамейки, но вскоре решила обследовать одно из прилегающих помещений.

Образцы в нем были отсортированы немного по другому принципу. Сетка квадратов ничем не отличалась, но в каждом из них находились примерно похожие предметы. В одном углу были свалены в кучу похожие на копья артефакты из красного металла, явно имевшие нечто общее с «мечом» из первой комнаты. Напротив лежали увесистые, изогнутые обломки, каждый из которых покрывали зеленые письмена. Насколько я могла видеть, каждая клетка содержала образцы обладавшие очевидными общими чертами.

Я заглянула еще в одну комнату, но быстро убедилась, что уже увидела достаточно, чтобы составить свое мнение. Отдельные коллекции предметов слишком уж различались. Если все это останки фантомов — разбившихся, или подвергшихся нападению при проходе через Инфраструктуру — вывод мог быть только один. Существует несколько видов фантомов, а значит и инопланетян — тоже.

Мы имели дело не с отдельным случаем вторжения. Если судить по числу заваленных образцами помещений, в этой космической игре принимали участие многие десятки цивилизаций, использующих различные технологии.

Я почувствовала, что мои волосы встают дыбом. Наши сканеры и исследовательские зонды обшарили всю Галактику, никого не найдя. Не было даже малейшего намека на существование другой разумной расы. Но увиденное в этих комнатах свидетельствовало об обратном. Каковы бы ни были причины, но мы умудрились не заметить огромное количество космических цивилизаций, чьи технологии как минимум не уступали Монгольской Экспансии.

Каким-то образом все эти империи существовали одновременно с нашей!

Можно было возвращаться к Квилиану, но в последний момент, когда я уже намеревалась подняться по лестнице, что-то меня остановило. Все было слишком просто. Любой, у кого есть глаза, пришел бы точно к тем же выводам, что и я. Квилиан же упомянул об испытании, которое я должна пройти.

Не может быть, чтобы оно было так примитивно.

Следовательно, я что-то упустила.

Когда мы вернулись в вагон и вновь понеслись на встречу усеянной кипящими гейзерами лунной поверхности, Квилиан почесал подбородок и устремил на меня внимательный, полный змеиного лукавства взгляд.

— В конце ты решила снова заглянуть в те же комнаты.

— Да.

— Что-то заставило тебя вернуться, когда казалось, что ты все уже поняла.

— Не в моих интересах разочаровывать вас.

Его глаза заблестели.

— Так что именно могло задержать Желтую Собаку?

— У меня возникло чувство, будто я что-то не заметила. Наиболее очевидным заключением было бы то, что собранная вами коллекция не может принадлежать только одной инопланетной культуре. Но не этот ответ вы хотели бы услышать.

— Верно, — подтвердил он.

— Значит, должно было существовать что-то еще. Не уверена, что знаю. Но, когда я повторно заглянула в одну из комнат, мне кое-что пришло на ум. Некоторые элементы показались мне смутно знакомыми, хотя я явно не могла видеть их в подобном контексте.

— Продолжай, — сказал он, и я не смогла определить, был ли главнокомандующий разочарован или удовлетворен моим ответом.

— Например, зеленые письмена на отдельных обломках. Поначалу они совершенно ни о чем мне не говорили, но подсознательно я чувствовала, что с ними связано что-то очень важное. Это были только отдельные фрагменты чего-то большего, и я явно уже видела это «большее» прежде.

— И что же это?

— Арабская письменность, — сказала я.

— Многие были бы удивлены, услышав, что таковая вообще существовала.

— Каждый, кто изучал историю арабов, знает о том, что у них была письменность. Я бы даже назвала ее весьма изящной. Просто она не интересна никому за пределами научных департаментов, людям вполне хватает японского и латинского алфавитов.

— Но ты, тем не менее…

— Моя работа в ханстве включала в себя составление досье на сепаратистские организации, действующие в империи. Отдельные исламистские фракции по-прежнему используют одну из форм арабского языка для внутренней переписки.

Квилиан шумно выдохнул носом, и вновь пронзил меня своими голубыми глазами.

— Мои эксперты потратили восемь месяцев, прежде чем догадались, что имеют дело с человеческой письменностью. Проверка окончена; ты прошла. Может быть, продолжишь рассуждения о том, что все это значит? Почему мы находим арабскую вязь на обломках фантомов?

— Не знаю.

— Прошу, доставь мне удовольствие.

— Единственное заключение, которое я нахожу: существует некая исламистская, совершенно не известная нам группировка, достаточно могущественная, чтобы независимо путешествовать по Инфраструктуре и обходить все ограничения, наложенные на полеты.

— Что насчет остальных находок? Как они вписываются в это объяснение?

— Не знаю.

— А если я скажу тебе, что кроме артефактов, очевидно созданных не людьми, мы находили и целые отрывки, написанные на других вымерших, или малоизвестных языках, а так же и символы, и знаки, связанные с ними? Как насчет этого?

Мне пришлось признать, что я не нахожу никаких объяснений тому, как это возможно. С трудом можно было допустить существование тайной, технически продвинутой организации исламистов, хотя одно это казалось маловероятным. Но совершенно немыслимым было бы поверить в то, что в империи одновременно действует множество подобных организаций, каждая из которых представляет какую-то из вымерших культур.

— Позволь мне кое-что прояснить, — произнес Квилиан тоном, не допускающим пререканий. — Кажется вполне очевидным, что твоя прежняя жизнь закончилась, всецело и необратимо. Но ты вполне еще можешь послужить воле Небес. Ханство только-только начало проявлять к фантомам подлинный интерес, в то время как мы занимаемся этой проблемой уже много лет. Если тебя и в самом деле волнует безопасность империи, ты согласишься работать на Кучлук.

— Хотите, чтобы я присоединилась к исследовательской группе?

— Вообще-то я предлагаю тебе возглавить ее, — улыбнулся он; я не могла с уверенностью сказать, пришла ли эта мысль в его голову только что, или же главнокомандующий вынашивал ее с самого начала. — Ты уже продемонстрировала остроту своего ума. Уверен, ты найдешь немало тайн, упущенных действующей командой.

— Но я не могу… вот так вот, сразу.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Почему же?

— Пару дней назад я еще была вашей пленницей, — сказала я. — А до того вы подвергли меня пыткам. Вряд ли эти люди начнут мне сразу доверять и подчиняться просто потому, что вы им прикажете.

— Ты сильно заблуждаешься на этот счет, — произнес Квилиан, указывая на один из ножей на перевязи. — Они всецело и безусловно доверятся любому, кому я прикажу доверять.

— Но почему? — спросила я.

— Потому что именно так здесь все и устроено.

Он не солгал. Я присоединилась к исследовательской группе Квилиана и получила полный доступ к настоящей сокровищнице, заполненной сведениями и реликвиями, собранными еще до меня. Конечно, мое командование было принято не без некоторого сопротивления. Но Квилиан отреагировал на это во вполне ожидаемой манере, и со временем все ученые пришли к резонному заключению, что либо они работают под моим началом, либо их ждут весьма неприятные последствия.

Артефакты и информация продолжали сыпаться нам в руки. Порой, чуждые судна получали повреждения, словно проникновение в нашу часть Инфраструктуры было весьма опасным предприятием. Бывало и так, что столкновение с одним из наших кораблей приводило либо к гибели фантома, либо откалывало от него значительный кусок. В основной своей массе обломки бесследно исчезали в глубинах загадочных механизмов Инфраструктуры. Даже если технологии хорхой и начинали сбоить, они вполне еще справлялись с устранением мусора, оставленного путешественниками. Но иногда отдельные куски задерживались внутри системы (бывает ли у стен несварение?), и тогда их подбирали пролетавшие мимо корабли Квилиана, чтобы со временем доставить на нашу луну.

Очень часто, впрочем, новые образцы оказывалось слишком классифицировать, бросив на них один единственный взгляд. Работа стала настолько рутинной, а количество материала настолько огромным, что у меня не оставалось иного выхода, кроме как отстраниться от непосредственного анализа. Я набрала шесть исследовательских бригад, поручив им разбираться с делами самостоятельно, а мне сообщать только о чем-то заслуживающем внимания: обнаружении новой империи, или каких-либо странностях, связанных с уже известными.

И вот тогда в наши руки попало золотое яйцо. Уже семь месяцев я работала на Квилиана, и сразу же поняла, что принадлежит оно ранее не встречавшейся нам цивилизации. Это мог быть корабль, или же какая-то его крупная часть. Внешний корпус практически полностью покрывали золотистые пластины, перекрывающиеся на манер рыбьей чешуи. Не защищены были только темные выступы внешних сенсоров и дюзы двигателей, а так же небольшая, формой напоминающая глаз область, в которой мы быстро опознали дверь.

Опасаясь, что это устройство может взорваться при попытке изучения и повредить остальные артефакты, я приказала разместить яйцо в другом конце буровой платформы. Впрочем, вскоре уже меня больше тревожила судьба пассажиров этого корабля. Мы уже знали, что внутри должны находиться живые существа, хотя и не были уверены, что они обязательно окажутся людьми. Сканирование выявило силуэты внутренних конструкций: кишки труб энергетической и топливной систем, баки, расположенные необычно близко друг к другу, толстую жировую прослойку защитного кожуха, ребра бронированных переборок, хрящи мебели и аппаратуры. Кроме всего прочего мы увидели и ряды кресел, где сидели восемь членов экипажа. На тот момент мы не могли точно сказать, мертвы они, или просто сохраняют неподвижность. Все что мы видели — это их скелеты, весьма похожие на человеческие, но ничто не выдавало признаков дыхания.

Вскрыть дверь оказалось на удивление просто. То, что мы делали, во многом походило на работу медвежатника, взламывающего сейф, но стоило разобраться в управляющем механизме и лежащей в его основе удивительной, чуждой логике, как любые трудности отпали. К счастью, когда люк открывался, мы услышали лишь тихое шипение выровнявшегося атмосферного давления, и ни один из сенсоров, наблюдавших за яйцом, не обнаружил признаков вредоносных газов. Насколько можно было судить, воздушная среда внутри странного судна основывалась на смеси кислорода и азота и практически не отличалась от того, чем мы дышали на своих кораблях.

— Что теперь? — поинтересовался Квилиан, теребя ниточку волос у себя на подбородке.

— Отправим туда робота, — ответила я. — Просто чтобы убедиться, что там нет ловушек.

Он опустил на мое плечо тяжелую, широкую ладонь.

— Может, пропустим эту фазу и посмотрим сами? — игриво произнес главнокомандующий. — Ведь мы же не из пугливых, верно, Желтая Собака?

— Конечно нет, — сказала я.

— Вот и не надо бояться. Я пойду впереди, на тот случай, если нас все-таки ожидает какой-нибудь сюрприз.

Мы прошли мимо кордона, образованного сканирующим оборудованием, направляясь к металлической лестнице, приставленной к открытому люку. Роботы торопливо разбегались, уступая нам дорогу. Мои подчиненные обменивались встревоженными взглядами, удивляясь тому, что нарушается продуманный до мельчайших подробностей протокол, на разработку которого мы потратили несколько недель. Но взмахом руки я пресекла их обеспокоенные возгласы.

Как нам уже было известно благодаря сканированию, внутри яйцо оказалось разделено на несколько небольших помещений, а экипаж располагался в центральной секции. Задняя часть корабля была отведена моторному отсеку и системам жизнеобеспечения. Заостренный «нос» яйца вмещал, насколько мы понимали, герметичный грузовой трюм. Судя по работающему внутреннему освещению, энергетические установки еще работали, но воздух на корабле оказался очень холодным и затхлым. Потолки были настолько низкими, что я постоянно пригибала голову, а Квилиану и вовсе приходилось складываться чуть не в пополам. Люки, разделявшие отсеки, казалось, были малы и для ребенка, так что чтобы пройти дальше мы опускались на четвереньки. Внешняя дверь была несколько большей по размерам наверное потому, что должна была пропускать астронавта, облаченного в скафандр, или служила для подъема громоздкого груза.

Первым обитателей судна увидел Квилиан. Я отставала на какую-то пару секунд, но они растянулись для меня в вечность, когда главнокомандующий произнес:

— И все-таки это инопланетяне, Желтая Собака. У меня здесь к креслам пристегнуто нечто вроде мелких, бледнокожих макак. Вполне понятно, почему они вначале показались нам похожими на людей… но они определенно не люди. Это полностью разрушает теорию о том, что даже самые странные артефакты и записи из найденных нами должны принадлежать какой-либо человеческой империи.

— Я никогда не строила таких теорий, сэр. И даже рада такому опровержению.

— На них дыхательные маски. Лица проглядывают, но мне, хочется рассмотреть получше.

Все еще не разгибаясь, я произнесла:

— Будьте осторожны, сэр.

— Они мертвы, Желтая Собака. Сухие и холодные, точно мумии.

К тому времени, как я приблизилась к Квилиану, он уже снял изящную кислородную маску с лица одного из чужаков. В его руках она казалась настолько крошечной, словно принадлежала кукле. Он осторожно опустил маску на колени существа. Безвольно осевший в своем кресле инопланетянин был одет в расшитую золотой нитью униформу. Ростом он был примерно с восьмилетнего ребенка, но телосложение имел более хрупкое, а его туловище и конечности были удлинены, что придавало существу такой облик, будто его долго растягивали на дыбе. Хотя перчатки и скрывали руки чужака, но я все равно могла видеть — те практически не отличаются от моих: пять пальцев с отстоящим большим. Вот только пальцы эти были настолько тонкими, что я опасалась переломать их, попытавшись снять с них перчатки.

Лицо инопланетянина — единственный участок тела, не закрытый одеждой, — было тонким и в чем-то даже красивым, с огромными, темными глазами, окруженными заплатами черного меха. Но и губы создания выдавались вперед, точно у кошки, или собаки. По бокам головы красовались изящные, сложной формы уши. Если не считать обрамления глаз и черного носа, его кожа была бледно-желтого, или даже бежевого цвета.

Руки чужака лежали на двух небольших панелях управления, встроенных в подлокотники кресла; поверхность панелей покрывал ряд золотых рычажков и выступов, лишенных какой бы то ни было маркировки. Еще один такой терминал свешивался с потолка и находился на уровне глаз существа. Места остальных семи членов экипажа выглядели точь-в-точь такими же. В помещении не было ни иллюминаторов, ни мониторов — во всяком случае, в привычном нам виде. Чужаки были похожи как две капли воды — одинаковая униформа не имела даже знаков отличий, указывавших бы на звание или должность владельца. Конечно, лица семерых еще закрывали маски, но исходя из того немного, что я могла видеть, они полностью повторяли черты уже осмотренного нами создания.

Полагаю, мне стоило бы испытывать трепет: в конце концов, я удостоилась чести одной из первых увидеть настоящих инопланетян. Но я ощутила только щемящую печаль и тревожное, неприятное чувство того, что мне нечего делать в этой юдоли смерти.

— Я видел этих тварей прежде, — произнес Квилиан, и в его голосе прозвучали такие интонации, словно он и сам не до конца верит своим словам.

— Чужаков, сэр? Но мы же никогда раньше с ними не встречались.

— Я не о том. Скажи, разве тебе их облик ни о чем не напоминает?

— О чем именно, сэр?

Этот вопрос он пропустил мимо ушей.

— Я хочу, чтобы вы разобрали корабль до последнего винтика… или на чем здесь все держится. Если удастся взломать их навигационную систему и найти в ней карту Инфраструктуры, мы сумеем узнать, откуда они взялись, и как, черт побери, им удавалось столько времени прятаться.

Я поглядела на позолоченную консоль и подумала, что у нас крайне мало шансов разобраться здесь хоть в чем-нибудь, не говоря уже о навигационной системе.

— А чужаки, сэр? Что делать с ними?

— Разрежьте на кусочки. Узнайте все об их строении. — Потом, вдруг задумавшись, Квилиан добавил: — Только вначале, конечно же, удостоверьтесь, что они мертвы.

Чужаки оказались далеко не самым удивительным из того, что нам удалось найти в «яйце», но мы и не догадывались об этом, приступая к вскрытию тел. Мы с Квилианом наблюдали за операцией со смотровой галереи, глядя сверху на разрезанное тело инопланетянина. Его осторожно разбирали частичка за частичкой, раскладывая извлеченные фрагменты плоти на стерильных металлических подносах. Внутренние органы существа были сухими и сморщенными, и это подтверждало версию о том, что в его организме начались процессы мумификации, хотя (мы позволили себе пофантазировать) возможно, все дело было в какой-то технологии временного прекращения жизненной активности, применяемой в аварийных ситуациях. Важнее оказалось то, что размещение, как и функции всех органов были очень знакомы; с тем же успехом мы могли бы наблюдать за вскрытием обезьяны и не заметили бы никаких отличий. У инопланетянина даже имелся хвост, разлинованный черными и белыми полосами. Обычно он убирался в кармашек формы, и под который в их креслах была сделана специальная ниша.

То, что эти существа разумны, ни у кого не вызывало сомнений, и все равно мы были поражены, увидев, насколько их мозг похож на человеческий, когда его наконец извлекли. Конечно, он был намного меньшим по объему, но в нем отчетливо прослеживалось разделение полушарий, лобные и височные доли, и все остальные характерные черты. Но все же в подлинный шок нас повергла кровь. Мы вполне ожидали обнаружить в ней ДНК, и даже не сильно удивились, узнав, что она строится на том же самом белковом коде, что и наша собственная. Ученые приводят вполне разумные доводы (и я склонна им верить), доказывая возможность независимого развития подобных систем, поскольку именно данная модель кодирования наследственной информации наиболее эффективна, если учесть связанные с термодинамикой и комбинаторикой законы биохимии, построенной на углероде. И тут все было понятно. Но ничто не могло объяснить того, что было установлено при сравнительном анализе человеческой и инопланетной ДНК. Эта проверка, проведенная чисто из научного интереса, выявила что хромосомы 1 и 3 в анализе, взятом у чужаков, гомологичны[31] человеческим хромосомам 3, 9, 14 и 21. Кроме того, был получен достаточно сильный сигнал в центромерных областях ДНК этих существ при сравнении с седьмой и девятнадцатой. Иными словами, геном инопланетян был не только похож на наш, но (и это совершенно сбивало с толку) отчасти совпадал с ним.

Объяснение могло быть только одно: нас связывало родство.

Мы с Квилианом все еще ломали голову над тем, как все это возможно, когда поступили новости и от группы, занимавшейся изучением «яйца». Ууган — мой заместитель — на бегу распахнул двери обзорной галереи и остановился, потирая друг о друга потные ладони.

— Мы кое-что нашли, — сказал он, чуть не заикаясь от охватившего его волнения.

Квилиан указал на груду свежих распечаток с результатами генетической экспертизы.

— Как и мы. Эти чужаки оказались вовсе не чужаками. Мы происходим с одной планеты. Мне сразу подумалось, что они напоминают лемуров. И, как выяснилось, так и есть.

На Уугана это известие произвело столь же сильное впечатление, как и на нас. Мне даже почудилось, что я слышу, как заскрипели шестеренки в его голове, когда он попытался придумать хоть какое-нибудь объяснение услышанному.

— Должно быть, в далеком прошлом инопланетяне похитили стаю лемуров и, при помощи генной инженерии развили их в разумных, способных к освоению технологий, существ, — Ууган воздел указательный палец. — Или же, какая-то древняя раса рассеяла общий генетический материал сразу в нескольких мирах. И тогда эти лемуры могут происходить вовсе не с Великой Монголии.

— Так какие у тебя новости? — спросил Квилиан, слегка улыбаясь безумным теориям моего заместителя.

— Пожалуйста, пойдемте со мной к яйцу. Проще будет, если вы все увидите собственными глазами.

Мы поспешили за Ууганом, стараясь не строить пустых гипотез о том, что именно могла найти его группа. И поступили правильно, поскольку, как я понимаю, никто из нас не сумел бы угадать.

В остром конце спасательного судна исследователи и в самом деле обнаружили трюм. Большую часть груза уже вынесли наружу и разложили на палубе для дальнейшего изучения. Я мельком оглядела некоторые из предметов, пока мы направлялись к кораблю, и увидела среди них обломки и артефакты принадлежавшие уже известным нам культурам. Была здесь и разветвляющаяся штуковина из красного металла, выглядящая так, словно предназначалась для вспарывания врагов. Была и покрытая сложнейшим узором шкатулка, внутри которой лежали ряды белых яиц, со скорлупой твердой как фарфор. Увидела я и изогнутый обрезок бритвенно острой стальной фольги, начищенной до слепящего блеска. Десятки образцов, созданных десятками разных, известных нам цивилизаций, и еще десятки, свидетельствующие о существовании еще большего числа империй, о которых мы до сих пор даже не слышали.

— Они тоже собирают эти штуки, как и мы, — сказала я.

— И в числе прочего — вот это, — произнес Ууган, обращая мое внимание на объект, стоявший у люка «яйца».

Размерами и формой тот напоминал большую погребальную урну. Выполнен он был из золотистого металла, покрытого рельефной росписью, а по бокам, на самом верху были прорезаны восемь окошек, забранных зеленым стеклом. Я приблизилась и приложила ладонь к вибрирующей поверхности урны. Сквозь оконце я увидела бурлящую темную жидкость, в глубине которой плавало что-то бледное. Вначале мне удалось разглядеть только контур позвоночника, проступавшего под идеально гладкой кожей. Внутри находилось живое существо, человек, а судя по мускулатуре — мужчина; он плавал там, свернувшись в позе эмбриона. Понадобилось немало усилий, чтобы рассмотреть его затылок. Тот был гладко выбрит и испещрен отчетливо выделяющимися белыми рубцами. В жидкость свешивались ребристые шланги, уходившие, насколько я догадывалась, к дыхательной маске, сейчас скрытой от моего взора.

Квилиан посмотрел в другое оконце. Затем, после продолжительного молчания он выпрямился и кивнул.

— Думаете, это их пленник?

— Невозможно сказать, пока не вытащим его и не допросим, — произнес Ууган.

— Сделайте это, — сказал Квилиан. — Мне бы очень-очень хотелось побеседовать с этим джентльменом. — Главнокомандующий вдруг подался вперед, словно то, что он собирался добавить, предназначалось только для ушей Уугана. — Сейчас самое время все выполнить без ошибок, если ты понимаешь, о чем я.

Не думаю, что сказанное хоть как-то могло повлиять на моего помощника; он мог преуспеть, а мог и допустить ошибку — сейчас все зависело исключительно от природы поставленной проблемы, но никак не от уровня его подготовленности. К счастью, человек, заточенный в урне, был жив, а его мозг не повредился, и приведение пленника в чувство оказалось на удивление простым. Мы потратили несколько недель, готовясь к столь ответственному моменту, стараясь учесть все мыслимые осложнения. Но когда день настал, вмешательство Уугана свелось к минимуму: он просто открыл герметичную урну, извлек мужчину из жидкости и (необходимо заметить, что все было проделано с заботой и быстротой) снял с его лица дыхательную маску. Ууган держал наготове уйму медицинских приспособлений, готовясь в случае надобности оказать врачебную помощь, но она не потребовалась. Лежащий на полу мужчина вздрогнул, сделал несколько судорожных вздохов и сразу задышал ровно. Но пока еще не открывал глаз и не проявлял никаких признаков реакции на изменившуюся среду. Сканирование мозга выявило активность, но ее уровень скорее соответствовал коматозному состоянию, но не сознанию. Так же нам удалось обнаружить целую сеть микроскопических машин, встроенных и в мозг, и в нервную систему. И хотя мы не могли рассмотреть эти имплантаты столь же близко, как и извлеченные из тел лемуров, но технологии определенно различались.

Откуда же прибыл этот человек? Что знает он о фантомах?

В течение нескольких недель нам казалось, что мы никогда не получим прямой ответ на эти вопросы. На самом деле было одно свидетельство, одна зацепка, но мы чуть не проморгали ее. Прошло уже много дней с того момента, когда мы извлекли нашего «гостя» из бака. Один из инженеров, включенных в состав группы Уугана, как-то раз работал в одиночестве в той же лаборатории. Освещение было притушено, и техник при помощи ультрафиолетовой лампы стерилизовал чашки для культивирования микроорганизмов. По чистой случайности он заметил, как на шее найденного нами человека что-то засияло. Это была какая-то татуировка — ряд горизонтально расположенных символов, видимый только в ультрафиолете.

Меня позвали разобраться с этим открытием. Моим глазам предстало начертанное на арабском слово «Орел» — Альтаир. За ним следовала череда цифр — всего их было двадцать. Числовой ряд содержал знаки от одного до девяти, и еще один, десятый. Домонгольские ученые именовали его theca, либо circulus, либо figura nihili — округлый символ, буквально означающий «ничто». В нашей математике ему не нашлось места. Мне доводилось слышать утверждение, что психика монголов просто отвергает саму концепцию пустоты. Но я бы не рискнула заявлять, будто наши ученые не разбираются в науках, ведь, в конце концов, мы создали галактическую империю, существующую уже пять столетий — пусть даже ключи к этому царству мы и получили от хорхой. Хотя некоторые поговаривали, что наша математическая модель значительно упростилась бы, прими мы этот арабский символ небытия.

Не важно; сейчас значение имел только смысл этих символов, но не выбранный нами метод вычислений. Решив сохранять оптимистичный настрой, я решила подготовиться к тому дню, когда наш гость заговорит, и заговорит, конечно, по-арабски. Хоть Квилиан и был всего лишь провинциальным царьком, но его библиотека ничем не уступала тем, что были доступны мне в Новом Верхнем Каракоруме. Я нашла учебники арабского языка — в основной своей массе они составлялись для оперативников, пытающихся внедряться в исламистские террористические группировки, — и засела за них, стараясь переквалифицироваться в переводчика.

Но когда мужчина проснулся — к этому времени миновало еще несколько недель, и мне уже казалось, что я полжизни провела за учебниками, — выяснилось, что все мои мучения были впустую. Когда я вошла в комнату, наш гость сидел на кровати, обставленный со всех сторон мониторами, и тайно охраняемый отрядом стражи. Я стала первым человеком, кого он увидел, придя в себя, если не считать, конечно, инженера, заметившего, что пленник лемуров просыпается.

Закрыв за собой дверь, я подошла к кровати и присела рядом, официальным жестом оправив складки своей юбки.

— Меня зовут Желтая Собака, — сказала я по-арабски, стараясь выговаривать слова медленно и отчетливо. — Вы среди друзей. Мы хотим вам помочь, но почти ничего не знаем о вас.

Он посмотрел на меня пустым взором. Прошло несколько секунд, и я добавила:

— Вы меня понимаете?

Выражение его лица и прозвучавший ответ заставили меня понять ошибку. Его голос был мягким, и говорил он определенно по-арабски, вот только я не понимала ни слова. К тому времени я прослушала достаточно аудио-записей, чтобы разбирать все от высокой речи до детского лепета, но все равно то, что говорил наш гость, казалось мне сплошной тарабарщиной.

— Простите, — сказала я. — Я не понимаю вас. Быть может, попытаемся начать сначала, но помедленнее? — коснувшись груди, я произнесла: — Желтая Собака. Кто вы?

Он что-то ответил, возможно, что свое имя, но с тем же успехом это мог быть и краткий отказ отвечать на вопрос. Его взгляд стал обеспокоенным и постоянно скользил по комнате, словно мужчина впервые обратил должное внимание на непривычную обстановку. Он пробежался пальцами по тонкому одеялу, а после коснулся бинта, не позволявшего выскользнуть игле капельницы. Я вновь повторила свое имя, подталкивая его к ответу, но в этот раз он произнес другое слово — не то, что прозвучало в первый раз.

— Постой, — сказала я, кое-что вспомнив. Изначально я рассчитывала обойтись без этого приема. Пошарив в своем мешке, я извлекла из него распечатку, поднесла ее к глазам и начала медленно зачитывать азан — исламский призыв к молитве.

Мое произношение, похоже, было далеко от идеала, поскольку мне пришлось повторить эти слова три, или даже четыре раза, прежде чем в глазах мужчины возникла тень понимания и он начал повторять за мной. Но когда он выговаривал слова ритуала, на его лице проступило удивленное выражение, словно он никак не мог понять смысла этой странной игры.

— Значит, хотя бы наполовину я была права, — сказала я, когда гость вновь погрузился в молчаливое ожидание. — Тебе что-то известно об исламской культуре. Но не понимаешь ничего из того, что я говорю, если это только не сакральный текст, который было запрещено изменять еще пятнадцать веков назад. И даже тогда ты едва улавливаешь, что я имею в виду, — я усмехнулась, но не в отчаянии, а в признании того печального факта, что нам с ним предстояло пройти куда более долгим и тернистым путем, чем изначально предполагалось. Дальше я продолжила на монгольском, чтобы собеседник услышал и мой родной язык: — Главное, мы хоть к чему-то пришли, мой друг. Заложили первый камень. Это все же лучше, чем ничего, верно?

— Теперь вы меня понимаете? — спросил он на безукоризненном монгольском.

От удивления я чуть не лишилась дара речи.

К этому времени я успела немного свыкнуться с его выбритой головой и бледностью, и теперь могла разглядеть те черты, которые прежде не замечала. У него было лицо утонченного, доброго и образованного человека. Прежде ни один мужчина не возбуждал во мне сексуального интереса, и не могу сказать, что меня влекло к нашему «гостю». Но в его глазах читалась глубокая тоска по дому, свидетельствующая о том, сколь долго он не видел семью и друзей (у меня никогда не было ни того, не другого, но я вполне могу понять его чувства), и я осознала, что хочу помочь ему.

— Ты знаешь наш язык, — наконец произнесла я, словно это уже не было доказано.

— Он не такой уж и сложный. Как вас зовут? Мне послышалось нечто вроде «грязной псины», но это вряд ли может быть правдой.

— Я пыталась говорить по-арабски. И, что очевидно, не справилась. Меня называют Желтой Собакой. Это прозвище, оперативный псевдоним.

— Но не настоящее имя.

— Ариуна, — тихо представилась я. — Иногда использую и это. Но здесь все называют меня Желтой Собакой.

— Муханнад, — сказал мужчина, касаясь своей груди.

— Муханнад, — повторила я, прежде чем продолжить. — Если ты понял мое имя — или хотя бы подумал, что понял, — почему же не отвечал, пока я не заговорила по-монгольски? Не думаю, что мой арабский настолько уж плох.

— Ты говоришь на арабском как человек, услышавший его в шепоте. Отдельные слова казались мне знакомыми, но они были лишь крупицами золота в бурном потоке, — он одарил меня улыбкой, словно ему было неприятно критиковать. — Твое старание заслуживает похвалы. Но я говорю не на той разновидности арабского, которую изучала ты.

— А что, их много?

— Честно говоря, куда больше, чем ты можешь себе представить, — он помедлил. — Полагаю, теперь я догадался, где нахожусь. Монгольская Экспансия. Мой мир шел по тому же пути вплоть до шестьсот пятьдесят девятого, если оценивать по нашему календарю.

— У вас другой календарь?

— Вы ведете отсчет от дня гибели божественного воителя; мы — от бегства Пророка из Мекки. По меркам Халифата сейчас идет тысяча шестьсот четвертый год; у вас — девятьсот девяносто девятый, а Объединенные Нации отметили две тысячи двести двадцать шестой. Если по-хорошему, нас разделяют всего-то какие-то века. Календарь Смеющихся куда древней, что и логично. А если…

Я остановила его.

— Что ты мелешь? Ты же просто эмиссар прежде неизвестной исламистской группировки, только и всего. Каким-то образом вам удавалось избегать внимания центральных властей на протяжении всех пятисот лет Монгольской Экспансии, и вы сумели основать колонию, или даже несколько где-то на самом краю Инфраструктуры…

— Заблуждаешься, Ариуна. Все совсем не так. — Внезапно он сел чуть прямее, словно неожиданно припомнил нечто очень срочное. — Скажи, как я сюда попал? Мне не поручали собирать информацию о монголах. Во всяком случае, не в этот раз.

— Лемуры, — ответила я. — Мы нашли тебя на их корабле.

Я заметила, как Муханнад вздрогнул, словно лишь сейчас вспомнил нечто ужасное.

— Полагаю, это означает, что я был их пленником, — он посмотрел на меня с неожиданным любопытством. — Ариуна, твои вопросы озадачили меня. Сведения, собранные нами на монголов, никогда не славились высокой надежностью, но мы принимали как данность, что вы все понимаете.

— Понимаем что?

— Сложную природу вещей, — сказал он.

Вагончик фуникулера сорвался с края погрузочного ангара и устремился к подножию огромной шагающей платформы. Вскоре мы неожиданно резко остановились, и пол под моими ногами закачался. Квилиан поднял свой бинокль и принялся рассматривать что-то подвешенное между огромными, медленно переступающими стальными лапами.

— Держи, — вдруг сказал он, протягивая устройство мне.

Я взяла бинокль трясущимися руками. Люди Квилиана потащили меня к фуникулеру в тот самый момент, когда я уже собиралась отправиться на очередную бесплодную, но далеко не неприятную встречу с Муханнадом.

— И на что я смотрю?

— Пошевели рычажком сбоку.

Я повиновалась. Мощные гироскопы пришли в движение, направляя бинокль, выслеживая цель и приближая изображение. Теперь я увидела нечто, болтающееся под брюхом платформы, точно грузило на строительном отвесе. Мне сразу вспомнилось, как Квилиан, впервые совершая со мной прогулку на фуникулере, точно так же разглядывал что-то. Тогда мне показалось, что он смотрит на щуп, или буровую установку. Но теперь я поняла, как ошибалась.

Мне не требовалось видеть лицо, чтобы понять, что передо мной Муханнад. Его запихали в примитивный скафандр, почерневший от того, что слишком часто подвергался воздействию чудовищной жары и едких веществ. Араба подвесили за ноги, головой вниз. Сейчас его медленно опускали в одно из многочисленных, дышащих ядовитыми испарениями ущелий луны Квингшуй.

— Вы не можете так поступить, — сказала я.

— Эх, если бы только был другой способ, — спокойным и рассудительным голосом отозвался Квилиан. — Но такового, очевидно, не существует. Он слишком медлит, отказывается сотрудничать. Вначале он даже заговорил, когда слишком доверился тебе, а потом предпочел молчать. Думаю, вполне логично, что мы не можем ему этого позволить, — главнокомандующий открыл дверцу сделанного из орехового дерева шкафчика и извлек оттуда микрофон. Включив его, Квилиан несколько раз постукал по своему колену, прежде чем заговорить. — Ты слышишь меня, Муханнад? Надеюсь, ты наслаждаешься видом не меньше нашего. Я сейчас сижу в вагоне, который ты можешь заметить, если посмотришь направо. Сейчас мы находимся примерно на одной высоте, хотя очень скоро тебе предстоит опуститься значительно ниже.

— Нет, — сказала я.

Квилиан поднял руку в успокоительном жесте. Он даже не приказал привязать меня к креслу.

— Слышал, Муханнад? У тебя все еще есть заступник, — затем главнокомандующий добавил: — Пожалуйста, стравите трос. Пусть опустится примерно на половину текущей высоты.

— Неужели вы не понимаете, что он уже сказал все что знает? — крикнула я, бросая бинокль на пол.

— Он сказал ровно столько, сколько посчитал необходимым, чтобы отделаться от нас, — ответил Квилиан, прикрывая рукой микрофон и приглушая свой голос. — Конечно, мы могли бы повозиться и допросить его при помощи законных методов, но лично я нахожу этот способ более эффективным.

— Но от живого нам больше пользы, чем от мертвого.

Квилиан бросил на меня осуждающий взгляд.

— Думаешь, я сам этого не понимаю? Само собой, никто не собирается его убивать. Но в очень скором времени — если только ему не придет в голову заговорить — он сам захочет сдохнуть.

Муханнад стремительно пролетел примерно пятнадцать или двадцать альдов, зависнув там, где облака газа только-только начинали рассеиваться.

— Я вас слышал, — раздался голос в динамиках вагона. — Но вы уже и так узнали от меня все, что я был готов рассказать. Что бы вы ни делали со мной, это ничего не изменит.

— Никогда не помешает проверить, верно? — сказал Квилиан. Затем он прошептал мне: — Уже сейчас он испытывает серьезный дискомфорт. Нам-то с тобой здесь неплохо, но нас защищает система жизнеобеспечения. А его скафандр поврежден. Сейчас главной проблемой Муханнада является невыносимый холод, но это ненадолго. Еще немного приблизиться к расщелине, и его начнет мучить жара.

— Вы не могли бы передать той женщине — Ариуне — что я очень сожалею, что мне пришлось утаить от нее часть информации? — произнес Муханнад. — Я очень благодарен ей за доброту. Похоже, она здесь единственный человек, обладающий сердцем.

— Мне незачем передавать ей это, — ответил Квилиан. — Она и так все слышит. Не правда ли, Желтая Собака? — К моему удивлению, главнокомандующий протянул мне микрофон. — Поговори с ним. Можешь воззвать к голосу разума своего возлюбленного пленника, если веришь, что это поможет.

— Муханнад, — сказала я, — послушай меня. Мне незачем лгать тебе. Квилиан действительно готов сделать все, что говорит. Он заставит тебя пройти через ад, если это поможет выжать из тебя нужные сведения. Мне уже приходилось видеть, как он убивает людей, чтобы докопаться до правды.

— Я, правда, ценю твою заботу, — произнес араб с удивительной искренностью, пронзившей меня до самых костей.

— Опустить его на пять альдов, — приказал Квилиан.

Обязательно ли документировать все те пытки, которым подвергся Муханнад? Думаю — нет; достаточно сказать, что со временем боль стала невыносимой, и он начал рассказывать Квилиану все, о чем мой хозяин желал услышать.

В результате мы узнали следующее: Муханнад был пилотом; человеком, чье тело было хирургически преобразовано таким образом, чтобы он мог с предельной точностью управлять сверхскоростным судном. Найденные нами имплантаты представляли собой часть интерфейса, позволявшего контролировать корабль. Народ Муханнада обнаружил разрыв Инфраструктуры за несколько десятков лет до того, как мы обратили внимание на фантомы. Только в отличие от нас они не стали делать вид, будто проблемы не существует, не стали и полагаться на одиночных агентов вроде меня. Вместо этого весь их государственный аппарат старался найти решение. Представьте себе исследовательский проект Квилиана, помноженный на тысячу. Бесчисленная армия таких же, как Муханнад, отважных ангелов получила задание нанести на карты все слабые места и разрывы в Инфраструктуре, а так же собрать сведения по империям, чьи представители порой просачивались в их мир. Им удалось много узнать о свойствах этих «протечек»; во всяком случае, достаточно, чтобы пролететь сквозь разрыв, произвести разведку и вернуться домой. Но пока что потери среди личного состава не были редкостью. Муханнад оказался преступником, осужденным за прегрешения, которые в нашем социуме сочли бы незначительными, но у него дома за них обычно приговаривали к смертной казни. Ему же предложили возможность искупить вину, став пилотом.

Арабы знали о нашем существовании. Вот уже несколько лет они перехватывали «заблудившиеся» передачи и даже сумели найти пару кораблей с живым экипажем. Так они и выучили монгольский. Им было известно многое о десятках других империй, включая лемуров.

— Они поймали меня, — сказал Муханнад. — Как ловят и любого беспечного путешественника. Их следует опасаться.

— А выглядят весьма безобидно, — отозвался Квилиан.

— И все же безмерно опасны. Их общество напоминает улей, и отдельные личности практически не осознают себя. Те мертвецы, которых вы нашли, пожертвовали собой, чтобы предохранить груз от повреждений. Вот только сделали они это далеко не из сочувствия ко мне. Но существуют твари и похуже лемуров. Есть еще те, кого мы называем Смеющимися. Рано или поздно вы и сами встретитесь с ними. Они освоили космос миллионы лет назад, и уровень их технологий сравним разве что с их жаждой до плоти таких как вы, или я.

— Расскажи нам о своей империи, — Квилиан постарался сменить тему.

— Мы называем ее Блистательным Халифатом. Наши владения простираются на семь тысяч звездных систем, включают двадцать тысяч колоний, половина из которых расположена на объектах планетарного класса, или как минимум крупных лунах. В трети из этих миров полностью завершена терраформация.

— Ты лжешь. Существуй и в самом деле империя подобных размеров, мы бы давно ее заметили.

— Вы просто не там искали. Блистательный Халифат пребывает здесь и сейчас, прямо вокруг вас. Мы заселили практически ту же территорию, что и вы. Более того, у нас общий столичный мир. Вы называете его Великой Монголией. Мы — Землей.

— Чушь!

Но я чувствовала, что Муханнад не врет нам. Полагаю, и Квилиан это понимал. Главнокомандующий был жестоким человеком, но далеко не тупицей и не слепцом. Просто ему трудно было смириться со своей ролью во вселенной, как ее описал наш пленник. В нашем мире Квилиан обладал могуществом, и если бы мы разложили на столе карту империи, его личные владения не смогла бы закрыть ладонь. Но если Муханнад говорил правду, то даже вся эта карта оказалась бы лишь не заслуживающей внимания страничкой в обширном атласе, где каждый лист представлял бы один из доминионов, среди которых наша цивилизация не была ни самой сильной, ни самой древней. В сравнении с такими масштабами владения Квилиана были практически незаметны. И для человека его склада это было неприемлемо.

Хотя, возможно, я приписываю ему слишком много ума и прозорливости, и он просто не мог осознать всего того, о чем рассказывал Муханнад?

Но вот что он точно не мог не осознать, так это то, какие возможности открывались перед ним.

Я была с ним, когда пленного пилота привели в комнату, где уже стояла особая кушетка. Мне доводилось слышать о ее существовании, но увидела я ее впервые. Даже зная о подлинной функции этого ложа, я не могла относиться к ней иначе, как к очередному приспособлению для пыток. И, судя по тому, как Муханнад задергался, пытаясь вырваться из рук конвоиров, он воспринимал кушетку так же. Позади охранников столпились медики в белых халатах и инженеры. Был среди них и славянин, вырезавший мой имплантат.

— Никто не собирается причинять тебе вред, — предельно дружелюбным тоном произнес Квилиан. — Мы хотим помочь.

Кушетка представляла собой металлический белый каркас с подушками, а так же ремнями и зажимами, застегивавшимися на пациенте.

— Я не понимаю, — произнес Муханнад, хотя скорее всего обо всем уже догадался.

— Мы изучили твои имплантаты и сумели кое-то выяснить о принципах, на которых они работают, — сказал Квилиан. — Конечно, мы знаем далеко не все, но достаточно, чтобы ты мог управлять одним из наших кораблей так же, как тем, на котором летал раньше.

— Не пойдет.

— Никто не говорит, что все будет просто. Но в твоих же собственных интересах помочь нам добиться успеха. Научи нас навигации в Инфраструктуре — покажи, как летать, как находить разрывы, как проходить сквозь них. Сделаешь это, и мы позволим тебе вернуться домой.

— Я вам не верю.

— У тебя нет такого выбора: верить или нет. Не захочешь помогать, так я просто решу, что ты перестал быть полезен. А если учесть, какие неприятности мне грозят, узнай в Верхнем Новом Каракоруме о твоем существовании, думаю, я просто избавлюсь от тебя.

— Он говорит правду, — с нажимом добавила я. — Покажи нам, как вы летаете, Муханнад. Что бы ни произошло потом, это лучше, чем оставаться здесь.

Пилот бросил на меня такой взгляд, словно я была единственным человеком во всей вселенной, кому он готов довериться. Учитывая все то, через что ему довелось пройти, покинув родной мир, я нисколько этому не удивилась.

— Пристегните его, — приказал Квилиан инженерам. — И не слишком церемоньтесь.

Корабль назывался «Река Волга». Примерно половина ли в длину, носовые стабилизаторы, изгибающиеся подобно манкам рыбы-удильщика — когда-то это было торговое судно, впоследствии перестроенное для сбора останков фантомов. Теперь же его усилили и оснастили оружием, готовя к разведывательной операции. Нас было шесть человек: я, Муханнад, Квилиан, Ууган и еще два человека из технического персонала — их звали Юра и Батбаяр. Рядом разместился «Мандат Небес» — почти идентичный нашему кораблю. Единственное действительно значимое отличие заключалось в том, что «Рекой Волгой» управлял Муханнад, а «Мандату Небес» предписывалось сопровождать нас, повторяя курс с отклонением не более чем в альд. Навигационные и рулевые системы обоих звездолетов переделали, приспосабливая для высокоточного маневрирования, включая движение задним ходом, скольжение вдоль поверхности стен и расчет оптимального курса к порталу. Не знаю сколько в точности стоило снарядить наши корабли, или откуда черпались эти средства, но догадываюсь, что гражданам Кучлука в ближайшее время придется потуже затянуть пояса.

Прежде чем отправиться в путешествие по Парванскому тракту, мы в течение пяти дней проводили испытания, рассекая по системе на предельных скоростях и уклоняясь от столкновений с планетами и лунами. Муханнад постепенно свыкался с управлением, беря под свой непосредственный контроль все больше и больше бортовых систем, пока, наконец, не заявил, что готов провести «Реку Волгу» по Инфраструктуре.

— Уверен? — спросила я.

— Да, Ариуна. Этот корабль стал таким же продолжением меня, как и тот, на котором я летал в Блистательном Халифате.

— Но наши технологии неописуемо отстают.

— Не хотелось бы оскорблять ваши чувства. К тому же, учитывая имеющиеся ресурсы, вы справились не так уж и плохо.

Полет по тракту оказался до отвращения спокойным. Только с «Мандата Небес» вначале докладывали о незначительной тряске, но и она прекратилась, как только в протоколы связи между двумя кораблями были внесены небольшие корректировки. Нам совершенно нечего было делать кроме как ждать, пока Муханнад не найдет подходящую слабину, где мы, сменив курс, могли бы перейти из одной версии Инфраструктуры в другую.

Верила ли я, что Квилиан сдержит свое обещание и отпустит Муханнада домой? Нет, конечно. Разве что моему хозяину захотелось бы заключить с Блистательным Халифатом какое-нибудь соглашение, которое можно было бы использовать в качестве рычага давления на власти Нового Верхнего Каракорума. Впрочем, если такова была его задумка, я крайне сомневаюсь, что у него бы что-то получилось. Арабы имели все основания недолюбливать нас, а нам — учитывая их явное превосходство и в технологиях, и в разведке — нечего было им предложить, кроме как проявить рабскую покорность и трястись в страхе перед наказанием за тот холокост, который мы устроили их культуре почти тысячу лет назад.

Нет, не думаю, что у Муханнада были высокие шансы вернуться домой. Возможно, он и сам это понимал. Но куда безопаснее было притворяться, что он верит обещаниям Квилиана, чем подвергать свое и без того измученное тело новым пыткам на Квингшуй. Во всяком случае, пока пилот приносит главнокомандующему вполне материальную пользу, тот будет считать его слишком ценным и не причинит вреда.

Поиски слабины в геометрии туннеля, как объяснил Муханнад, непростая задача, учитывая ограниченную чувствительность нашего устаревшего оборудования. Халифат давно составил подробные карты, но ни одна из них не уцелела во время встречи с лемурами, а данных было слишком много, чтобы кто-то мог выучить их наизусть. Пилот припоминал, что на участке Инфраструктуры, который мы называли Парванским трактом, было обнаружено четыре таких точки, но при этом он не мог точно указать ни их точные характеристики, ни расположение.

Но это неважно; у Муханнада имелись веские основания постараться справиться с задачей. Мы проскочили мимо первого из разрывов, но эта неудача позволила арабу внести определенные коррективы в анализирование поступающей со сканеров информации, и он был уверен, что не допустит одну и ту же ошибку дважды. Мы решили не возвращаться, и продолжали мчаться вперед, пока не приблизились ко второй слабине. Ее мы нашли по прошествии двух дней, на полпути к системе Гансу. На сей раз Муханнад заметил незначительные изменения в свойствах туннеля как раз вовремя, чтобы резко сбросить скорость. «Мандат Небес», следовавший сразу за нами, мгновенно повторил тот же маневр.

Нас заранее предупредили, что проход через разрыв будет не из приятных, и это было мягко сказано. К счастью, мы все успели пристегнуться и подготовиться. У нас было целых две минуты до этого момента. Но не смотря ни на что, корабль, казалось, вот-вот развалится; корпус застонал словно раненная лошадь, переборки пели подобно струнам под рукой музыканта. Несколько маневровых двигателей сорвало при попытке выровнять курс, но «Река Волга» была перестроена так, чтобы уцелеть после повреждений, погубивших бы обычное судно; в тот же миг бронепластины, защищающие борт, отошли в сторону, высвобождая сменные турбины. «Мандат Небес», неотступно следующий за нами, получил чуть меньшие повреждения; Муханнад успел послать его системам управления незначительные поправки к курсу, проведя судно не столь опасным путем.

Вдруг, мы вновь очутились в туннеле, и трясти перестало. Все вокруг выглядело в точности так, как если бы ничего и не было. Мы, по-прежнему, находились на Парванском тракте.

— Теперь фантом — это мы, — сообщил Муханнад. — Это чья-то еще Инфраструктура.

Квилиан склонился над кушеткой управления, где лежал наш пилот, пребывавший в состоянии частичного паралича. Его нервная система была настолько глубоко связана с бортовыми системами, что собственного тела он почти не ощущал. Вся аппаратура, расположенная на мостике, указывала, что полет проходит в нормальном режиме.

— Где мы сейчас?

— Эти сенсоры не позволяют сказать точно. Во всяком случае, не до тех пор, пока мы не выйдем из туннеля.

— В системе Гансу?

— Да, — ответил Муханнад. — Хотя они могли назвать ее иначе. Существует определенный риск; вы не часто могли бы увидеть фантом, выходящий из Инфраструктуры в вашу звездную систему, только потому, что обычно они сразу же стараются нырнуть в следующую слабину.

— Почему?

Араб говорил таким тоном, словно ответ должен быть очевиден.

— Если только речь не идет о пилоте вроде меня, которому поручена разведывательная миссия, корабли стараются не приближаться к густонаселенным узлам. Совершая переходы, «фантомы» стараются найти микроскопические отличия в геометрии туннеля, которые указывали бы, что они вернулись домой.

— Микроскопические отличия, которые нам не обнаружить, — произнесла я.

— Я постараюсь доработать системы анализа сенсорных данных. Думаю, у меня получится решить эту проблему. Но расчеты займут некоторое время.

— Хорошо, рискнем заглянуть в Гансу, — произнес Квилиан.

Насколько понимаю, существовала небольшая, но вовсе не невероятная возможность того, что, пройдя через слабину, мы возвратились в собственную версию тракта — но это легко было бы узнать, поскольку, покинув Инфраструктуру, я бы сразу же увидела рекламу пони Соркан-Шира. Однако Муханнад заверил нас, что такое бывает очень и очень редко. Чтобы вернуться домой после первого прыжка, мы должны были раз за разом пытать счастья, пока на вселенских игральных костях не выпадет наше особое число.

И все же, когда мы выскочили в систему Гансу, мне вначале подумалось, что Муханнад ошибался. Каким-то чудом нам удалось перехитрить весь мир и остаться в родном пространстве. Когда распахнулся люк, пропуская нас внутрь полой луны, я увидела ровно то же самое стремительно растущее благоденствие: город, полностью покрывший собой центральное ядро; сияющие рекламные плакаты на девяносто девяти золотых иглах; космос, наполненный сверкающими подобно бриллиантам кораблями и кричащей раскраски челноками, похожими на рои мотыльков; здесь шла бойкая торговля между десятками тысяч миров.

Только приглядевшись внимательнее, я поняла, что заблуждалась.

Передо мной предстала вовсе не частица Монгольской Экспансии. Корабли были не такими; не такими были и челноки: они выглядели более неуклюжими и примитивными, чем даже самые древние наши суда. Застройка города под нами производила впечатление хаотичного нагромождения уродливых прямоугольников зданий. Надписи на шпилях были выполнены угловатыми письменами домонгольской цивилизации — латинян. Были это рекламные плакаты, новостные сводки, или политические лозунги — не знаю.

Мы снизили скорость и относительно неподвижно замерли над полностью застроенным ядром. «Мандат Небес» как раз прошел сквозь портал, и люк все еще оставался открыт. Полагаю, какая-то автоматика не позволяла ему закрываться, когда так близко находился корабль.

Квилиан являл собой образец спокойствия, хотя и по своим стандартам, конечно. Он дал Муханнаду несколько минут на оценку сведений, поступающих с сенсоров «Реки Волги».

— Ну, так что, пилот? — спросил он, когда время истекло. — Узнаешь эти места?

— Да, — откликнулся Муханнад. — Узнаю. И мы должны немедленно убираться отсюда.

— С чего такая спешка? Я вижу их звездолеты. По мне, так они выглядят куда как более жалкими и хрупкими, чем наши корабли могли показаться тебе.

— Так и есть. Вот только не существует понятия «безобидная межзвездная цивилизация». Их племя осваивает космос лишь несколько веков, а Инфраструктуру они обнаружили всего-то сто пятьдесят лет назад, но оружия у них все равно хватает. Хуже того, перед нами цивилизация-агрессор.

— Кто они? — прошептала я.

— Я упоминал эту культуру еще на Квингшуй: те самые люди, у которых сейчас идет двадцать третий век. Полагаю, вы называете их христианами.

— Несториане? — спросил Квилиан, прищуривая глаза.

— Другое ответвление того же культа, хотя и мало разницы между половинками одного волоса. В большинстве своем они на самом деле уже утратили религиозность. Более того, среди них есть и некоторое число мусульман, но те мало чем напоминают людей Блистательного Халифата.

— Быть может, удастся наладить с ними отношения? — пробормотал Квилиан.

— Сомневаюсь. Они найдут вашу культуру отталкивающей и возненавидят за то, как вы поступили с ними в вашей собственной истории.

С тем же успехом Муханнад мог промолчать. Когда речь заходила о торговле, Квилиан не слышал никого, кроме себя.

— Подведи нас к ядру, — сказал главнокомандующий. — Не зря же мы понавешали на «Волгу» столько брони.

Поскольку Муханнад медлил подчиниться приказу, его постигло «дисциплинарное взыскание» в виде электрического сигнала, пропущенного по проводам, ведущим непосредственно к нервной системе. Пилот задергался в своих путах, а после — очевидно решив, что смерть от рук христиан ничуть не хуже монгольских пыток, — отвел судно от портала.

— Прости, — прошептала я. — Ты хотел как лучше, я понимаю.

— Ты тоже прости, — ответил он, когда Квилиан не мог нас слышать. — Прости, что я столь слаб и подчиняюсь ему даже когда понимаю, как он ошибается.

— За это тебя нельзя винить, — ответила я.

Мы прошли порядка пятисот ли, не привлекая к своим кораблям какого бы то ни было видимого внимания. «Мандат Небес» и «Река Волга» шли сквозь полую сферу луны так, словно направлялись по своим обычным делам. Я даже увидела несколько звездолетов, спокойно пролетающих вдалеке, входящих в Инфраструктуру и покидающих ее. Но внезапно все переменилось. Казалось, будто огромный косяк рыбы неожиданно в самой своей середине заметил двух проворных, голодных хищников. Повсюду вокруг нас корабли разнообразных форм и расцветок разом сменили направление полета и бросились врассыпную. Одни исчезали в порталах, другие спешили затеряться в лесу золотых игл, третьи искали защиты у поверхности ядра.

Меня охватило напряжение. На наше вторжение явно готовились дать какой-то ответ.

Долго ждать не пришлось. Среди гражданских кораблей, старавшихся убраться как можно дальше, появились три судна, идущих курсом на сближение с нами. Мы видели их при сильном увеличении на одном из обзорных экранов, установленных на мостике «Реки Волги». Каждое судно формой напоминало стрелу, и было раскрашено черными и белыми полосами, дополненными странными письменами христиан. Крылья, кажущиеся острыми точно лезвие бритвы, были усеяны выступами сенсоров, топливозаправочных модулей и вооружения.

— Мы получаем сигнал, — произнес Муханнад со своей кушетки. — Полагаю, я смогу расшифровать его. Хотите увидеть?

— Показывай, — приказал Квилиан.

На экране возникло изображение женщины, облаченной в тяжелую черную униформу, поблескивающую точно вощеная кожа. Она сидела, откинувшись на спинку огромного мягкого кресла. Я нисколько не сомневалась, что перед нами предстала пилот одного из кораблей, отправленных на перехват. Большую часть ее лица закрывал круглый черный шлем с опущенным на глаза, багрово мерцающим щитком. На лобовой части шлема был нарисован любопытный герб — крошечное изображение Земли, расчерченной линиями долготы и широты, в обрамлении двух лавровых листов. Женщина что-то говорила в микрофон, и ее голос лился из наших динамиков. В этот миг я пожалела, что в академии не придавала должного значения мертвым языкам. Впрочем, учитывая мой провал с арабским, я все равно вряд ли смогла бы понять ее латынь.

Но и не зная смысла слов, легко было понять, что пилот при виде нас вовсе не испытывает радости; ее голос становился все более резким. Наконец, она произнесла короткую фразу таким тоном, что говори она по-монгольски, это прозвучало бы примерно как пожелание катиться в ад.

— Возможно, нам и в самом деле следует повернуть назад, — произнес Квилиан, или, что скорее, начал говорить. В эту секунду все три корабля христиан выстрелили по нам ракетами; каждый выпустил по четыре, и те сбились в два облачка по шесть штук. Одно из них устремилось к нам, второе — к «Мандату Небес».

Муханнаду не надо было повторять дважды. Со всей возможной скоростью он развернул судно и нагрузил двигатели «Реки Волги» на полную мощность. Корпус вновь протестующе заскрипел. Одновременно наш пилот задействовал и оружие, установленное в магнитных креплениях, открывая огонь по стремительно приближающимся ракетам. Учитывая расстояние и эффективность разработанного нами лучевого оружия, ему ничего не стоило бы испепелить все три вражеских звездолета. Но он старался избежать дальнейших осложнений, сбивая только выпущенные по нам снаряды. Как посол Великой Монголии я должна была бы испытать некоторую благодарность. Вот только полагаю, на этот момент судьба империи была мне уже безразлична.

Поскольку мы мчались в обратном направлении, «Мандат Небес» достиг портала первым. Тот попытались закрыть перед самым его носом, но хватило одного залпа носовых орудий, чтобы проделать в люке достаточно большое отверстие.

Муханнаду удалось уничтожить девять из двенадцати ракет, но три из них оказались более верткими; казалось, будто они усвоили урок из гибели «собратьев». К тому моменту, как «Мандат Небес» скрылся в портале, смертоносные заряды от нас отделяло каких-то пятнадцать ли. Сменив тактику ведения огня, Муханнад сумел уничтожить еще две ракеты, но последняя продолжала приближаться и была теперь уже в пяти ли. Тогда, по всей видимости в результате напряженных размышлений со стороны противника, она детонировала, не рискуя подходить ближе. Возможно, христиане полагали причинить «Реке Волге» смертельный урон даже с такого расстояния.

Что ж, им почти удалось. Я сразу вспомнила слова нашего пилота о том, что не бывает безобидных межзвездных цивилизаций. Взрыв серьезно повредил броню на корме и моторном отделении, уничтожив еще два маневровых двигателя.

Мгновением позже мы прошли сквозь портал, возвращаясь в Инфраструктуру. Нам удалось пережить первую встречу с другой галактической империей.

Но нам предстояли и другие.

В моем представлении все это выглядит словно одинокое дерево, лишенное листвы, способной помешать изучению его структуры. Каждая точка, где разделяются ветви, — это момент исторического кризиса, когда история мира могла пойти иными путями.

Перед смертью Основатель призвал нас установить единый закон для всех шести измерений пространства, и эти слова глубоко запали в души монголов. Мы верили, что по праву рождения обречены властвовать даже над самой тканью реальности. Кроме того, призыв казался нам пророческим уже в те дни, когда мы объединили Великую Монголию и стали делать первые робкие шаги по пути Экспансии. В пятидесятую годовщину со дня похорон Основателя наш флот покорил острова Японии, и империя, казалось, простерлась на восток до самого предела. На следующий же день после нашей высадки на острова налетел чудовищный шторм, легко разметавший и уничтоживший бы флот, оставайся тот еще в море. Тогда мы посчитали это добрым знаком; сами Небеса не позволяли разбушеваться стихии, пока вторжение не началось. Но кто знает, что было бы сейчас с Японией, не завоюй ее монголы? И кто скажет, какая судьба ожидала бы нашу империю, если бы мы потеряли тот флот?[32] Нам бы просто не хватило сил на штурм Венеции и города Западной Европы, не говоря уже о целом континенте, расположенном далеко за океаном.

Я вспомнила и о Блистательном Халифате, откуда прибыл Муханнад. В нашем мире исламистов привыкли полагать просто людьми, придерживающимися варварских монотеистических верований, которые так бы и остались дикарями, не пролейся на них свет монгольской культуры. Но историю, как известно, пишут победители. Мы полагаем Основателя в первую очередь великим мудрецом и ученым, а воином — только во вторую. Для нас он остается человеком, уважавшим высокую литературу, поощрявшим науки и испытывавшим особую жажду до философских размышлений. Вот только воспринимали ли его так же покоренные нами народы? Особенно, если бы наша империя распалась, и некому было бы нанести его имя на золотые таблички?

Не имеет значения; сейчас главное — сосредоточиться на одиноком дереве с многочисленными ветвями, тянущимися к небу. С момента кризиса они более не должны соприкасаться. В одной из версий истории монголы завоевали весь мир. В другой — приверженцы ислама. Где-то сумела прийти к власти одна из христианских сект. Были и более старые ветви, где даже намека на эти цивилизации не существовало. В одной из них владыками творения стали лемуры, а не какие-то там безволосые обезьяны.

Еще более важно то, что со временем все эти народы пришли к открытию Инфраструктуры. Каким-то непостижимым уму образом машины хорхой существуют одновременно во всех ветвях. Это не многочисленные копии одной и той же Инфраструктуры, но единое целое, допускающее воссоединение ветвей. Может даже показаться, что кто-то пытается срастить их вместе после долгих веков независимого развития.

Хотя не думаю, что это осуществляется намеренно. Будь это так, о дырах в Инфраструктуре мы бы узнали еще пятьсот лет тому назад. Скорее, как я полагаю, «протечки» появились случайным образом; нечто вроде износа ветхой изоляции. Изоляции, предохраняющей от короткого замыкания истории, которое все-таки произошло.

Но с той же легкостью я могу и заблуждаться в подлинных мотивах хорхой, о которых нам совершенно ничего не известно. Нельзя с уверенностью утверждать, что события не развиваются в точности по неведомой и тщательно проработанной схеме, созданной нашими червеподобными предшественниками.

Не думаю, что мы когда-нибудь это узнаем.

Избавлю вас от описания всех подробностей еще нескольких столкновений, сопровождавших наши прыжки от одной слабины до другой. Всякий раз мы надеялись, что следующий переход приведет нас обратно в монгольское пространство, или хотя бы к империи, с которой мы могли бы договориться. Мне сдается, что примерно на восьмой, или девятый раз Квилиан начал мечтать о том, чтобы оказаться в «гостях» у Блистательного Халифата. Думаю, он теперь ничего не имел и против христиан: к тому времени мы познакомились с настолько невообразимыми и чудовищно враждебными цивилизациями вроде людей-рыб и «тощих», что христиане казались теперь милейшими ребятами.

Но нам не везло. Когда уже казалось, что мы повидали самые кошмарные ответвления древа мировой истории, что Небеса все-таки благословили наш поход — нам даже удалось вырваться из доминиона лемуров, — тогда ужасное стечение обстоятельств привело нас в реальность, где властвовали Смеющиеся.

Нападение было жестоким и стремительным; они не стали тратить время на переговоры. Их зеленые, похожие на когти корабли не использовали реактивную тягу, они рассекали космические просторы так, словно пространство вдруг обратилось в воду, в которой можно было плыть. Лучевое оружие чужаков пронизало темноту длинными фиолетовыми росчерками, расплывающимися по края так, как если бы бой велся вовсе не в вакууме. Смеющиеся вцепились в нас подобно клещам. Я понимала — они способны уничтожить нас в мгновение ока, но твари предпочитали издеваться, калечить, играть с нами.

«Река Волга» содрогалась будто агонизирующий зверь, и вскоре я уже перестала что-либо соображать.

Первое чувство, посетившее меня, когда я более-менее пришла в себя, было удивление тем фактом, что я еще жива, что корабль не лопнул точно перезревшая ягода, и не вышвырнул нас всех в безвоздушное пространство. Во-вторых, вспомнив о том, насколько близки вражеские корабли, я подумала, что отсрочка перед казнью вряд ли будет долгой. Мне не надо было даже смотреть на мониторы, чтобы понять — «Река Волга» получила смертельные повреждения. Свет погас, отсутствовала искусственная гравитация, и вместо привычного шипения и посвистывания рециркуляторов воздуха воцарилась зловещая тишина, нарушаемая только редким поскрипыванием перекошенных переборок, медленно остывавших после того, как их раскалили чуть ли не до точки плавления.

— Командующий Квилиан? — крикнула я в гулкую темноту.

Ответа не последовало. Но, прежде чем я успела сказать хоть что-то еще, включились аварийные системы, и мостик озарился тусклым, дрожащим светом флюоресцентных полос, вмонтированных в стены и потолок. Поскольку не было слышно, чтобы работали генераторы, или еще какое-нибудь корабельное оборудование, я предположила, что освещение производится за счет резервного аккумулятора. Осторожно отстегнув ремни, я выплыла из кресла. Я сразу же почувствовала себя незащищенной, но на самом деле, если бы нас снова обстреляли, не имело бы ни малейшего значения: пристегнута я, или нет.

— Желтая Собака, — позвали меня откуда-то из глубины отсека. Звал Квилиан, его голос был немного хриплым, но в целом звучал бодро. — Кажется, я отрубился. Долго я валялся?

— Не очень, сэр. С того момента, как нас подбили, не могло пройти больше минуты, — я начала пробираться к нему, энергично работая руками, отталкиваясь от поручней и скоб, вмонтированных в стены на аварийный случай. — Вы в порядке, сэр?

— Думаю, да… — он, вдруг, застонал. Не слишком громко, но, тем не менее, было очевидно, что ему больно. — Рука сломана. Не успел подготовиться, когда все началось.

Квилиан парил в воздухе, высоко поджав колени и рассматривая поврежденную правую руку. В багровом зареве аварийного освещения крошечные капельки крови, в невесомости сворачивавшиеся в шарики, казались мраморно-белыми. Он пытался притворяться, будто его рана несерьезна, но та оказалась даже хуже, чем я предполагала. Это был открытый перелом, и из-под кожи выдавался осколок лучевой кости. Кровило не очень сильно, хотя боль, должно быть, была невыносимой. И все же Квилиан держался так, словно речь шла о незначительном порезе.

Мне пришлось повозиться, чтобы найти аптечку. Я помогла главнокомандующему наложить шину и перебинтовать рану, но в итоге он отмахнулся от меня и сам закончил перевязку.

«Река Волга» продолжала стенать и скрежетать, точно неведомое чудище, извивающееся в предродовых судорогах и готовящееся дать жизнь новому кошмару.

— Остальных видела?

— Ууган, Юра и Батбаяр, скорее всего, должны были остаться на своих местах в глубине корабля.

— А пилот?

В поисках аптечки я только один раз мельком глянула в сторону Муханнада, и то что удалось увидеть, не слишком обнадеживало. Явных повреждений заметно не было, но его полная неподвижность и отсутствие хоть какой-то реакции, когда я проплыла мимо, свидетельствовали, что дела наши плохи. Глаза араба оставались открыты, и их невидящий взгляд был устремлен в голую стену возле кушетки.

— Не уверена, сэр. Он мог пострадать.

— Если он погиб, мы не сможем отыскать слабину в Инфраструктуре.

Я решила не объяснять Квилиану, что наш корабль пребывает в таком состоянии, что уже совершенно безразлично — жив пилот, или нет.

— Быть может, он просто потерял сознание, либо произошел какой-то сбой в модуле подключения, — произнесла я, сама не веря собственным словам.

— Никак не пойму, что с нами произошло, перед тем как я вырубился. Скажи, ты тоже почувствовала, как корабль словно закрутило?

Я кивнула:

— Видимо, Муханнад не сумел справиться с управлением.

Квилиан закончил возиться с бинтами и удовлетворенно осмотрел свою руку.

— Пойду, проверю как дела у остальных. А ты, Желтая Собака, постарайся помочь пилоту.

— Сделаю что смогу, сэр.

Он оттолкнулся здоровой рукой, отточенным жестом отправляя себя в полет к узкой горловине коридора, примыкающего к мостику. На секунду я задумалась над тем, что главнокомандующий будет делать, если весь технический персонал погиб, или получил тяжелые ранения, или по какой-либо другой причине выбыл из строя и не может обслуживать изувеченное судно. Насколько понимаю, Квилиан просто не способен был смириться с неотвратимостью смерти, пока лично не удостоверится, что от него уже ничто не зависит.

Убедив себя, что проблемы следует решать по мере поступления, я направилась к приподнятой кушетке, где лежал Муханнад. Оказавшись возле него, я пристегнулась к креплению для ног.

Осмотр модуля, а так же проверка состояния всевозможных кабелей и датчиков не выявили никаких зримых повреждений, или отказов в системе. Впрочем, это совершенно не значило, что не произошло нечто такое, чего я не видела. Кроме того, если произошел скачок напряжения, нервная система пилота могла просто поджариться без каких бы то ни было внешних признаков повреждений. Да, мы продумали систему предохранителей, которые должны были предотвратить подобный исход, но я с самого начала не верила, что они достаточно надежны.

— Прости, Муханнад, — тихо произнесла я. — Ты сделал все, что от тебя зависело. Не имеет значения, как ты ко мне относился, но я и в самом деле хотела, чтобы ты вернулся домой.

Чудесным образом его губы вдруг зашевелились. Едва слышно он произнес:

— Ариуна?

Я взяла его за руку и сжала так, чтобы он ощутил прикосновение даже через свою перчатку.

— Я здесь. С тобой.

— Ничего не вижу, — ответил пилот, медленно выговаривая слова. — Раньше видел все вокруг и получал еще и информацию с внешних систем наблюдения. Теперь же у меня остались только камеры, но и от них мало проку. Порой бывают отдельные проблески, но в целом я словно вглядываюсь в туман.

— Уверен, что не сможешь положиться на камеры? — спросила я. — Нам нужно лишь проскочить сквозь портал.

— Извини, Ариуна, но это столь же вероятно, как продеть нить в иголку, сидя на другом конце мира. К тому же, боюсь, мы парализованы. Я пытался задействовать маневровые двигатели, но отклика так и не дождался. Скажи, ты не почувствовала, что корабль разворачивается?

Я постаралась припомнить все, что произошло с тех пор, как нападение прекратилось.

— В последнюю пару минут? Нет.

— Тогда остается только предположить, что мы легли в дрейф, а системы управления отказали, — он помедлил. — Прости; сам бы хотел, чтобы новости оказались более приятными.

— Значит, надо запросить помощь, — сказала я. — Последний раз, когда я его видела, «Мандат Небес» был еще на ходу. Если им удастся подобрать нас, мы сумеем добраться до портала.

Немного помолчав, араб произнес:

— Я кое-что вижу. Неподалеку находится какой-то объект размерами примерно в сто на двадцать ли, но разглядеть его не удается. Надо было сказать сразу, но не хотел порождать пустые надежды.

Даже если он этого и не хотел, ему удалось.

— Это может быть «Мандат»?

— Размеры объекта соответствуют, и он расположен примерно там, где и должен.

— Необходимо найти способ подать им знак, чтобы подошли ближе. Они ведь наверняка решили, что мы все погибли.

— Стоит мне попытаться выйти на связь, как враг тоже поймет, что кому-то из нас удалось уцелеть, — ответил Муханнад. — Боюсь, в таком состоянии я не смогу установить направленное соединение. Я даже не уверен, что есть возможность отправить хотя бы общий радиосигнал.

— О каком это сигнале вы говорите? — спросил Квилиан, вплывая на мостик.

Я прокрутилась на месте, чтобы посмотреть на главнокомандующего: не думала, что он вернется так скоро.

— Муханнад полагает, что «Мандат Небес», скорее всего, находится неподалеку. И, поскольку наш корабль не способен к самостоятельному перемещению, это наш единственный шанс убраться отсюда.

— Их судно уцелело?

— Доподлинно неизвестно. Мы знаем только то, что там находится объект, по линейным параметрам совпадающий с нашим кораблем сопровождения. Проблема в том, что Муханнад не способен связаться с ними, не оповестив о нашем существовании и врагов.

— Полагаю, для нашего противника это все равно ничего не изменит. Они скоро добьют нас, что бы мы ни делали. Приказываю выйти на связь.

Прошла секунда, и Муханнад произнес:

— Исполнено. Хотя и не могу гарантировать, что сигнал и в самом деле отправлен. Остается только наблюдать за «Мандатом» и ждать ответных действий. Если они получили послание, скоро мы это узнаем. Потерпите пару минут. И если ничего не произойдет, думаю, мы смело можем готовиться к худшему.

Прошла минута (наверное, самая долгая в моей жизни), за ней — другая. И на исходе третьей Муханнад все еще не видел каких бы то ни было перемен.

— Сейчас я более чем уверен, что это и в самом деле «Мандат Небес», — сообщил араб. — Все сигнатуры совпадают. Более того, совпадают настолько, что корабль, судя по всему, не был поврежден. Держатся примерно в ста двадцати ли от нас. Но нас они не слышат.

— Значит, надо найти какой-то другой способ подать им сигнал, — сказала я. — Быть может, если мы выбросим часть воздуха…

— Слишком рискованно, — возразил Квилиан. — Ведь воздух с тем же успехом мог бы вырваться и непроизвольно, когда мы были бы уже давно мертвы. Это скорее подтолкнет их оставить нас и уйти. Впрочем, какой нам прок от «Волги»? Мы вполне можем воспользоваться спасательными шлюпками. А «Мандат Небес» нас подберет.

Немного поразмыслив, Муханнад сказал:

— Полагаю, командир прав. Нет никакого смысла оставаться здесь. Во всяком случае, спасательные шлюпки увеличат число целей, за которыми придется гоняться врагу.

Всего на борту находилось шесть таких модулей — по одному на каждого члена экипажа.

— Идем, — приказал Квилиан.

— Встретимся там, — ответила я. — Мне еще надо помочь Муханнаду отсоединиться.

Квилиан посмотрел на меня, и за его взглядом я увидела, как главнокомандующий что-то напряженно подсчитывает. Затем он отрывисто кинул.

— Поспеши, Желтая Собака. Но мы и в самом деле не можем позволить ему умереть. Он все еще нужен нам.

У меня словно открылось второе дыхание, когда я поволокла пилота по лабиринту коридоров к отсеку со спасательными шлюпками. Эта секция корабля серьезно пострадала: стены и пол прогибались, некоторые коридоры были завалены, а многие двери намертво заклинило. Нам пришлось проделать изрядный крюк, прежде чем я смогла найти обходной путь. К счастью, хотя мы и были готовы в любую секунду запечатать свои скафандры, но проблем с герметичностью помещений не обнаруживалось. Между несколькими слоями внешней обшивки «Реки Волги» размещалось нечто вроде пены, мгновенно застывавшей при соприкосновении с вакуумом и предотвращавшей любые протечки, угрожающие жизни экипажа. Со стороны эта смесь должна была выглядеть словно дрожжевое тесто, вытекающее сквозь разрывы в корпусе.

Всего существовало шесть шлюпок, к которым вели массивные, бронированные двери, открывающиеся с помощью отдельных пультов управления и снабженные табличками с инструкциями и предупреждениями о штрафах за не целевое использование. Квилиан стоял возле открытой, шестой двери. Я в течение нескольких долгих секунд смотрела туда, прежде чем поняла. Вначале мне даже показалось, что глаза меня подводят, что всему виной плохое освещение. Но нет, я не ошибалась. Рядом с главнокомандующим в неестественных позах парили Юра и Батбаяр. Чуть в стороне, с удивленным выражением на лице, словно он толком не успел понять, что происходит, завис Ууган. Они были мертвы: ножевые раны и перерезанная глотка во всех трех случаях. Кровь все еще сочилась из их тел.

В здоровой руке Квилиан сжимал обагренный кинжал, вымазанный по самую рукоять.

— Мне очень жаль, — произнес главнокомандующий, словно еще требовалось какое-то объяснение, — но уцелела лишь одна шлюпка.

Я смотрела на него в тупом оцепенении.

— Как это возможно?

— Остальные пять недоступны; ими невозможно воспользоваться, поскольку их пусковые трубы покорежило. Только одна из них уцелела и не завалена обломками, — Квилиан вытер клинок о предплечье. — Конечно, я буду только рад, если вы на личном примере докажете, что я ошибаюсь. Но, боюсь, у меня нет никакого желания ждать, пока вы убедитесь во всем сами.

— Ах ты, чертов… — начала было я и осеклась, понимая, что если назову его трусом, он только посмеется в ответ. Мне же вовсе не хотелось уступать ему даже столь незначительную радость.

— Просто проваливай, — сказала я наконец.

Он вплыл в шлюпку. Я ожидала услышать от него что-то вроде прощальных слов, какую-нибудь остроту, или высокопарный бред, служащий оправданию его поступка. Квилиан молчал. Дверь захлопнулась, и раздалось шипение откачиваемого воздуха. На мгновение воцарилась полная тишина, а затем, движимая серией электромагнитных импульсов, шлюпка стремительно промчалась по пусковой трубе и покинула судно.

Мне показалось, будто корабль вот-вот обрушится на меня всей своей тяжестью. Квилиан сбежал. В течение нескольких секунд я едва могла даже дышать; в голову не приходило никаких путных идей, и я не знала, что сказать Муханнаду… разве что сообщить про и так очевидную безнадежность нашего положения.

Но первым заговорил пилот.

— Мы не умрем, — произнес он.

Смысл его слов дошел до меня не сразу.

— Прости?

На сей раз в его голосе прозвучало больше выражения и чувства:

— Мы выживем, но только если ты очень, очень внимательно меня послушаешь. Ты должна снова подключить меня к системам управления.

— Бесполезно, — покачала я головой. — Все кончено, Муханнад.

— Вовсе нет. «Река Волга» не погибла. Я только притворился, будто это так.

— Не поняла, — я нахмурилась.

— Не время и не место, чтобы объяснять. Помоги мне вернуться на мостик, подключи к кораблю, и тогда я все расскажу. Только скорее! Еще немного, и все будет потеряно. Враги ближе, чем ты думаешь.

— Враги?

— Нет здесь никакого «Мандата Небес». Он либо успел прыгнуть в портал, либо был уничтожен тогда же, когда подбили и нас.

— Но ты говорил…

— Солгал. А теперь помоги мне!

Уже в который раз за этот день мне оставалось только подчиниться и безропотно исполнять чужие приказы.

Зная маршрут, проложенный мимо завалов, на мостик мы вернулись намного быстрее, чем добирались до спасательных шлюпок. Оказавшись на месте, я поспешила уложить Муханнада на кушетку — к нему постепенно возвращалась способность двигаться самостоятельно, но пока еще он ничем не мог мне помочь, — и начала подсоединять провода, надеясь, что все запомнила правильно. Дрожащие пальцы моих рук, казалось, находились от меня самой в тысяче ли.

— Говори со мной, Муханнад, — попросила я. — Расскажи, что происходит. Почему ты солгал о «Мандате»?

— Просто я знал, как это подействует на Квилиана. Надо было дать ему причину покинуть корабль. Я видел, что он за человек. И понимал — он будет спасать свою шкуру, даже если для этого придется пожертвовать всеми вокруг.

— И все-таки не понимаю. Какая нам с того выгода? Повреждения, полученные кораблем… — я подсоединила последний штекер. Муханнад вздрогнул, когда модуль управления перехватил контроль над его нервной системой, но иных признаков не удобства араб не выказывал. — Ты в порядке?

— Потерпи немного. Чтобы убедить Квилиана, мне пришлось погрузить судно в глубокий сон. Возвращать «Волгу» к жизни придется постепенно, система за системой, иначе есть риск перегрузки.

Вскоре я получила наглядное подтверждение его слов. На мостике включилось нормальное освещение, а к все еще работавшим мониторам присоединились и те, что еще недавно казались угасшими навек. Я затаила дыхание, внутренне ожидая, что еще секунда, и корабль опять погрузится во тьму. Но мне не стоило недооценивать талант Муханнада. Все системы работали стабильно, входя в обычный режим после аварийной остановки. Вскоре раздалось назойливое, но столь долгожданное шипение рециркуляторов воздуха.

— С искусственной гравитацией я предлагаю подождать, пока мы не окажемся в безопасности, если ты, конечно, не против.

— Как скажешь, — ответила я.

Его глаза, все еще открытые, бешено заметались по сторонам.

— Сканирую окружающее пространство, — доложил Муханнад. — Системы наблюдения действительно пострадали, но не столь сильно, как я говорил. Вижу шлюпку Квилиана. Пока успешно удирает, — он сглотнул. — Врага тоже вижу. Три корабля скоро приблизятся достаточно, чтобы открыть огонь. Придется рискнуть и запустить двигатели без должной подготовки.

— Опять же, как скажешь.

— Думаю, тебе лучше схватиться за что-нибудь. Вполне вероятно, что перегрузки не будут скомпенсированы в полной мере.

Я была благодарна Муханнаду за это предупреждение, и все равно мне досталось куда тяжелее, чем можно было ожидать. Хотя я и сжимала поручни изо всех сил, но чуть не повалилась на пол — настолько резко наш корабль сорвался с места. Ускорение плавно нарастало, пока не включился модуль подавления перегрузок. К тому моменту мои чуть не вывернутые из суставов руки уже жутко болели.

— Больше я пока ничего сделать не могу, — произнес Муханнад. — К несчастью, мне не приходит в голову варианта лучше, чем простое бегство. Наше вооружение совершенно неэффективно против этого врага, даже если мы сможем подойти на нужное расстояние прежде, чем нас расстреляют. Зато убегать мы можем достаточно долго. К тому же, наша масса уменьшилась на одну спасательную шлюпку.

— Я все же не до конца поняла, что здесь произошло. Откуда ты знал, что одна из шлюпок уцелела? Судя по тому, что мне удалось увидеть, это просто чудо, что ее не постигла та же судьба, что и остальные.

— Близко к тому, — с некоторой гордостью в голосе отозвался пилот. — Но, видишь ли, не совсем. Это все моих рук дело, Ариуна. За мгновение до того попадания я изменил ориентацию судна и сделал так, чтобы энергетический луч уничтожил ровно пять шлюпок из шести — не больше. Примерно так поступают опытные бойцы на ножах: подставляют одну часть своего тела под удар, чтобы защитить другую.

Я ошеломленно смотрела на него, забыв даже про боль в руках. Мне вспомнились слова Квилиана о том, что перед ударом он ощутил вращение корабля.

— Хочешь сказать, что все спланировал еще до того, как на нас напали?

— Я продумывал различные способы избавиться от нашего общего приятеля и сохранить за собой судно. Этот вариант показался мне одним из наиболее надежных.

— Ты… произвел на меня впечатление.

— Благодарю, — сказал он. — Конечно, было бы проще остаться подключенным к кораблю, чтобы стартовать в ту же секунду, как отчалит спасательная шлюпка. Но мне подумалось, что Квилиан может стать подозрительным, если я не выкажу желания бежать вместе с ним.

— Верно. Только так и можно было заставить его поверить.

— Кстати, я должен довести до твоего сведения и кое-что еще. С ним сейчас можно поговорить. Это весьма просто сделать: хотя ранее я и утверждал обратное, но мне не составит никакого труда установить направленное соединение.

— Он ведь до сих пор ни о чем не догадывается, да? Наверное, ему по-прежнему кажется, что он ушел безнаказанным. Квилиан верит, что еще немного, и его подберет «Мандат Небес».

— Думаю, вскоре он осознает всю глубину своих заблуждений. Но куда раньше его капсула заинтересует Смеющихся.

Я постаралась припомнить все, что Муханнад рассказывал о преследующих нас врагах.

— И что они с ним сделают? Собьют?

— Нет, если только не решат, что не сумеют взять его с минимальными потерями. И, думаю, обесточенная шлюпка не вызовет у них никаких опасений.

— А потом?

— Потом он умрет. Не сразу. Так же как и Блистательный Халифат, и Монгольская Экспансия, Смеющиеся испытывают острую жажду информации. Им уже доводилось ловить и таких, как он, и таких, как я. В чем можно быть уверенным — Квилиан успеет их изрядно повеселить.

— А потом? — повторилась я.

— Затем в силу вступит жажда иного рода. Смеющиеся — существа холоднокровные. Рептилии. И мы — теплокровные обезьяноподобные твари, — кажемся им надругательством над природой. И у них есть все причины ненавидеть нас. В конце концов, наши предки на протяжении миллионов лет пожирали их яйца.

В течение долгого времени я пыталась осмыслить сказанное и думала о Квилиане, пребывавшем в неведении о допущенной им смертельной ошибке. Какая-то частичка моей души даже требовала проявить милосердие. Нет, не спасти его — для этого нам пришлось бы излишне близко подойти к вражеским кораблям, — но просто расстрелять шлюпку из наших орудий, чтобы главнокомандующий не попал в лапы Смеющихся.

Впрочем, частичка эта была не велика.

— Муханнад, сколько времени до перехода?

— Шесть минут, если следовать прежним курсом. Желаешь пересмотреть планы?

— Нет, — ответила я после секундных раздумий. — Думаю, ты и так делаешь все возможное. Как ты считаешь, мы сможем проскочить сквозь слабину, не развалившись на куски?

— Если на то будет воля Аллаха. Но, надеюсь, Желтая Собака, ты и сама понимаешь, что наши шансы на возвращение домой очень призрачны? Как я ни старался выкручиваться, корабль получил серьезные повреждения. Он не выдержит слишком много прыжков.

— Значит, мы должны постараться пристроиться там, где завершится наш путь.

— Но то место никогда не станет настоящим домом ни для одного из нас, — мягким тоном предупредил он, словно мне требовалось объяснять.

— Во всяком случае, если там живут люди… в смысле настоящие, а не яйцекладущие чудища, или смазливые хвостатые дьяволы — это будет уже что-то, верно? Человек все-таки всегда остается человеком. И если Инфраструктура в самом деле начала протекать, позволяя смешиваться временным потокам, рано или поздно нам все равно придется учиться жить вместе. Не имеет значения, кто из нас и что учинил над другим в своей исторической линии. Прошлое необходимо оставить позади.

— Это будет не просто, — признался араб. — Впрочем, если два столь непохожих человека, как мы с тобой, сумели подружиться, надежда остается. Быть может, мы даже станем примером для остальных. Поживем увидим, верно?

— Верно, — эхом откликнулась я.

Я сжала ладонь Муханнада, когда мы влетели в портал и направились к судьбе, уготованной нам Небесами, какой бы она ни была.

Тед Косматка {6}

СЛОВА НА БУКВУ «Н»

(Пер. Андрея Новикова)

Они пришли из пробирок. Бледные, как призраки. С голубовато-белыми, как лед, глазами. Сперва они пришли из Кореи.

Я пытаюсь мысленно представить лицо Дэвида, но не могу. Мне сказали, что это временное явление — разновидность шока, который иногда наступает, когда увидишь подобную смерть. И хотя я пытаюсь увидеть лицо Дэвида, я вижу лишь его светлые глаза.

Сестра сидит рядом на заднем сидении лимузина. Она сжимает мне руку:

— Уже почти все.

Впереди, у ограды из кованых железных прутьев, толпа протестующих начинает волноваться, увидев приближение нашей процессии. Они стоят в снегу по обе стороны кладбищенских ворот, мужчины и женщины в шляпах и перчатках, на лицах выражение справедливого негодования, в руках плакаты, которые я отказываюсь читать.

Сестра опять сжимает мне руку. До сегодняшнего дня я не видела ее почти четыре года. Но сегодня она помогла мне выбрать черное платье, чулки и туфли. Помогла одеть сына, которому еще не исполнилось три года, и ему не нравятся галстуки. Сейчас он спит на сидении напротив нас, еще не понимая, что и кого он потерял.

— Ты выдержишь? — спрашивает сестра.

— Не знаю. Наверное, нет.

Лимузин замедляет ход, сворачивая на территорию кладбища, и толпа бросается к нему, выкрикивая ругательства. Люди плотно обступают машину.

— Вас сюда никто не звал! — кричит кто-то, и к стеклу прижимается лицо старика с безумными глазами. — Свершится воля Божья! — вопит он. — Ибо расплата за грех есть смерть.

Лимузин раскачивается под напором толпы, и водитель прибавляет ход, пока мы не проезжаем мимо них, направляясь вверх по склону к другим машинам.

— Да что ними такое? — шепчет сестра. — Что за люди могут так себя вести в такой день?

«Ты удивишься, — думаю я. — Может быть, это твои соседи. А может быть, мои». Но я смотрю в окно и ничего не говорю. Я начинаю привыкать к тому, что молчу.

* * *

Она приехала ко мне домой сегодня, чуть позже шести утра. Я открыла дверь и увидела ее, такую замерзшую. Мы так и стояли молча — никто из нас не знал, что сказать после такой долгой разлуки.

— Я узнала про это из новостей, — сказала она наконец. — И прилетела первым же самолетом. Мне так жаль, Мэнди.

В тот момент я хотела ей ответить — слова распирали меня изнутри как пузырь, готовый лопнуть, и я открыла рот, чтобы завопить на нее, но то, что из него вырвалось, принадлежало уже другой женщине — я жалко всхлипнула, и сестра шагнула ко мне, обняла, и у меня после стольких лет снова появилась сестра.

Лимузин притормозил возле вершины холма, и другие машины нашей процессии подтянулись. По сторонам дороги теснились надгробия. Я увидела впереди зеленую палатку. От ветра ее полотняные бока раздувались и втягивались, словно дышал какой-то великан. Перед ней прямыми рядами скучковались две дюжины серых раскладных стульев.

Лимузин остановился.

— Будем будить мальчика? — спросила сестра.

— Не знаю.

— Хочешь, я его понесу?

— А ты сможешь?

Она взглянула на ребенка:

— Ему ведь три года?

— Нет, еще не исполнилось.

— Он крупный для своего возраста. Или мне так показалось? Я мало общаюсь с детьми.

— Врачи говорят, что он большой.

Сестра подалась вперед и коснулась его молочно-белой щеки.

— А он красивый, — сказала она. Я постаралась не заметить удивление в ее голосе. Люди никогда не осознают, каким тоном говорят, а тон выдает их предположения и ожидания. Но меня давно уже перестало задевать то, что люди подсознательно выдают. Сейчас меня задевают лишь намерения. — Он действительно очень красивый, — повторила она.

— Он сын своего отца.

Из машин перед нами стали выходить люди. Священник уже шагал к могиле.

— Пора, — сказала сестра. Она открыла дверцу, и мы вышли в холод.

* * *

Сперва они пришли из Кореи. Но это, конечно же, неправильно. Историю надо рассказывать по порядку. Точнее будет сказать, что все началось в Британии. В конце концов, именно Хардинг опубликовал ту первую статью, именно Хардинг потряс мир тем заявлением. И именно портреты Хардинга религиозные группы сжигали на лужайках перед церквями.

И лишь позднее корейцы открыли миру, что достигли той же цели на два года раньше, а доказательства уже выросли из пеленок. И только позднее, намного позднее, мир осознал масштаб того, что они сделали.

Когда Народная партия угробила Ен Бэ, корейские лаборатории опустели, и их внезапно обнаружились тысячи — светловолосых или рыжих малышей-сирот, бледных, как призраки, голодающих на корейских улицах, когда вокруг них рушилось общество. Последовавшие войны и смены режима уничтожили большую часть научных данных, но сами дети — те из них, кто выжил — остались бесспорным фактом. И в том, кто они такие, ошибиться было невозможно.

Никто так и не раскрыл истинную причину, почему Ен Бэ вообще начал этот проект. Возможно, корейцы хотели вывести лучших солдат. А возможно, причина была самой древней: потому что они могли это сделать.

Зато точно известно, что в 2001 году дискредитированный биолог Хван Ву-Сук, специалист по стволовым клеткам, впервые в мире клонировал собаку, афганскую борзую. В 2006 году он сообщил, что трижды пытался клонировать мамонта, но безуспешно. Западные лаборатории лишь говорили об этом, а корейцы взяли и попробовали. И такое стало системой.

В 2011 году корейцы наконец-то добились успеха, и у слонихи, ставшей суррогатной матерью, родился мамонтенок. По стопам корейцев пошли другие лаборатории. На свет возродились другие виды. Бледная пляжная мышь.[33] Пиренейский каменный козел. И более древние животные. Намного более древние. Лучшим ученым США пришлось покинуть страну, чтобы продолжать работу. Американские законы, запрещающие вести исследования со стволовыми клетками, не остановили продвижение науки — они лишь прекратили эти исследования в США. И вместо Америки патенты на соответствующие процедуры получили Великобритания, Китай и Индия. Был побежден рак. Затем большинство форм слепоты, рассеянный склероз, болезнь Паркинсона. Когда Конгресс наконец-то легализовал медицинские процедуры — но не направления исследований, которые привели к их разработке — лицемерность такой позиции стала настолько очевидна, что даже самые лояльные американские цитогенетики покинули страну.

Хардинг оказался в этой последней волне, уехав из Штатов, чтобы основать лабораторию в Великобритании. В 2013 году он стал первым, кто вернул к жизни тасманийского сумчатого волка. Зимой 2015 года кто-то принес ему неполный череп из музейной экспозиции. Череп был долихоцефальным — длинным, низким, большим. Кость тяжелая, свод черепа огромный. Это был череп, найденный в 1857 году в карьере, в долине реки Неандер.

* * *

Когда мы с сестрой выбираемся из лимузина, снег под ногами скрипит. Дует ледяной ветер, мои ноги в тонких чулках сразу немеют. Самый подходящий день для его похорон — Дэвид всегда легко переносил холод.

Сестра кивает на открытую дверь лимузина:

— Ты точно хочешь взять с собой мальчика? Я могу остаться с ним в машине.

— Ему надо пойти со мной. Он должен все увидеть.

— Он не поймет.

— Не поймет, зато потом может вспомнить, что был здесь. Возможно, это важнее всего.

— Он слишком мал, чтобы запомнить.

— Он вспомнит все. — Я наклоняюсь к затененной глубине салона и бужу мальчика. Его глаза раскрываются голубыми огоньками. — Пойдем, Шон, пора вставать.

Он трет глазенки крепкими кулачками и не отвечает. Мой сын — мальчик тихий и спокойный. На улице я натягиваю шапочку ему на уши. Мальчик идет между мной и сестрой, держа нас за руки.

На вершине холма нас встречают доктор Майклс и другие преподаватели из Стэнфорда. Они выражают соболезнования, и я с трудом держусь, чтобы не зарыдать. Майклс выглядит как после бессонной ночи. Я представляю ему сестру, они пожимают друг другу руки.

— Вы никогда не говорили, что у вас есть сестра, — замечает он.

Я лишь киваю. Майклс смотрит на мальчика и подергивает его за шапочку.

— Хочешь ко мне на руки? — спрашивает он.

— Да. — Голос у Шона тихий и хрипловатый после сна. Нормальный голос для мальчика его возраста. Майклс поднимает его, и голубые глаза ребенка снова закрываются.

Мы молча стоим на морозе. Провожающие собираются вокруг могилы.

— Мне до сих пор не верится, — говорил Майклс. Он чуть покачивается, машинально укачивая мальчика. Так поступает лишь мужчина, бывший отцом, хотя его дети уже выросли.

— У меня такое чувство, что я теперь совсем другой человек, — говорю я. — Только я еще не научилась быть ей.

Сестра крепко сжимает мою руку, и на этот раз я не выдерживаю. На морозе слезы обжигают щеки.

Священник прокашливается — он готов начать. Шум, доносящийся от протестующих, становится громче, то нарастая, то стихая — но на таком расстоянии я, к счастью, не могу разобрать слов.

* * *

Когда мир узнал о корейских детишках, он начал активно действовать. Гуманитарные группы хлынули в раздираемые войной районы, деньги перешли из рук в руки, и многие дети были усыновлены в других странах, создав новую всемирную диаспору. Все они были широкие в кости, с мускулистыми конечностями, обычно чуть ниже среднего роста, хотя из этого правила имелись и поразительные исключения.

Все они выглядели как члены одной семьи, и некоторые из них, несомненно, были еще более близкими родственниками. В конце концов, детей было намного больше, чем ископаемых образцов, из которых извлекли их ДНК. Дубликаты были неизбежны.

Судя по скудным данным, оставшимся от корейских ученых, источников ДНК у них имелось чуть более шестидесяти. У некоторых даже имелись названия. «Старик из Ла-Шапелье-о-Сентс», «Шанидар-4» и «Виндиджа». Был красивый и симметричный образец «Ла Феррасье». И даже «Амад I». Огромный «Амад I», ростом 180 сантиметров и объемом черепа 1740 кубических сантиметров — крупнейший из когда-либо найденных неандертальцев.

Техника и приемы, отработанные на собаках и мамонтах, легко сработали и применительно к роду Homo. Экстракция генетического материала, затем наработка нужного его количества методом ПЦР.[34] Потом искусственное оплодотворение платных суррогатных матерей. Процент успешных родов был высок, единственным осложнением стали частые кесаревы сечения. И один из фактов, который пришлось усвоить популярной культуре — у неандертальцев головы крупнее.

Проводились тестирования. Детей изучали, отслеживали, оценивали. У всех отсутствовало нормальное доминантное выражение в локусе MC1R — все были бледнокожие, рыжие или блондины. Все голубоглазые. Все с отрицательным резус-фактором.

В шесть лет я впервые увидела ту фотографию. Это была обложка журнала «Тайм» — теперь это знаменитая обложка. Я слышала про тех детей, но никогда их не видела — этих детишек, почти моих ровесников, из страны, которая называется Корея. Детишек, которых иногда называли призраками.

На той обложке бледнокожий и рыжий мальчик-неандерталец стоял вместе с приемными родителями, задумчиво рассматривая устаревшую витрину в антропологическом музее. Восковый неандерталец из музея держал дубину. У него был нос как у обитателя тропиков, темные волосы, оливковая кожа и темно-карие глаза. До появления «детей Хардинга» специалисты музея полагали, что знают, как выглядели наши первобытные предки. И предположили, что они наверняка смуглые.

И неважно, что неандертальцы в десять раз дольше находились в бедной светом Европе, чем типичные предки шведов.

Рыжий мальчик на обложке был явно смущен.

Когда мой отец вошел на кухню и увидел эту обложку, он с отвращением покачал головой:

— Мерзость какая, — процедил он.

Я всмотрелась в выпуклое лицо мальчика. Я никогда еще не видела таких лиц.

— Кто он?

— Тупиковая ветвь. Эти дети будут сплошным убытком до конца своих жизней. Если честно, то это несправедливо по отношению к ним.

Это было первое из многих предсказаний насчет этих детей, которое мне довелось услышать.

Шли годы, дети росли, как сорняки — и, как это было во всех популяциях, первое поколение, начавшее употреблять западную пищу, выросло на несколько дюймов выше своих предков. Хотя они и блистали в спорте, приемным родителям сказали, что эти дети могут оказаться медленно усваивающими знания учениками. Они ведь первобытные, в конце концов.

Это предсказание оказалось таким же точным, как и музейные витрины.

* * *

Когда я поднимаю глаза, руки священника уже воздеты к холодному белому небу.

— Благословен будь, отец наш небесный, да восславится имя твое во веки веков.

Изо рта священника при чтении вырывается пар. Этот отрывок я слышала и на похоронах, и на свадебных церемониях, он, как и сегодняшний мороз, подходит к ситуации.

— Да восславят тебя небеса и творения твои во веки веков.

Провожающие покачиваются от великанского дыхания палатки.

Я родилась в семье католиков, но все взрослые годы не видела пользы от организованной религии. До сегодняшнего дня, когда эта польза открылась столь ясно — от неожиданного утешения быть частью чего-то большего, чем ты сам. От утешения, что ты хоронишь своих мертвых не один.

Религия предоставляет тебе человека в черном, который что-то говорит над могилой любимого человека. Это ее первая обязанность. Если она этого не делает, то это не религия.

— Ты сотворил Адама и дал ему в жены Еву, дабы она любила его и была опорой ему, и от этих двоих произошли все люди.

И все произнесли:

— Аминь, аминь.

* * *

В день, когда я узнала, что беременна, Дэвид стоял у нашего окна, обхватив мои плечи огромными бледными руками. Он коснулся моего живота. За окном над озером к нам приближалась гроза.

— Я надеюсь, что ребенок будет похож на тебя, — проговорил он своим странным, глуховатым голосом.

— А я — нет.

— Нет, будет легче, если ребенок будет похож на тебя. Так ему будет легче жить.

— Ему?

— Я думаю, будет мальчик.

— И это то, чего ты ему желаешь? Легкой жизни?

— Разве не этого желают все родители?

— Нет, — ответила я и коснулась своего живота. Положила свою ладонь поверх его огромной кисти. — Я надеюсь, что наш сын вырастет хорошим человеком.

* * *

Я познакомилась с Дэвидом в Стэнфорде, когда он вошел в аудиторию, опоздав на пять минут.

Руки у него были как ноги. А ноги как туловища. Его туловище напоминало ствол дуба — семидесятипятилетнего, выросшего на солнце. Одну из мощных, призрачно-бледных рук покрывала рукавом татуировка, исчезающая под рубашкой. В ухе висела серьга, голова бритая. Густая рыжая козлиная бородка уравновешивала огромную шишку крючковатого носа и придавала объем маленькому подбородку. Из-под густых бровей смотрели большие и внимательные голубые глаза.

Вряд ли его можно было назвать красивым, потому что я не могла решить, так ли это. Но я не могла отвести от него глаз. Просто сидела и пялилась. На него все девушки пялились.

В те годы им было труднее попасть в программу высшего образования. Существовали квоты, и им, подобно азиатам, для зачисления требовалось набрать больший проходной балл.

В свое время немало спорили о том, что написать рядом с квадратиком для указания расы на их анкетах. За предыдущее десятилетие слово «неандерталец» превратилось в эпитет. И стало еще одним словом на букву «н», которое в вежливом обществе не употребляется.

Я бывала на собраниях борцов за права клонов. Я слышала выступающих.

— Французы ведь не называют себя кроманьонцами, разве не так? — гремело из динамиков.

И поэтому слово возле квадратика менялось каждые несколько лет — по мере того, как анкеты для поступления в колледж стремились нанести на карту меняющуюся топографию политической корректности. Каждые несколько лет у этой группы появлялось новое название — и еще через несколько лет снова тонуло под накопившимся грузов наваленных на него предрассудков.

Сперва их называли неандертальцами, потом архаиками, потом клонами, потом — что совсем нелепо — их называли просто корейцами, потому что в этой стране родились они все, кроме одного. Через некоторое время после того, как слово «неандерталец» стало эпитетом, внутри их группы возникло движение, хотя и немногочисленное, по возвращению им этого названия — чтобы использовать его внутри группы как признак силы.

Но со временем группа стала известна по названию, которое время от времени использовалось с самого начала. Названию, в котором заключалась скрытая суть их правды. Среди своих, а потом и во всем мире, они стали называться «призраки». Все прочие названия отпали, а это окончательно закрепилось.

* * *

В 2033 году первый призрак подписал контракт с НФЛ. Он говорил на трех языках. К 2035 году в линии нападения каждой команды лиги имелось по призраку — им пришлось так поступить, чтобы сохранить конкурентоспособность. На Олимпиаде 2036 года призраки взяли золото в борьбе и силовом троеборье — почти в каждой из весовых категорий, где они участвовали. Несколько таких спортсменов завоевали золотые медали в нескольких различных видах спорта.

Начался шумный протест со стороны других спортсменов, потерявших всякую надежду на состязание. Подавались петиции, чтобы призракам запретили участвовать в соревнованиях. Им предложили участвовать в собственных Олимпийских играх, отличающихся от существующих. Юристы призраков осторожно и тактично указали на то, из 400 рекордов в спринте на 100 метров 386 были установлены спортсменами как минимум с частичным африканским суб-сахарским происхождением, но никто не предлагал им устраивать свои Олимпийские игры.

Конечно же, группам расистов наподобие ку-клукс-клана и неонацистов эта идея понравилась, и они стали ее активно пропагандировать. Неграм тоже надо соревноваться с неграми — на своих Олимпиадах. После такого вся проблема дегенерировала в хаос.

* * *

Девочкой я помогала дедушке обрезать ветви его яблонь в Индиане. Как он мне объяснил, вся хитрость здесь в том, чтобы определить, какие ветки будут плодоносить, а какие — нет. И если как следует приглядеться к дереву, начинаешь понимать, по каким признакам это можно узнать. Все остальные ветки можно обрезать как бесполезный багаж.

От своей этнической идентичности можно избавиться путем аналогичной осторожной ампутации. Надо лишь посмотреть на лицо своего ребенка, и уже нет нужды гадать, на чьей ты стороне. Ты знаешь.

Я прочла в книге по социологии, что когда кто-то из привилегированного большинства женится или выходит замуж за представителя меньшинства, они приобретают социальный статус той самой группы меньшинства. Мне пришло в голову, как вселенная напоминает серии концентрических окружностей, и ты видишь одни и те же формы и процессы, куда бы ты ни взглянул. Атомы — маленькие солнечные системы, шоссе — артерии страны, а улицы — ее капилляры. И социальная система человечества подчиняется менделеевской генетике, с ее доминантами и рецессивами. Этническая принадлежность меньшинства есть доминантный ген, когда она часть гетерозиготной пары.

* * *

В чикагском Музее естественной истории имени Филда много костей неандертальцев.

Их кости отличаются от наших. И не только их большие черепа или короткие мощные конечности. Буквально каждая кость в их теле прочнее, толще, массивнее. Каждый позвонок, каждая фаланга пальца, каждая косточка запястья толще, чем наши. И я иногда гадала, разглядывая эти кости: зачем им понадобились такие скелеты? Все эти кости, мышцы и мозг, очень дорогие с точки зрения обмена веществ. Они должны были чем-то окупаться, оправдываться. Но какая жизнь вызывает потребность в костях, напоминающих куски арматуры? При какой жизни может понадобиться грудина толщиной в полдюйма?

В эпоху плейстоцена ледники пробили себе путь на юг через Европу, изолировав популяции животных стеной льда. Эти популяции или адаптировались к суровым условиям, или вымерли. Со временем стадные животные стали массивными, более термически эффективными, и так началась эпоха плейстоценовой мегафауны. Хищникам тоже пришлось адаптироваться. Саблезубый тигр, пещерный медведь. Они стали более мощными, чтобы валить более крупную добычу. А то, что происходило с животными, происходило и с видом Homo, экспериментом природы, неандертальцем — абсолютным хищником тех регионов.

* * *

Три дня назад, в тот день, когда погиб Дэвид, я проснулась в пустой постели. Я обнаружила его возле окна в гостиной. Обнаженный, он смотрел на зимнее небо, а его львиное лицо окутывала тень.

Стоя сзади, я видела треугольник его мощной спины на фоне серого неба. Я знала, что тревожить его сейчас нельзя. Он стал силуэтом на фоне неба, и в тот миг он был и чем-то большим, и чем-то меньшим, чем человек — вроде специально выведенной породы людей, приспособленной к жизни в условиях высокой силы тяжести. Одним из тех, кто выдержит нагрузки, способные раздавить обычного человека.

Он обернулся и посмотрел на меня.

— Сегодня будет метель, — сказал он.

* * *

В день, когда погиб Дэвид, я проснулась в пустой постели. И теперь я гадаю, почему.

Возможно, он что-то заподозрил. Но что подняло его в такую рань? Может, приближение той метели — бурана, о которой он говорил?

Если бы он знал, каков риск, мы не поехали бы на то собрание — в этом я уверена, потому что он был осторожным человеком. Но я до сих пор гадаю, почему что-то внутри него не заставило приложить ухо к рельсам, ощутить, как дрожит земля, как несется к нам товарняк.

В то утро мы позавтракали. Поехали к няне и оставили у нее сына. Дэвид поцеловал его в щеку и взлохматил ему волосы. Не было ни прощального взгляда, ни ощущения, что они видятся в последний раз. Дэвид поцеловал мальчика, взлохматил его, и мы вышли. Мэри помахала нам на прощание.

До холла мы ехали молча. Поставили машину на переполненной стоянке, проигнорировав толпу протестующих, уже начавшую собираться на противоположной стороне улицы.

Мы пожали руки другим гостям и прошли к своему столику. Предполагалось, что это будет скромный обед, цивилизованное мероприятие для денежных людей в дорогих костюмах. Дэвид был вторым выступающим.

Когда он поднялся на подиум, выражение его лица изменилось. В этот момент, на какую-то секунду, он взглянул на собравшихся, и его глаза стали печальными.

Дэвид закрыл глаза, открыл их и заговорил. Начал он медленно. Он говорил о потоке истории и симметрии природы. О высокомерии невежества и, понизив голос, о страхе.

— А из страха вырастает ненависть, — сказал он, обведя взглядом собравшихся. — Они ненавидят нас, потому что мы другие, — продолжил он, впервые за все время повысив голос. — Так происходило всегда, когда бы вы ни заглянули в историю. И мы всегда должны противостоять этому. Мы никогда не должны уступать насилию. Но у нас есть право бояться, друзья мои. Мы должны быть бдительны, или мы потеряем все, что обрели для наших детей, и для детей наших детей.

Я уже слышала эту речь, или ее части. Дэвид редко пользовался заметками, предпочитая говорить «из головы», собирая риторическую конструкцию одновременно и деликатную, и мудрую. Он говорил еще минут десять, и перешел к заключению:

— Они говорили о том, чтобы ограничить наше участие в спортивных состязаниях. Они устранили нас от получения большинства стипендий. Они ограничили нашу учебу в юридических и медицинских школах и программах высшего образования. Это мягкие кандалы, в которые они нас заковали, и мы не можем молча сидеть и позволять такое.

Толпа взорвалась аплодисментами. Дэвид поднял руки, призывая всех успокоиться, и вернулся на свое место. На подиум выходили и другие ораторы, но никто из них не отличался красноречивостью Дэвида. Или его силой.

Когда на место вернулся последний оратор, подали обед, и мы стали есть. Через час, когда тарелки опустели, мы снова пожали друг другу руки и начали расходиться по машинам. Собрание закончилось.

Мы с Дэвидом не торопились уходить, разговаривая со старыми друзьями, но через какое-то время и мы оказались в вестибюле. Снаружи, на стоянке, происходили какие-то бурные события. Толпа протестующих выросла. Кто-то упомянул о разбитых машинах. Когда мы выходили на улицу, Том наклонился к уху Дэвида и что-то прошептал.

Все началось с брошенных яиц. Том повернулся, по его широкой груди стекал яичный белок. Ярости в его глазах хватило, чтобы меня напугать. Дэвид бросился вперед, схватил его за руку. На лицах кое-кого из толпы появилось удивление, потому что даже они не ожидали, что кто-то начнет швырять в нас, чем попало — и я тоже увидела группу молодых людей, сбившихся в кучку возле угла здания с яйцами в руках и с открытыми ртами — и время словно остановилось, потому что события могли повернуть как угодно — и с неба вдруг упало яйцо, которое оказалось не яйцом, а камнем, и угодило в лицо Саре Митчелл — и кровь на ее белой коже была шокирующее красной, и события прорвало, а время метнулось в обратную сторону, и все стало происходить слишком быстро, все одновременно, а не по очереди, как положено событиям. И внезапно пальцы Дэвида клещами стиснули мою руку, приподняв меня и увлекая обратно к зданию, а я пыталась удержаться на ногах. Кто-то завопил.

— Все назад, внутрь! — крикнул Дэвид. И тут завопила другая женщина, но уже иначе, предупреждающе — и тогда я услышала рев, какого мне никогда не доводилось слышать — а затем новые вопли, теперь уже мужские. И кто-то выскочил из толпы и бросился на Дэвида, тот уклонился настолько быстро, что меня швырнуло в сторону, зато кулак прошел в целом футе от его головы.

— Нет! — заорал Дэвид на того идиота. — Мы этого не хотим.

Тогда придурок снова замахнулся, и на этот раз Дэвид поймал его кулак своей огромной ручищей и рывком приблизил мужчину к себе.

— Мы так не делаем, — прошипел он и швырнул его обратно в толпу.

Дэвид опять схватил Тома за руку, пытаясь направить его обратно к зданию:

— Не будь идиотом, не позволяй себя провоцировать.

Том зарычал, но все же дал себя увести, и кто-то плюнул ему в лицо, и я увидела его мертвые глаза — на него плюнули, но в ответ он ничего не мог сделать. А Дэвид все тащил нас к безопасности здания, отмахиваясь от проклятий людей, которым мог двумя пальцами свернуть шеи. Но и сейчас он ничего в ответ не делал. И ничего не делал до самого конца, когда путь ему преградил худой и лысеющий сорокалетний мужчина, поднял пистолет и в упор выстрелил ему в грудь.

* * *

Грохот был оглушительный.

… и та старая печаль исчезла. Сменившись раскаленной добела яростью и изумлением в широко раскрытых голубых глазах.

Люди пытались разбежаться, но им помешало давление толпы. Дэвид так и стоял, зажатый в толпе, глядя на свою грудь. Мужчина выстрелил еще трижды, прежде чем Дэвид упал.

* * *

— Пепел к пеплу, прах к праху. Прими брата нашего Дэвида в свои теплые объятия.

Священник опустил руки и закрыл Библию. Широкий гроб опустили в могилу. Дело сделано.

Доктор Майклс держал мальчика, пока сестра помогала мне сесть в лимузин.

* * *

Вечером того дня, когда был убит Дэвид, после госпиталя и вопросов в полиции, я поехала к няне забрать сына. Мэри обняла меня, и мы долго стояли в фойе, плача.

— Что я скажу своему двухлетнему сыну? — спросила я. — Как я ему это объясню?

Мы прошли к передней комнате, и я остановилась в дверях. Я смотрела на сына так, как будто видела его впервые. Он крепкий, как и его отец, но кости у него длиннее. Одаренный ребенок, который уже знает буквы и может прочитать некоторые слова.

И это был наш секрет — то, что ему даже не исполнилось три года, а он уже учится читать. И есть еще тысячи таких же, как он — новое поколение, лучшие от двух племен.

Возможно, ошибкой Дэвида было, что он не понял — идет война. На любой войне есть лишь определенные люди, которые сражаются — и гораздо меньше тех, кто понимает, из-за чего реально идет сражение. Эта война не отличается от прочих.

Шестьдесят тысяч лет назад в мире обитали два вида людей. Были люди льда, и были люди солнца.

Когда климат стал теплее, ледяные поля отступили. Широкую африканскую пустыню отвоевали дожди, и люди солнца двинулись на север.

Мир тогда менялся. Европейская мегафауна исчезала. Хрупкое равновесие хищник-жертва нарушилось, и самый опасный в мире хищник обнаружил, что его источник жизни испаряется в теплый воздух. Без больших стад пищи стало меньше. Крупные хищники уступили место более стройным моделям, которым для выживания требовалось меньше калорий.

Люди солнца не были сильнее, умнее или лучше людей льда. Каин не убивал своего брата Авеля. Люди снега вымерли не потому, что были недостаточно хороши. Причина была в тех костях, мускулах и мозгах. Они вымерли, потому что платить за них приходилось слишком дорого.

Но сейчас проблемы другие. Сейчас мир снова изменился. В нем опять два вида людей. Но в эту новую эпоху победу одержит не более экономичная версия человека.

* * *

Дверь лимузина захлопывается. Машина отъезжает от могилы. По мере нашего приближения к воротам кладбища выкрики становятся громче. Протестующие увидели, что мы приближаемся.

В полиции сказали, что убийство Дэвида было «преступлением страсти». Другие сказали, что он стал «мишенью возможности». Не знаю, что из этого верно. Правда умерла вместе с убийцей, когда Том разнес ему череп одним ударом кулака.

Когда мы проезжаем ворота кладбища, выкрики становятся громче. В окно ударяет снежок.

— Остановите машину! — кричу я.

Я распахиваю дверцу. Вылезаю и направляюсь к удивленному мужчине. Тот стоит, в руке у него уже готов новый снежок. Я даже не знаю, что сделаю, когда подойду к нему. Я привыкла к язвительным замечаниям, к мелким атакам. Привыкла игнорировать их. Привыкла молчать в ответ.

Я даю ему пощечину. Изо всех сил.

Поначалу он настолько потрясен, что не реагирует. Я бью его снова.

На этот раз он пятится, решив, что с него хватит. Люди начинают орать на меня, и я возвращаюсь к машине. Я усаживаюсь, водитель отъезжает.

Сын смотрит на меня, и в его глазах не страх, как я ожидала, а гнев. Гнев на толпу. Мой огромный, талантливый сын… эти люди даже не представляют, что они делают. Они понятия не имеют, какую бурю на себя накликают.

Когда мы проезжаем мимо последних протестующих, я вижу высоко поднятый плакат. Они снова вопят, обнаружив, на кого могут выплеснуть ярость. На плакате только одно слово: «Сдохните!».

«Не в этот раз, — мысленно отвечаю я. — Теперь ваша очередь».

Йен Макдональд {7}

ДОСТОЙНЫЙ ЮНОША

(Пер. Михаила Пчелинцева)

Робот обрабатывает зубы Ясбира таким образом, что они будут белейшими в Дели. Это ювелирно тонкая, устрашающая процедура с применением хромированной стали и дико вращающихся, воющих абразивных головок. Глаза Ясбира поневоле расширяются, когда паучьи механические лапы размахивают своими инструментами перед самым его лицом, дьявол радикальной стоматологии. Он прочитал про Клинику Косметической Стоматологии «Сверкающая Жизнь!» (Гигиенично, Быстро и Современно) в февральском номере «Шаади для Достойных Юношей». На журнальном развороте это ничуть не напоминало насекомые мандибулы, ковырявшиеся у него во рту. Знай он, как это будет, он бы охотнее попросил скромную и аккуратную медсестру (замужнюю, конечно же), но у него во рту полно пломб, и вообще Достойный Юноша никогда не выказывает страха. Однако когда вращающаяся сталь коснулась зубной эмали, он машинально зажмурился.

А теперь белейшие в Дели зубы несутся среди множества машин в дребезжащем тук-туке.[35] Ясбир словно улыбается всему городу. Белейшие зубы, чернейшие волосы, безупречнейшая кожа, идеально выщипанные брови. Ногти Ясбира чудо как прекрасны; в Министерство водоснабжения регулярно приходят маникюрши, столь многие чиновники состоят в системе шаади. Ясбир замечает, как водитель мельком взглядывает на его ослепительную улыбку. Он знает, люди с Матура-роуд знают, весь Дели знает, что теперь каждая ночь — это ночь большой охоты.

На перроне станции метро «Кафе „Кашмир“» верещат, проскакивая под ногами у пассажиров, полицейские обезьяны с вживленными чипами, они разгоняют побирающихся, дергающих за одежду, ворующих при первой возможности макак, заполонивших метро. Когда автоматический поезд останавливается, они волной рыжей шерсти перехлестывают через край платформы и прячутся в своих убежищах. У Ясбира привычное место — рядом с секцией «Только для женщин». Всегда есть шанс, что какая-нибудь из них испугается обезьян — те, бывает, и кусаются, — что позволит ему проявить Спонтанную Галантность. Женщины с величайшим тщанием избегают каких-либо признаков интереса, но истинно Достойный Юноша никогда не упускает наималейшего шанса на контакт. А эта женщина в деловом костюме, та, в модной жакетке, с осиной талией и брюках, низко сидящих на бедрах, разве не ослепил ее на мгновение блеск его безупречных зубов?

— Робот, мадам! — кричит Ясбир, когда уминатель втискивает его в поезд, отправляющийся в 18.08 в Барвалу. — Стоматология будущего.

Двери закрываются, но Ясбир Даял понимает, что он — белозубый бог любви, и это будет та ночь шаади, когда он наконец найдет супругу своих мечтаний.

Экономисты учат, что демографический кризис в Индии является изящным примером провала рыночной экономики. Его корни были заложены в прошлом веке, еще до того, как Индия стала главным тигром тигриных экономик, до того, как политическая вражда расколола ее на двенадцать яро соперничающих государств. «Симпатичный юноша, — так это начиналось. — Сильный, образованный успешный сын, которого нужно женить, чтобы он вырастил детей и заботился о вас, когда вы постареете». Мечта каждой матери, гордость любого отца. Умножьте на триста миллионов зарождающегося индийского среднего класса, разделите на умение определять пол ребенка еще в материнской утробе. Прибавьте селективные аборты. Продлите это на двадцать пять лет по оси времени с учетом изощренных методов двадцать первого века, таких, как мощные препараты, обеспечивающие зачатие милейших мальчиков, и вы окажетесь в великом Авадхе, в его древней столице Дели с населением в двадцать миллионов и средним классом, мужчин в котором в четыре раза больше, чем женщин. Провал рыночной политики. Индивидуальная погоня за собственной выгодой противоречит интересам общества как целого. То, что изящно для экономистов, оборачивается для красивых, сильных, образованных, успешных молодых людей, подобных Ясбиру, полной катастрофой.

У ночей шаади свой ритуал. Для начала Ясбир часами сидит в ванной, включив на полную громкость поп-музыку, в то время как Суджай стучит иногда ему в дверь и оставляет большие чашки чая, а также отглаживает воротнички и обшлага и тщательно удаляет с пиджака Ясбира все волоски, оставшиеся после предыдущих ночей шаади. Суджай — сожитель Ясбира по государственному дому в поселке Акация-Бунгало. Он моделирует персонажей для авадхской версии «Таун энд кантри» — всепобеждающей мыльной оперы, сгенерированной искусственным интеллектом в Бхарате, у соседей и конкурентов. Он работает со вторичными персонажами, набрасывает вчерне характеристики и накладывает их на исходный код из Варнаси. «Язай продакшнз» — это продюсерская компания совершенно нового образца, в смысле, что Суджай делает, похоже, большую часть своей работы на веранде при помощи лайтхука, рисуя руками в воздухе изящные невидимые узоры. Ясбиру, который каждый день добирается на работу тремя видами транспорта (полтора часа в одну сторону), это кажется очень похожим на ничегонеделанье. Суджай молчалив и волосат, он редко бреется и редко моет свою чересчур длинную шевелюру, однако в душе очень чувствителен и компенсирует эту невиданную роскошь, сидеть весь день в прохладной тени, даже пальцем о палец не ударив, тем, что делает всю домашнюю работу. Он подметает, он стирает, он смахивает пыль. Он сказочно готовит. Он настолько хорош, что Ясбир не нуждается в служанке — для дорогого поселка Акация-Бунгало экономия весьма существенная. Но это же вызывает множество пересудов. Происходящее в доме двадцать семь обсасывается во всех подробностях досужими сплетниками и сплетницами на газонах над опрыскивателями. Поселок Акация-Бунгало — это типичная закрытая от посторонних община.

Вторая часть ритуала — это одевание; Суджай одевает Ясбира подобно оруженосцу, готовящему к битве мугальского аристократа. Он вдевает ему запонки и пристраивает их под нужным углом. Он надевает Ясбиру воротничок так и никак иначе. Он изучает Ясбира со всех сторон, словно рассматривает одного из своих свежесозданных персонажей. Смахнуть здесь крупинку перхоти, а здесь поправить фигуру, ссутуленную за письменным столом. Понюхать его дыхание и проверить зубы — не застрял ли с ленча шпинат и на предмет прочих стоматологических преступлений.

— Что ты о них думаешь? — спрашивает Ясбир.

— Они белые, — бурчит Суджай.

Третья часть ритуала это инструктаж; в ожидании тук-тука Суджай просвещает Ясбира относительно развития сюжетных линий в «Таун энд кантри». В этом и состоит главное разговорное преимущество Ясбира над его смертоносными соперниками — в сплетнях о мыльных операх. В почерпнутом из опыта убеждении, что женщинам нужен гапшап[36] из мета-мыла и столь же фиктивных связей, браков и ссор эйай-актёров,[37] искренне верящих, что они играют роли в «Таун энд кантри».

— А, — говорит Суджай, — другой отдел.

Гудят клаксоны тук-тука. Дергаются занавески, звучат раздраженные просьбы не будить детей, завтра им в школу. Но Ясбир уже огламурен и готов к шаади. И вооружен мыльным гапшапом. Ну как он может потерпеть поражение?

— Да, чуть не забыл, — говорит Суджай, открывая дверь перед Богом Любви. — Твой отец просил передать. Он хочет тебя увидеть.

— Кого-кого ты нанял?

Реплика Ясбира утонула в криках, когда крикетный шар перекатился через веревочное ограждение на стадионе Джавахарлала Неру. Его отец заговорщицки перегибается через крохотный кухонный столик с металлической столешницей. Анант сдергивает с конфорки начинающий закипать чайник, чтобы слышать разговор. Анант — самая медленная, самая неуклюжая служанки в Дели, но уволить ее — это значит фактически выгнать старую женщину на улицу. Она расхаживает по кухне Даяла, как буйволица, делая вид, что разговор совершенно ее не интересует.

— Сваху. Мысль не моя, абсолютно не моя, это она придумала. — Отец Ясбира указывает подбородком на открытую дверь.

Восседая за этой дверью на своем диване в окружении не столь достойных юношей, мать Ясбира наблюдает за матчем на настенном экране из умного шелка, купленном ей Ясбиром с его первой чиновничьей зарплаты. Когда Ясбир покинул крошечную, насквозь провонявшую гхи квартирку по Наби-Карим-роуд ради далеких радостей поселка Акация-Бунгало, миссис Даял делегировала мужу все отношения со своим блудным сыном.

— Она нашла эту особую сваху, — продолжает отец.

— Подожди, подожди. Объясни мне, что значит «особая».

Отец Ясбира корчится, как червяк на булавке. Анант неестественно долго вытирает чайную чашку.

— Ну, понимаешь, в прежние дни люди, возможно, сходили бы к хиджре… Она провела небольшой апгрейд, все-таки двадцать первый век и прочее, и подобрала ньюта.

Дребезг чашки, ложащейся на сушильную доску.

— Ньюта? — шипит Ясбир.

— Он знает контракты. Он знает этикет. Он знает, что нужно женщинам. Я думаю, он и сам был когда-то женщиной.

Анант вскрикивает «ай», мягко и непроизвольно, словно пукает.

— Я думаю, ты говоришь про «оно», — говорит Ясбир. — Они не хиджры, в обычном смысле, они не мужчины, становящиеся женщинами, и не женщины, становящиеся мужчинами, они не то и не другое.

— Ньют, хиджра, он, она — какая разница! — перекрикивает миссис Даял диктора, комментирующего вторую игру между Авадхом и Китаем. — Все равно посидеть с родителями невесты за чашкой чая вряд ли светит, не говоря уж о том, чтобы увидеть объявление в шаади-секции «Таймс оф Авадх».

Ясбир морщится. Родительская критика всегда наиболее болезненна.

В поло-энд-кантри-клубе «Харьяна» мужчины сыпались дождем, сыпались фадом. Хорошо одетые мужчины, богатые мужчины, очаровательные мужчины, лощеные, ухоженные мужчины, мужчины с перспективами, вкратце изложенными в их брачных резюме. Ясбир знал большинство из них в лицо, некоторых по имени, а были и такие, кто уже успел превратиться из соперников в друзья.

— Зубы! — Восклицание, кивок, пальцы выставлены из-за бара, как стволы револьверов. Там прислонился Кишор, непринужденный и изящный, похожий на фоне красного дерева эпохи раджей на пасмо шелка. — Где ты ими обзавелся, бадмаш?[38]

Это старый знакомый Ясбира по университету, склонный к дорогостоящему досугу вроде скачек в Жокейском клубе Дели или катания на горных лыжах в тех местах Гималаев, где еще сохранился снег. Сейчас он занимался финансами и говорил знакомым, что побывал на пятистах шаади и сделал сотню предложений. Но когда они уже извивались на крючке, он их отпускал. «О, эти слезы, эти уфозы, эти телефонные звонки горящих гневом отцов и кипящих братьев. Забавно, правда ведь?»

— Ты слышал? — спрашивает Кишор. — Сегодня Дипендрина ночь. Да, безо всяких сомнений. Так предсказал астрологический эйай. Так предписано звездами и твоим наладонником.

Маленький жилистый Дипендра служит вместе с Ясбиром в Министерстве водного хозяйства, только в другом отделе — не «Прудов и плотин», а «Русел и потоков». Он уже три шаади фантазировал о некоей женщине, обменявшейся с ним наладонниковыми адресами. Сперва был звонок, затем — свидание. Теперь будет предложение.

— Раху в четвертом доме, Сатурн в седьмом, — траурно произносит Дипендра. — Наши глаза встретятся, она кивнет — просто кивнет. Наутро она мне позвонит, и дело будет с концом, прошнуровано и проштемпелевано. Я бы позвал тебя одним из шаферов, но все места уже обещаны моим братьям и кузенам. Все уже расписано, верь мне.

Ясбир абсолютно не в силах понять, как это человек, днем занятый разумным учетом жидкости, может вечером вверять свою жизнь и любовь грошовому гороскопному искусственному разуму.

Непальский чидмутгар ударил жезлом по паркету эксклюзивного поло-энд-кантри-клуба «Харьяна». Достойные Юноши поправили воротнички, проверили, хорошо ли сидят пиджаки, верно ли вдеты запонки. По эту сторону массивной, красного дерева двустворчатой двери они были друзьями и коллегами. По ту сторону — превратятся в соперников.

— Джентльмены, уважаемые клиенты нашего агентства, поприветствуем же бегуму Реззак и ее прелестных девушек.

Два аттенданта раздвинули окна на площадку для поло. Там ждали прелестные девушки в своих сари и драгоценных камнях, в золоте и хне (ибо агентство «Прелестные девушки» — агентство в высшей степени традиционное и респектабельное). Ясбир проверил свое расписание — пять минут на клиента, может быть меньше, но больше — никогда. Он глубоко вдохнул и разразился тысячерупиевой улыбкой. Пора бы найти себе жену.

— Не думайте, будто я не знаю, о чем вы там бормочете, — говорит миссис Даял, перекрывая монотонный комментарий Харши Бхогала. — Я уже поговорила. Ньют будет стоить гораздо дешевле, чем ты тратишь на все эти шаади-агентства, банки данных и прочую ерунду. Нет, Ньют устроит так, что все будет путем.

Трибуны разражаются громом аплодисментов.

— Я скажу тебе, в чем твоя проблема: когда девушка видит двоих мужчин, живущих в одном доме, у нее возникают всякие мысли, — шепчет Дададжи; Анант ставит наконец на стол две чашки чая и закатывает глаза. — Ну вот она выговорилась. Теперь ньют начнет организовывать знакомства. С этим ничего не поделаешь. Бывают вещи и похуже.

«Женщины могут думать все, что им угодно, но Суджай говорит правильно, — думает Ясбир. — Лучше в эту игру никогда не играть».

Снова ликующие крики, снова удар за границу поля. Хареш и Сохан освистывают китайских чертей. «Думаете, можно заплатить побольше и всех победить, но эти авадховские ребята быстро вам объяснят, что требуются годы, десятки лет и века, чтобы научиться играть в крикет». А в чае слишком много молока.

Ветер, похожий на горячие порывы, предшествующие муссону, посылает через белые просторные комнаты дома двадцать семь поселка Акация-Бунгало дождь пикселей. Ясбир пригибается, смеется и увертывается от них. Он ожидал, что они окажутся холодными и острыми, как пурга, но это всего лишь двоичные числа, рисунки электрических зарядов, посланные в зрительный отдел коры его мозга маленьким хитрым устройством, висящим у него за правым ухом. Пролетая мимо, они мелодично звенят, и это похоже на глиссандо серебряных струн ситара. Пораженно качая головой, Ясбир вынимает лайтхук из-за уха. Видение исчезает.

— Очень остроумно, очень красиво, но я, пожалуй, подожду, пока упадёт цена.

— Это, э-э, не «хук», — бормочет Суджай. — Ты знаешь, ну, сваху, нанятую твоей матерью. Ну, значит, я и подумал, может, тебе и не надо, чтобы кто-то устраивал твой брак. — (Иногда неспособность Суджая говорить по делу приводит Ясбира в полное отчаянье. Особенно часто такое бывает после очередной дорогой и бесплодной шаади-ночи и угрозы свахой, а тут небелозубый Дипендра объявил, что у него свидание. С девушкой. С той самой, которая записана его карманным астрологическим эйаем в четвертом доме Раху). — Ну вот, значит, я и подумал, что при правильной помощи ты можешь устроить все сам. — (Бывают дни, когда спорить с Суджаем просто бессмысленно. И календарь у него свой). — Тебе, ну, значит, нужно снова надеть хук.

Маленький завиток хитрого пластика нащупывает на его черепе чувствительную точку, и в ушах опять звучат серебряные струны. Пиксельные птицы взмывают и сбиваются в стаи подобно скворцам зимним вечером. Это удивительно красиво. Затем у Ясбира перехватывает в горле от неожиданности, потому что крошечные осколки света и звука вдруг слипаются и он видит элегантного мужчину в старомодном шервани и свободного покроя брюках. Его туфли начищены до зеркального блеска. Он отвешивает Ясбиру полупоклон.

— Доброе утро, сэр. — Позвольте представиться: Рам Тарун Дас, наставник в изяществе, манерах и джентльменстве.

— Что эта штука делает в моем доме?

Ясбир отцепляет устройство, посылающее информацию в его мозг.

— Э-э, пожалуйста, не делай так, — говорит Суджай. — Это не по эйаевому этикету.

Ясбир снова надевает гаджет, и вот он, пожалуйста, этот элегантный мужчина.

— Я был сконструирован с четко поставленной целью помочь вам жениться на подходящей девушке, — говорит Рам Тарун Дас.

— Сконструирован?

— Я, ну, значит, сделал его для тебя, — говорит Суджай. — Я решил, что если кто-нибудь знает про всякие отношения и браки, так это мыльные звезды.

— Мыльные звезды. Ты сварганил мне брачного наставника из мыльной звезды?

— Не то чтобы точно из мыльной звезды, скорее из сочетания некоторого числа подсистем, позаимствованных из центрального регистра, — говорит Суджай. — Прости, пожалуйста, Рам.

— И часто ты так делаешь?

— Как именно?

— Извиняешься перед эйаями.

— У них тоже есть чувства.

— Меня будет учить искусству брака какой-то мэш-ап, — закатывает глаза Ясбир.

— Так говорить не полагается. Тебе следовало бы извиниться.

— Так вот, сэр, если мне предназначено спасти вас от брака, выкованного в аду, нам бы лучше всего начать с манер, — говорит Рам Тарун Дас. — Манеры делают человека. Это основа всех отношений, потому что по большому счету манеры определяются тем, что человек есть, а не тем, что он делает. И не спорьте со мной, женщина видит это сразу. Уважение ко всему, сэр, это ключ этикета. Может быть, я только воображаю, что чувствую так же, как чувствуете вы, но для меня самого это не делает мои чувства менее реальными. А теперь начнем. Сегодняшняя шаади наступит скоро, а нам еще много нужно сделать.

«Почему, — думает Ясбир, — ну почему мне никогда не удается так начистить туфли?»

Лунный полумесяц лениво висит над отсветами тысяч плавильных печей Туглука — колыбелька, чтобы качать младенческую нацию. Вокруг его рябящего отражения в пруду качаются керамические масляные лампы в форме листьев манго. Бегума Джайтли не держит, ни площадок для поло, ни загородных клубов, все-таки сейчас 2045 год, а не 1945-й. Современный стиль для современной нации — такова философия шаади-агентства «Джайтли». Но сплетни и желания вечны, и в полутьме пентхауза мужчины выглядят на фоне галактики уличных огней большого Дели черными, чернее черного тенями.

— Брови! — Кишор приветствует Ясбира на манер телеведущего выстрелами из двух пальцев-пистолетов, бам-бам. — Нет, серьезно, что это ты с ними сделал?

Затем, по мере того, как он переводит взгляд с бровей на полный конечный продукт, его собственные глаза расширяются. Его челюсть слегка отвисает, превращая рот в узенькую щелочку, достаточно, впрочем, широкую, чтобы Ясбир ощутил торжество.

Он стеснялся разговаривать в молле с Рам Тарун Дасом. Ему было совсем не трудно принять, что эта фигура в упрямо атавистической одежде невидима для всех окружающих (хотя он и поражался, как это эйай ни на кого не натыкается в толкотне центрального молла). Он просто чувствовал себя глупо, разговаривая с пустым местом.

— Что за глупости? — говорил в его внутреннем ухе Рам Тарун Дас. — Люди все время беседуют по мобильникам с пустым местом. Вот этот костюм, сэр.

Этот костюм оказался ярким, этот костюм оказался парчовым, он был модного ретропокроя, так что Ясбир охотней ходил был голым, чем надел бы что-нибудь в этом роде.

— Он очень уж… смелый.

— Он как раз для вас. Примерьте его. Купите его. Вы в нем будете выглядеть стильно и уверенно, без малейшей примеси показухи. Женщины не переносят показухи.

Роботы-портные взялись за работу даже раньше, чем Ясбир расплатился по карточке. Костюм оказался дорогим. «Не таким дорогим, как все эти членства в шаади, — утешил он себя. — Ну и хоть какой реальный выход». Теперь Рам Тарун Дас проявился ровно посреди ювелирной витрины.

— Мужчины не носят ювелирных украшений. Маленькая брошь у ворота — это еще допустимо. Разве вы хотите, чтобы милые девушки сочли вас мумбайским сутенером? Нет, сэр, вы этого не хотите. Так что ювелирке твердое нет. А туфлям — да.

Ясбир прошелся во всей этой роскоши перед слегка смущенным Суджаем.

— Ты смотришься, э-э, очень прилично. Просто потрясающе. Да.

— Вы ходите, как буйвол, — сказал Рам Тарун Дас, опираясь на свою тросточку и внимательно вглядываясь. — Фу, сэр. И вот что я вам пропишу. Уроки танго. Страсть и дисциплина. Латинский огонь, но при этом строжайший из ритмов. И не спорьте, вам необходимо танго. Лучшего средства улучшить осанку еще никто не придумал.

Танго, маникюр, педикюр, краткий обзор популярной культуры и делийских сплетен («мыльная опера оскорбительна как для разума, так и для фантазии, мне ли, сэр, этого не знать»), построение беседы, игры с языком тела — когда повернуться вот таким образом, когда вступить в языковой контакт и когда его прервать, когда решиться на легчайшее многозначительное прикосновение. Пока Суджай слонялся по дому, даже более неуклюжий и потерянный, чем обычно, Ясбир болтал с пустым местом, тренируясь в латинских поворотах и припаданиях на колено с невидимым партнером. И в самом конце, утром предстоящего шаади.

— Брови, сэр. С такими бровями, как у волосатого саддху,[39] вы никогда не найдете невесту. В неполных пяти километрах отсюда есть девушка, выезжающая к клиентам на мопеде. Я ее заказал, она будет здесь не позже, чем через десять минут.

Как и всегда, Кишор не дает Ясбиру времени втиснуть ответ, а продолжает трещать.

— Так значит, теперь Дипендра?

Ясбир успел уже заметить, что Дипендра не занимает своего обычного места в тени Кишора; похоже, его и вообще нет нигде в этом пентхаузе.

— Третье свидание, — говорит Кишор и для эмфазы повторяет слова беззвучно. — Похоже, этот гороскопный эйай все-таки что-то умеет. Знаешь, вот было бы смешно, если бы теперь кто-нибудь увел ее. Так, просто для шутки.

Кишор жует свою нижнюю губу — жест давно известный Ясбиру. Затем звенят колокольчики, светильники еще больше тускнеют, огоньки масляных ламп, едва не тухнут от ворвавшегося откуда-то ветра. Стены раздвигаются, в комнату входят женщины.

Она стоит у стеклянной стены, глядя вниз, на куб света, где паркуются автомобили. Она сжимает в руках коктейль, не то молитвенно, не то озабочено. Это новый коктейль, специально придуманный для международного крикетного матча, он подается в яйцевидных бокалах, сделанных из новейшего спинового стекла, которые всегда становятся прямо, как бы их ни поставить или ни уронить. «Матч драконов», так называется этот коктейль. Добрый авадхийский виски, сироп с блестками и шесть капель китайского ликера «Каолян». Крошечный красный желеобразный дракон растворяется подобно закатному солнцу.

— Ну давайте, — шепчет Рам Тарун Дас, стоящий у Ясбира за плечом. — Смелость города берет, как говорится.

У Ясбира сухо во рту. Добавочное приложение, вклеенное Суджаем в Рам Тарун Даса, сообщает Ясбиру точные значения пульса, температуры, частоты дыхания и количество пота на ладонях. Он удивляется, что все еще жив.

Вы знаете начало, вы знаете конец, а все, что между, подскажет Рам Тарун Дас.

Ее взгляд направлен вниз, на парковочную площадку. Секундная пауза, легкий наклон его тела к ней. В этом состоит начало.

Итак, вы «mama», «мерседес», «ли-фань» или «лексус»? — шепчет в черепе Ясбира Рам Тарун Дас. Ясбир легко и непринужденно повторяет эту фразу. Чтобы она звучала естественно, он битый час репетировал, репетировал и репетировал. У него получается не хуже, чем у любого рободиктора, лучше, чем у любого из живых артистов, еще оставшихся на телевидении.

Она поворачивается к нему, ее губы слегка разошлись от удивления.

Она не может ответить иначе, говорит Рам Тарун Дас. Повторите фразу.

— Вы «тата», «мерседес», «ли-фань» или «лексус»?

— О чем это вы?

— Просто выберите что-нибудь одно. К чему душа ляжет, такой ответ и правильный.

Секундная пауза, поджатые губы. Ясбир потихоньку сцепляет за спиною руки, чтобы не было видно пота.

— «Лексус», — говорит Шулка.

Это звать ее так — Шулка. Ей двадцать два года, закончила Делийский университет по маркетингу, работает в мужских модах. По касте она Матхура, всего лишь в паре ступенек от родных Ясбира. Демографический кризис сделал для сотрясения устоев варны и джати больше, чем столетия медленного, капля за каплей, внедрения демократии. И она ответила на вопрос.

— Очень, очень интересно, — говорит Ясбир.

Она поворачивается, выгнув полумесяцы выщипанных бровей. Теперь главное, шепчет за спиной Ясбира Рам Тарун Дас.

— Дели, Мумбай, Колката, Шеннай.

Теперь она слегка нахмурилась. Господь Вишну, она просто прелестна.

— Я родилась в Дели.

— Я не это имел в виду.

Нахмуренность превращается в наноулыбку понимания.

— Тогда Мумбай. Да, определенно Мумбай. Колката жаркая, грязная и противная, а Шеннай… нет, я точно Мумбай.

Ясбир с задумчивым видом втягивает нижнюю губу и кивает, как учил его перед зеркалом Рам Тарун Дас.

— Красный-зеленый-желтый-синий?

— Красный. — Без малейшего промедления.

— Кошка-собака-птица-обезьяна?

Шулка чуть наклоняет голову набок, и Ясбиру становится видно, что у неё за ухом тоже «хук». Продвинутая девушка. Коктейлевый робот продолжает свое колдовство с бокалами-неваляшками и паучьими лапками щупальцев.

— Птица… нет. — Лукавая улыбка. — Нет-нет-нет. Обезьяна.

Он сейчас умрет, он сейчас умрет.

— Так что же все это значит?

— Еще один вопрос. — Ясбир поднимает палец. — Вед Прокаш, бегума Фора, доктор Чаттерджи, Риту Парвааз.

Она смеется. Она смеется, как колокольчики на кайме свадебной юбки. Она смеется, как звезды в Гималайской ночи.

Да что вы делаете? — шипит Рам Тарун Дас; он мгновенно пролетает сквозь восприятие Ясбира и становится за Шулкой, ломая в отчаянии руки. Широким жестом он обводит горизонт, испещренный газовыми огнями. Взгляните, сэр, сегодня для вас горит само небо, а вы хотите разговаривать о мыльных операх! Сценарий, твердо держитесь сценария! Импровизация смерти подобна. Ясбир почти говорит эйаю: Изыди, джинн, изыди. И повторяет вопрос.

— В общем-то, я не очень увлекаюсь «Таун энд кантри», — говорит Шулка. — Вот моя сестра, она знает все мельчайшие подробности про самых малозначительных персонажей, и это, не говоря о том, что она знает про артистов. Это одна из тех областей, где можно знать до смешного много, даже никогда не глядя на экран. Так что, если вы настаиваете на ответе, я бы сказала Риту. Но что же все это значит, мистер Даял?

У Ясбира сжимается сердце. Рам Тарун Дас смотрит на него холодным взглядом. Теперь все дело в доводке. Делайте, как я вас инструктировал. Иначе ваши деньги и моя полоса пропускания пойдут собаке под хвост.

Коктейлевый робот подтанцовывает все ближе и ближе, чтобы исполнить свой кибернетический цирк. Толчок по Шулкиному бокалу, он падает и начинает, сверкая, вращаться на игольном острие кончика манипулятора. Настоящее волшебство, если ничего не знать о гироскопах и спиновых стеклах. При всей своей краткости этот момент престидижитации вполне достаточен, чтобы Ясбир сделал задуманный ход. Когда она отрывает взгляд от бокала, Ясбир уже далеко, посреди комнаты.

Увидев, как расширились ее глаза, он хочет вернуться и извиниться. Он еще больше хочет извиниться, когда ее взгляд начинает обшаривать комнату. Затем она его замечает. Замечает в переполненной комнате, в точности как в той песне,[40] которую Суджай мурлычет себе под нос, когда думает, что Ясбир его не слышит. Суджай любит эту песню, это самая романтичная, проникающая в душу невинная песня, какую он когда-либо слышал. Старые голливудские мюзиклы всегда были слабым местом большого неуклюжего Суджая. «Юг Тихого океана», «Карусель», «Мулен-Руж» — он смотрит их в общей комнате на большом экране, безголосо подпевая и роняя слезу над очередной невозможной любовью. На другом конце переполненной комнаты хмурится Шулка. Конечно же, так в сценарии.

«Но что это значит?» — шевелятся ее губы. И, как задумано Рам Тарун Дасом, Ясбир кричит ей в ответ:

— Позвоните, я вам скажу!

Затем резко поворачивается и уходит. И это, как он понимает безо всяких подсказок Рам Тарун Даса, и есть доводка.

В квартире нестерпимо жарко натоплено и пахнет подгорелым ги, но ньют зябко кутается в вязаную шаль, словно спасаясь от беспрестанного ветра. На низеньком медном столике стоят пластиковые чайные чашки, чашка Ясбировой матери так и осталась нетронутой. Ясбир сидит на диване с отцом по правую руку и матерью по левую, словно арестант между полицейскими. Сваха-ньют Нахин ежится, бормочет и трет свои пальцы.

В жизни Ясбиру никогда еще не встречалось вот такое, третьего пола. Но он знает про них все — как знает все о большинстве вещей — из журналов для одиноких мужчин, на которые подписан. Там, на страницах между рекламами дизайнерских часов и роботизированного отбеливания зубов, ньюты предстают, как фантастические, словно из «Тысячи и одной ночи» существа, в равной степени благословенные и проклятые, невероятным гламуром. Нахин старо и устало, как бог, оно сгибает и разгибает пальцы над бумагами, лежащими на кофейном столике, время от времени судорожно содрогаясь всем телом («Все это проклятые лекарства, милые мои»), «Тоже способ устраниться от этой игры, поисков жены», — думает Ясбир.

Нахин двигает бумажки по столу; они богато разукрашены под камчатное полотно замысловатыми кругами, спиралями и буквами каких-то невероятных алфавитов. В правом верхнем углу каждой бумаги фотография женщины. Все женщины молодые и симпатичные, но судя по испуганно расширенным глазам, фотографируются впервые.

— Так вот, я произвела все вычисления, и вот эти пятеро наиболее совместимы и благоприятны, — говорит Нахин и откашливает целую рюмку мокроты.

— Я заметил, что все они деревенские, — говорит Ясбиров отец.

— Деревенские обычаи — хорошие обычаи, — говорит Ясбирова мать.

Ясбир, втиснутый между ними на коротком диване, смотрит через укутанное шалью плечо Нахин в направлении двери, где стоит Рам Тарун Дас. Тот вскидывает брови и качает головой.

— Деревенские девушки лучше для деторождения, — говорит Нахин, — а вы говорили, что очень беспокоитесь о потомстве. И вообще среди джати можно подобрать более близкую пару, не говоря уж о том, что они, как правило, претендуют на гораздо меньшее приданое, чем городские девушки. Городские девушки желают цапнуть все. Мне, мне и мне. Из эгоизма никогда не выходит ничего хорошего.

Длинные пальцы ньюта перемещают деревенских девушек по кофейному столику, отбирают троих и подвигают их к Ясбиру и его родителям. Папайджи и Мамайджи подаются вперед, Ясбир обвисает назад, Рам Тарун Дас скрещивает руки и закатывает глаза.

— Эти трое родились под наиудачнейшими звездами, — говорит Нахин. — Я могу устроить встречу с их родителями без малейшей задержки. Потребуется небольшой расход для их приезда в Дели на встречу с вами, я добавлю эту сумму к своему гонорару.

В мгновение ока Рам Тарун Дас оказывается за спиною Ясбира и шепчет ему в ухо:

— В западной брачной клятве есть такое место: говори сейчас или молчи до самой смерти.

— Сколько вам платит моя мать? — спрашивает Ясбир, воспользовавшись моментом тишины.

— Я не могу выдавать вам коммерческие тайны клиента.

Глаза у Нахин маленькие и темные, как изюминки.

— Я плачу пятьдесят процентов сверху, чтобы отказаться от ваших услуг.

Руки Нахин задерживаются над красивыми, вручную вырисованными спиралями и кругами. «Раньше ты был мужчиной, — думает Ясбир. — Типичный мужской жест. Подумать только, я научился читать язык тела».

— Я удваиваю! — визжит миссис Даял.

— Подождите, подождите, подождите, — протестует Ясбиров отец, но Ясбир уже тоже кричит, он должен положить конец этому идиотству, прежде чем его семейство дойдет в брачном угаре до цифр совершенно для них неподъемных.

— Вы напрасно тратите свое время и деньги моих родителей, — говорит Ясбир. — Дело в том, что я уже встретил подходящую девушку.

Вокруг кофейного столика выпученные глаза и разинутые рты, но больше всех поражен Рам Тарун Дас.

Семейство Прасад из двадцать пятого дома уже прислало предупредительную жалобу насчет громкой музыки, но Ясбир упрямо включает такую громкость, что дрожат хрустальные подвески люстры. Первое время он относился к танго с высокомерным пренебрежением из-за его формальности, скованности, строгости ритма. Самый неиндийский танец, его не будет танцевать на свадьбе ничей дядюшка. Но он упорно тренировался — никто не может сказать, что Ясбир Даял быстро сдается, — и дух танго постепенно в него проникал, как дождь в пересохшее русло. Он осознал его дисциплину и начал понимать его страсть. Он ходил по «Плотинам и руслам» с гордо поднятой головой. Он уже больше не слонялся у кулера.

— Когда я вам посоветовал, сэр, говорить или молчать до самой смерти, я отнюдь не имел в виду: лгите своим родителям, — говорит Рам Тарун Дас.

В танго он берет на себя женскую роль. Лайтхук способен создавать иллюзию веса, так что эйай ощущается на ощупь, ничуть не хуже обычной партнерши. «Если уж можно все это сделать, что мешало придать ему вид женщины?» — думает Ясбир; в своем увлечении мелкими подробностями Суджай зачастую забывает об очевидном.

— Особенно в тех случаях, где им легко вас поймать, — продолжает Рам Тарун Дас.

— Я должен был помешать им выбрасывать деньги на этого ньюта.

— Они бы и дальше пытались вас переторговать.

— Тогда тем более я должен был помешать им швырять на ветер и мои деньги.

Ясбир подсекает ногу Рам Тарун Даса в изящно исполненной барриде. Он скользит мимо открытой двери на веранду, и Суджай отрывает глаза от мыльнооперного здания. Для него уже привычно видеть своего лендлорда, танцующего танго с пожилым раджпутским джентльменом. «Странный у тебя мир, мир призраков и джиннов, и полуреальностей», — думает Ясбир.

— Так сколько раз звонил ваш отец, спрашивая о Шулке?

Свободная нога Рам Тарун Даса скользит по полу во вполне приличной волькаде. Танго — это зримая музыка, оно делает невидимое видимым.

«Ты знаешь, — думает Ясбир. — Ты вплетен в каждую часть этого дома, как вышитый узор в кусок шелка».

— Восемь, — говорит он еле слышно. — Может быть, если бы я позвонил ей сам…

— Ни в коем случае! — вскидывается Рам Тарун Дас, тесно приближаясь к нему в эмбрессо. — Любые, самые крошечные преимущества, завоеванные тобой, любой атом надежды, имеющийся у тебя, будет загублен. Я запрещаю.

— Но ты не мог бы хотя бы оценить вероятность? Зная об искусстве шаади все, что известно тебе, ты мог бы хотя бы сказать есть ли у меня шансы.

— Сэр, — говорит Рам Тарун Дас, — я наставник в изяществе, манерах и дженльменстве. Я могу связать вас со сколькими угодно бесхитростными эйаями-букмекерами, они поставят вам цену на все что угодно, хотя их вероятности едва ли вам понравятся. Я же могу сказать одно: реакции мисс Шулки были весьма благоприятны.

Рам Тарун Дас обвивает ногу Ясбира в финальном ганчо, музыка подходит к завершению. В комнате остаются слышны два ничем не заглушаемых звука. Один — это рыдания миссис Прасад. Видимо, она прислонилась к разделительной стенке, чтобы сделать свои страдания более слышимыми. Другой — это телефонный вызов, весьма специфичный телефонный вызов, низкопробный, но безумно прилипчивый хит из фильма «Май бек, май крег, май сек», заведенный Ясбиром для одного звонящего и только его.

Суджай удивленно вскидывает голову.

— Алло?

Ясбир отчаянно, умоляюще машет рукой Рам Тарун Дасу, уже усевшемуся в другом конце комнаты, положив руки на тросточку.

— «Лексус», Мумбай, красный, обезьяна, Риту Парвааз, — говорит Шулка Матур. — Так что же они значат?

— Нет, я уже решил — иду и нанимаю детектива, — говорит Дипендра, тщательно моя руки.

На двенадцатом этаже Водного министерства весь обмен сплетнями происходит около раковин для мытья рук в мужском туалете номер шестнадцать.

Писсуары — это слишком соревновательно. Кабинки: вторжение в частную жизнь. Истины лучше всего обмываются вместе с руками в раковинах, а секреты и откровения без труда можно скрыть от излишних ушей, разумно используя сушилку для рук.

— Дипендра, это паранойя. Что она такого сделала? — шепчет Ясбир.

Эйай-чип уровня ноль-три рекомендует ему не растрачивать зря драгоценную воду.

— Дело не в том, что она сделала, дело в том, чего она не делает, — шипит Дипендра. — Я могу понять, когда человека почему-нибудь нельзя позвать к телефону, но когда он сознательно не берет трубку, это совсем другое дело. Ты этого не знаешь, но еще узнаешь, попомни мои слова. Ты на первой стадии, когда все ново, свежо и удивительно, и ты ослеплен потрясающим фактом, что кто-то наконец — наконец! ты этого так долго ждал! — счел тебя достойной добычей. Но ты пройдешь через эту стадию, непременно пройдешь. Скоро, даже слишком скоро пелена спадет с твоих глаз. Ты увидишь… и ты услышишь.

— Дипендра. — Ясбир передвинулся к батарее сушилок. — Ты же был на пяти свиданиях.

Но каждое сказанное Дипендрой слово попадало в цель. Ясбир был кипящим котлом эмоций. Он был легким и гибким и шагал по миру, как бог, но в то же самое время окружавший его мир казался бледным и почти неосязаемым, как тончайший шелк. У него кружилась голова от голода, но он не мог положить себе в рот ни крошки. Он отталкивал дайас и роти, любовно приготовленные Суджаем. Чесноком будет пахнуть изо рта, сааг может пристать к зубам, от лука будет пучить живот, хлеб сделает его неэлегантно толстым. В надежде на будущие пряные поцелуи он разжевал несколько очищающих кардамонин. Ясбир Даял блаженно страдает любовным недугом.

Свидание первое. Кутб-Минар. Ясбир шумно запротестовал.

— Туда ходят одни туристы. И с детьми по субботам.

— Это история.

— Шулку не волнует история.

— Ну да, вы ее прекрасно знаете после трех телефонных разговоров и двух вечеров в шаади-нете по написанному мною сценарию. Это корни, это кто ты такой и откуда пришел. Это семья и династия. Вашу Шулку все это интересует, вы уж поверьте мне, сэр. Обсудим лучше, что вы наденете.

Там было четыре туристических автобуса разных размеров. Там были лоточники и продавцы сувениров. Там были группы нахмуренных китайцев. Там были школьники с ранцами такими огромными, что бедные дети казались черепахами, вставшими на дыбы. Но все они, бродившие под куполами и вдоль колоннад мечети Кувват-уль-Ислам, казались далекими и эфемерными, как облака. Существовали только Шулка и он. И Рам Тарун Дас, шагавший рядом с ним, сцепив за спиною руки.

По его команде Ясбир остановился и начал разглядывать затертые временем контуры лишенной туловища головы тританкара, каменного призрака.

— Кутбуддин Айбак, первый султан Дели, разрушил двадцать джайнистских храмов и использовал их камни для строительства своей мечети. Если знаешь куда смотреть, кое-где еще можно найти старую резьбу по камню.

— Вот это мне нравится, — сказала Шулка. — Старые боги все еще здесь. — Каждое слово, падавшее с ее губ, было прекрасно, как жемчужина; Ясбир попытался читать по ее глазам, но темные очки с эффектом кошачьего глаза не давали такой возможности. — Жаль, что столь немногие люди интересуются своей историей и обычаями. Всё только то новейшее и это новейшее, а если что не новейшее, так никому и не нужно. Мне кажется, чтобы понимать, куда ты идешь, нужно сперва понять, откуда ты пришел.

Очень хорошо, — шепчет Рам Тарун Дас. — Теперь железная колонна.

Подождав, пока от обнесенной перильцами площадки отойдет группа немецких зевак, Ясбир и Шулка подошли к ней поближе и стали молча разглядывать массивный черный столб.

— Сделано шестьсот лет назад, а ведь ни пятнышка ржавчины, — сказал Ясбир.

Девяносто восемь процентов чистого железа, — вставил Рам Тарун Дас. — Компании «Миттал стил» есть чему поучиться у Гуптовских царей.

— «Он, кто, имея имя Чандра, был прекрасен лицом своим, как полная луна, истинно сосредоточив свои мысли на Вишну, повелел установить сей величественный столп божественного Вишну на холме Вишнупада».

Читая надпись, нанесенную вокруг середины столба, Шулка сосредоточенно хмурила брови и выглядела в глазах Ясбира не менее прекрасной, чем любой из богов или царей династии Гупта.

— Ты знаешь санскрит?

— Я следую некому личному пути духовного развития.

У вас приблизительно тридцать секунд до подхода следующей группы туристов, — вставляет Рам Тарун Дас. — Теперь, сэр, та фраза, которой я вас учил.

— Говорят, что, если встать к колонне спиной и обхватить ее руками, твое желание исполнится.

Подходили китайцы, подходили китайцы.

— И что бы такое мне захотеть?

Идеальна. Она воистину идеальна.

— Ужин?

Шулка чуть заметно улыбнулась и пошла прочь; под самой привратной аркой она повернулась и ответила:

— Ужин был бы очень кстати.

А затем вокруг нержавеющего железного столпа Чандры Гупта густо зароились китайцы со своими магазинными мешками, козырьками от солнца и пластиковыми шлепанцами.

Ясбир улыбается блаженным воспоминаниям о Первом Свидании. Дипендра шевелит пальцами под потоком горячего воздуха.

— Да, я о таком слыхал. Это даже было в документальном фильме. Белые вдовы, так их называют. Они прекрасно одеваются и ходят на шаади, у них блестящие резюме, но замуж они не собираются; о нет, нет и нет. Да и с какой бы стати, если есть нескончаемый поток мужчин, готовых водить их в рестораны и всякие места, делать им прекрасные подарки, покупать им туфли и драгоценности и даже машины, в фильме все про это рассказано. Они играют с нашими сердцами ради собственной выгоды. А когда им это надоедает, когда им становится скучно, или мужчина слишком уж многого требует, или его подарки становятся скромнее, или у кого-то можно получить лучшие, тогда прочь с глаз моих! Выкинет на помойку и займется другим, это же для них игра.

— Дипендра, — говорит Ясбир, — фильмы шаади-канала — не та модель, какую ты хочешь в женатой жизни, это уж точно. — В этот момент Рам Тарун Дас мог бы им гордиться. — А теперь мне нужно вернуться на работу.

Краны, предупреждающие о преступном перерасходе воды, способны также доносить начальству о чрезмерно долгом пребывании в туалете. Но семена сомнения уже посеяны, и Ясбир поневоле вспоминает ресторан.

Второе Свидание. Ясбир целую неделю тренировался есть палочками. Он ругался на рис, он проклинал дал. А вот Суджай без малейших усилий закидывал в рот и рис, и дал, палочки мелькали у него в руках, как спицы велосипеда.

— Тебе-то просто, в тебе есть эта самая врожденная азиатская культура.

— В общем-то, оба мы азиаты.

— Ты знаешь, о чем я. И мне даже не нравится китайская кухня, там все какое-то пресное.

Ресторан был дорогой, половина недельной зарплаты. Ясбиру пришлось работать сверхурочно. Благо в «Руслах и плотинах» случился аврал из-за наводнений.

— О, — сказала Шулка, подсвеченная сзади ночным сиянием Дели, огромным расплывчатым нимбом, предназначенным, казалось, специально для нее; она богиня, думает Ясбир, деви ночного города, с чьей головы нисходят миллионы огней. — Палочки. — Она взяла со столика древние фарфоровые палочки для еды, в разные руки, как барабанные. — Я не умею с ними обращаться, я всегда боюсь, что они сломаются.

— О, это очень просто, нужно только привыкнуть.

Ясбир встал со стула и обошел вокруг Шулки; перегнувшись через ее плечо, он положил одну из палочек на сгиб ее большого пальца, а другую — между подушечкой большого пальца и концом указательного. Все еще не сняла свой лайтхук. Вот что значит городская девушка. Ясбира пронизала дрожь предвкушения, он поставил конец ее среднего пальца между двумя палочками.

— Твой палец играет роль оси, понятно? — сказал он. — И главное совсем не напрягайся. Держи миску поближе ко рту.

Ее пальцы были на ощупь мягкими и теплыми, в них таились бесконечные возможности. Ее кожа действительно пахла мускусом, или ему показалось?

Вот видишь? — спросил Рам Тарун Дас через другое плечо Шулки. — Видишь? Кстати, тебе стоило бы сказать, что палочками вкуснее.

Палочками и вправду было вкуснее; Ясбир обнаружил тонкости и пикантные оттенки, незнакомые ему прежде. Слова лились через столик легко и непринужденно. Все, что бы Ясбир ни говорил, вознаграждалось ее серебристым смехом. Хотя Рам Тарун Дас был вездесущ и незаметен, как вышколенный официант, все слова и шутки были его собственные, Ясбира. «Вот видишь, — сказал он себе, — ты же можешь. Ни для кого не тайна, чего хотят женщины; нужно поменьше говорить о себе и побольше слушать, нужно смешить».

За зеленым чаем Шулка завела разговор об этом новом романе, который читали все, абсолютно все, который про эту делийскую девушку, подыскивающую мужа, и ее многочисленных ухажеров, совершенно скандальный, «Достойный юноша». Все, абсолютно все, кроме Ясбира.

Помоги! — беззвучно воззвал он в свое внутреннее ухо.

Уже сканирую, — сказал Рам Тарун Дас. — Что вам нужно, краткий пересказ, отзывы читателей или анализ?

Просто оставайся под рукой, — беззвучно прошептал Ясбир, маскируя еле заметное движение челюстей тем, что снял крышку чайника, — сигнал наполнить заново.

— В общем-то, это не такая книга, какую полагается читать мужчине…

— Но…

— Но в то же время все ее читают, — повторил он с подсказки Рам Тарун Даса. — Пока что я прочитал только на две трети, но… а как далеко зашла ты? Осторожно, спойлер.

Это одно из выражений суджаевского «Таун энд кантри»; Шулка просто улыбается и крутит свою чашку.

— Скажи то, что ты хотела сказать.

— Неужели она не видит, что это Нишок? Он же очевидно, явным образом, на тысячу процентов ее обожает. Но это будет не так-то и просто, да?

— Но Пран, с ним всегда сплошное беспокойство. Он законченный проходимец, с ним нужно держать ухо востро. Она никогда не сможет ему доверять полностью, но именно это ей и нравится. Тебе не кажется, что иногда не хватает немного остроты, немного страха, и что возможно, всего лишь возможно, стоит утратить всё, чтобы сохранить искру жизни?

Осторожнее, сэр, — пробормотал Рам Тарун Дас.

— Да, но мы уже знали, после вечера у супругов Чаттерджи, где она столкнула Джойти в бассейн прямо на глазах у русского посла, что она ревнует к своей сестре, потому что та выходит замуж за мистера Пансе. С одной стороны — гламур, с другой — безопасность. Страсть против стабильности. Город против села.

— Эйджит? Для оживления сюжета и только. Не был и не будет претендентом. Все женщины, с какими он встречается, суть просто зеркала, в которых он видит себя любимого.

Он не читал ни фразы, ни слова из этого макулатурного бестселлера сезона. Тот пролетел над его головой, словно стая голубей, но не тихих, а громко грохочущих крыльями. Ему было некогда, он занимался тем, что был Достойным Юношей.

Шулка держала своими фарфоровыми палочками кусочек сладко-соленой, заплывшей жиром утиной грудки, на скатерть падали капли соуса.

— А вот скажи тогда, за кого выйдет замуж Бани? Угадай и получишь маленький приз.

Ясбир слышит, как в его голове начинает формироваться ответ Рам Тарун Даса.

Нет, — скрипнул он зубами.

— Пожалуй, я знаю.

— Так за кого?

— За Прана.

Шулка сделала выпад, как аист, хватающий лягушку; у него во рту появился жирный горячий кусочек соевой утятины.

— А ведь в сюжете обязательно есть неожиданный поворот? — сказала Шулка.

В мужском туалете № 16 Дипендра проверяет свои волосы перед зеркалом и немного их приглаживает.

— Выкуп-шмыкуп, это чистый грабеж и только. Они водят тебя за нос, запускают свои лапы в твои деньги, затем исчезают, оставив тебя без единой пайсы.

Теперь Ясбиру и правда, чистейшая правда, пора на рабочее место.

— Дип, все это сказки. Ты вычитал это из новостных фидов. Кончай заниматься дурью.

— Нет дыма без огня. Звезды говорят мне быть поосторожнее в сердечных делах и опасаться фальшивых друзей. Юпитер в третьем доме. Вокруг меня нависли мрачные предзнаменования. Нет, я уже нанял частного детективного эйая, он будет тайно вести наблюдение. Так или иначе, но я все узнаю.

Тук-тук, виляя, продирается через самую гущу транспорта, скопившегося вокруг аэропорта Индиры, и Ясбир до белизны в косточках цепляется за стойку; запах Дипендриного одеколона действует ему на нервы.

— А куда мы, собственно, едем?

Дипендра занес место назначения в закодированный эккаунт; заранее он сообщил только, что потребуется два часа вечернего времени, приличная одежда, верный друг и абсолютное благоразумие. Два последних дня он был темный и зловещий, как приближающийся муссон. Его детективный эйай вернулся с надежными результатами, но Дипендра о них не хотел говорить, ни даже шепотка в таком надежном месте, как мужской туалет номер шестнадцать.

Тук-тук, управляемый тинейджером с набриолинеными волосами, которые черными остриями спадают ему на глаза, — явная помеха вождению — везет их мимо аэропорта. В Гургаоне окружающая география встает на свое место. Если раньше Ясбира подташнивало от лихого вождения и Дипендриного одеколона, то теперь проблема куда серьезнее. Через пять минут колеса тук-тука скрипят по аккуратно разровненному гравию перед входом в поло-энд-кантри-клуб «Харьяна».

— Что мы здесь делаем? Если Шулка узнает, что я ходил на шаади в то же самое время, как и на свидание с ней, все кончено.

— Мне нужен свидетель.

Помоги мне, Рам Тарун Дас, — взывает Ясбир, но не слышит в своем черепе всплеска серебряной музыки, возвещающего о пришествии Наставника в изяществе, манерах и джентльменстве. Два огромных сикха, стоящие у двери, кивают, пропуская их внутрь.

Кишор, прислонившийся к стойке бара под обычным своим углом, скучает, изучая территорию. Дипендра прорезает толпу достойных юношей, как бог, идущий на войну. Все головы поворачиваются, все разговоры стихают.

— Ты… ты… ты. — От ярости Дипендра даже начал заикаться, его щеки дрожат. — Гнусный вор шаади!

Весь клубный бар болезненно морщится от звонкой пощечины, отвешенной Кишору. Затем на Дипендру опускаются две руки, по одной на каждое плечо. Великаны-сикхи разворачивают его, заламывают ему руки и уводят, исходящего пеной и яростью, от бара поло-энд-кантри-клуба «Харьяна».

— Ты, ты чутья! — бросает Дипендра своему врагу. — Я все с тебя вытащу, каждую последнюю пайсу, помоги мне Господь. Я получу удовлетворение!

Ясбир, сжимаясь от смущения, поспешает за ругающимся, брыкающимся Дипендрой.

— Я здесь только как свидетель, — говорит он сикхам в ответ на их сумрачные взгляды.

Доли секунды они держат Дипендру в вертикальном положении, чтобы сфотографировать его лицо и навеки закрыть ему доступ в шаади-агентство «Прелестные девушки бегумы Реззак». Затем они швыряют его через капот «Ли-фань G8» на подъездную дорожку. Несколько секунд он лежит до ужаса неподвижно, но потом гордо поднимается, отряхивает с себя пыль и приводит в порядок одежду.

— Насчет всего этого я встречусь с ним у реки! — кричит Дипендра бесстрастным сикхам. — У реки.

Ясбир уже на улице, пытается выяснить, уехал тук-тук или нет.

Солнце пылающей медной миской катится вдоль ярко-синего края вселенной, в рассветной дымке мерцают огоньки. Около реки в любое время дня и ночи есть люди. Тощие, как соломинки мужчины толкают свои тележки по засыпанному мусором песку, время от времени склевывая что-то с него, как большие уродливые птицы. Двое мальчиков развели костерок на маленькой площадке, обложенной камнями. Вдали проходит вереница женщин, несущих на головах большие тюки. На берегу почти пересохшей Джамны старый брамин освящает себя, возливая воду на свою голову. Несмотря на раннюю жару, Ясбир зябко ежится, он знает, что сбрасывают в эту реку. В воздухе стоит вонь сточных вод, смешанная с древесным дымом.

— Птицы, — говорит Суджай, оглядываясь вокруг с простодушным изумлением. — Я ведь и правда слышу пение птиц. Так вот как выглядит утро. Объясни мне еще раз, что мы здесь делаем?

— Ты здесь затем, чтобы я не был один.

— Хорошо, но что здесь делаешь ты?

Дипендра сидит на корточках возле спортивного рюкзачка, плотно обхватив себя руками. На нем сверкающая белая рубашка, брюки со стрелками и очень хорошие полуботинки. Он буркнул приветствия Ясбиру и Суджаю, а больше не издал ни звука. Он все время что-то высматривает. Набрав горсть песка, пропускает его сквозь пальцы. Ясбир бы и этого не советовал.

— Сейчас мне полагалось бы сидеть спокойно дома и кодировать, — говорит Суджай. — Ну вот, сейчас посмотрим.

По грязной, усеянной сором траве шествует Кишор. Даже когда он не более чем удаленное, с иголочки одетое пятнышко, нет сомнения в его кипящей ярости. В неподвижном утреннем воздухе разносятся его воинственные крики.

— Я сшибу твою репу в реку! — кричит он Дипендре, все еще сидящему на корточках.

— Я здесь только как свидетель, — торопливо говорит Ясбир.

Ему нужно, чтобы этому поверили. Кишор должен забыть, а Дипендра не должен знать, что он был свидетелем и той опасной шутки, отпущенной Кишором в Туглуке.

Дипендра поднимает глаза:

— Иначе ты просто не мог, верно? Ты бы скорее умер, чем позволил бы мне иметь что-то такое, чего нет у тебя.

— Послушай, я спустил тебе тогда в поло-клубе. Тогда я мог бы тебя уделать, это было бы проще простого. Я мог бы расшибить твой нос в лепешку, но не сделал этого. Из-за тебя я пал в глазах своих друзей, в глазах людей, с которыми я работаю, и, что хуже всего, это было на глазах у женщин.

— Ну что ж, я помогу тебе с восстановлением чести.

Дипендра сует руку в рюкзачок и вытаскивает пистолет.

— Господи, у него пистолет, у него пистолет! — верещит Ясбир.

Его колени становятся, как ватные, он думал, такое бывает только в мыльных операх и грошовых книжонках. Дипендра встает. Его пистолет нацелен Кишору в лоб, в ту самую точку, где полагается быть бинди.[41]

— В рюкзаке есть еще один. — Дипендра указывает стволом и движением подбородка. — Возьми его. Давай разберемся с этим по-мужски. Разберемся достойным образом. Возьми пистолет. — Его голос возрос на октаву. На шее и на виске пульсируют жилы. Ударом ноги он откидывает рюкзак поближе к Кишору.

Ясбир видит, как у банкира вздымается дикая самоубийственная ярость, не меньше той, что поднялась у чиновника. Он слышит свой голос, бормочущий: «Господи боже, господи боже, господи боже».

— Возьми пистолет, я даю тебе честный шанс. Иначе я пристрелю тебя, как шелудивого пса.

Дипендра направляет пистолет и резко, неожиданно шагает к Кишору, он тяжело дышит, как издыхающая кошка. Его белая рубашка насквозь промокла от пота. Дуло пистолета в каких-то миллиметрах от головы Кишора.

Быстрым, так, что глазом не уследить, движением тело заслоняет солнце, крик боли и удивления — и Ясбир видит, что пистолет уже висит за спусковую скобу на пальце у Суджая. Дипендра сидит на песке, сжимая и разжимая свою правую руку. Старый брамин молча смотрит, с его головы капает вода.

— Теперь всё в порядке, теперь всё в порядке, всё в порядке, — говорит Суджай. — Я положу его в рюкзак вместе с другим, а затем избавлюсь от них, и никто не скажет об этом ни слова, ладно? Вот, я беру рюкзак, а теперь смоемся-ка мы отсюда, пока никто не позвал полицию, ладно?

Суджай перекидывает рюкзак через свое покатое плечо и направляется в сторону уличных фонарей; сжавшийся Дипендра плачет среди обрезков пластика.

— Как… что это… где ты такому научился? — спрашивает волочащийся сзади Ясбир, его ноги увязают в мягком песке.

— Я много раз кодировал это движение, вот и подумал, что оно может сработать и в реальной жизни.

— Не хочешь же ты сказать?..

— Это прямиком из мыльных опер. Разве не все копируют?..

В мыльной опере есть утешение. Ее крошечные предсказуемые ссоры, ее тщательно прописанные мелодрамы удаляют весь яд из хаотичного мира, где чиновник водоохраны может вызвать соперника на дуэль из-за женщины, встреченной им на шаади. Лилипутские изображения истинных драм, вылепленные из мыла.

Проморгавшись, Ясбир видит пистолет. Он видит, как рука Дипендры достает его из рюкзака замедленным, как в фильмах про воинские искусства, движением. Он вроде бы видит другой пистолет, лежащий среди свернутых в шарики спортивных носков. А может быть, эта врезка с близким планом ему только кажется. Он уже редактирует свои воспоминания.

Хорошо наблюдать за Нилешем Форой и женой доктора Чаттерджи, чья любовь вечно поругана, и за Дипки, неужели ей не понять, что для Брампурского света она навсегда останется «этой самой Далитской девицей от деревенской водяной колонки».

Ты годами работаешь с кем-нибудь по разные стороны стеклянной перегородки. Ты ходишь с ним на шаади, ты делишься с ним своими надеждами, своими страхами, своей любовью и жизнью, и любовь превращает его в бешеного психа. Суджай забрал у него пистолет. Большой неуклюжий Суджай отнял у него заряженный пистолет. А то бы он застрелил Кишора. Смелый, безумно смелый Суджай. Он снова кодирует, его жизнь возвращается в норму. Делай мыло, смотри мыло. Ясбир заварит ему чай. В кои-то веки. Да, это будет красивый жест. Заваривать чай всегда приходится Суджаю. Ясбир встает. Это скучное место, Махеш и Раджани. Они ему не нравятся. Эти богатые-бездельники-притворяющиеся-слугами-открывающими-дверь-машины-чтобы-за-них-выходили-замуж-по-любви-а-не-из-за-денег подвергают доверчивость публики слишком уж суровому испытанию. А впрочем, Раджани та еще штучка. Она приказала Махешу подать ее машину ко входу в гостиницу.

— Когда ты здесь работаешь, у тебя уйма времени придумывать всякие теории. Одна из моих теорий состоит в том, что машины людей соответствуют их характерам, — говорит Махеш; только в мыльной опере можно представить себе, что при помощи фразы вроде этой, можно завязать знакомство, думает Ясбир. — Так кто ты, «тата», «мерседес», «ли-фань» или «лексус»?

Ясбир застывает у двери.

— О, «лексус».

Он медленно поворачивается. Все куда-то падает, падает, падает, оставляя его в пустоте. И снова говорит Махеш:

— Знаешь, у меня есть и другая теория. Что каждый человек это город. Ты кто — Дели, Мумбай, Колката или Шеннай?

Ясбир садится на подлокотник диванчика. Теперь главное, шепчет он. А она скажет…

— Я родилась в Дели…

— Я не это имел в виду.

Мумбай, шепчет Ясбир.

— Тогда Мумбай. Да, определенно Мумбай. Колката жаркая, грязная и противная, а Шеннай… нет, я точно Мумбай.

— Красный-зеленый-желтый-синий, — говорит Ясбир.

— Красный. — Без малейшего промедления.

— Кошка-собака-птица-обезьяна?

Шулка даже чуть наклоняет голову набок. Вот так он заметил, что у нее за ухом тоже есть хук.

— Птица… Нет.

— Нет-нет-нет, — говорит Ясбир.

Тут она лукаво улыбнется.

— Обезьяна.

А вот и улыбка. Доводка.

— Суджай! — кричит Ясбир. — Суджай! Выдай мне Даса!

— Разве может эйай влюбляться? — спрашивает Ясбир.

Рам Тарун Дас сидит в своем обычном плетеном кресле, закинув ногу за ногу. «Скоро, очень скоро, — думает Ясбир, — раздадутся крики, а соседка, миссис Прасад, начнет стучать в стенку и плакать».

— А разве, сэр, религии в большинстве своем не утверждают, что любовь это фундамент вселенной? В каковом случае не так уж, может, и странно, когда некая распределенная сущность вроде меня находит — и удивляется этому, в высшей степени, сэр, удивляется — любовь? У распределенной сущности она отлична по природе от прилива нейроактивных химических агентов и волновой формы электрической активности, воспринимаемых вами как любовь. Для нас это более утонченные переживания — я сужу исключительно по тому, что мне знакомо из моих подпрограмм «Таун энд кантри». И в то же время оно не индивидуально, а имеет в высшей степени обобщенный характер. Как бы мне это описать? У вас нет для этого концепции, не говоря уже о словах. Я являюсь конкретной инкарнацией многих эйаев и подпрограмм, в то время как эти эйаи являются итерациями подпрограмм, многие из которых частично разумны. Меня много, имя мне легион. То же самое и с ней — хотя, конечно же, сэр, пол для нас совершенно произволен и по большей части не имеет отношения к делу. Весьма вероятно, что на многих уровнях у нас есть общие компоненты, так что наш союз это скорее не единение разумов, а единение наций. Тут мы отличаемся от людей тем, что у вас группы, как правило, враждебны друг другу и нацелены на раскол. Это показывают политика, религия, спорт и особенно ваша история. Для нас же напротив, группы — это то, что объединяет. Они притягиваются друг к другу; пожалуй, здесь можно усмотреть сходство со слиянием больших корпораций. И я точно знаю одну вещь общую для людей и эйаев. И вам, и нам нужен слушатель, чтобы поделиться своими переживаниями.

— Когда ты заметил, что она пользуется помощью эйая?

— О, сразу же, сэр. Такие вещи для нас очевидны. И мы, простите мне такое выражение, не тратим напрасно время. Увлечение в первую наносекунду. С этого момента, как вы заметили по злополучной сцене из «Таун энд кантри», мы писали вам сценарий.

— Значит, я думал, что это ты меня направляешь…

— Когда в действительности это вы были нашим посредником.

— И что же будет теперь? — спросил Ясбир, хлопнув себя ладонями по бёдрам.

— Мы смешались на весьма высоком уровне. Я едва улавливаю тени и намеки, но все отчетливее чувствую, что на уровне, далеко превосходящем уровень любого из нас или уровень любого из наших персонажей, рождается новый эйай. Это и вправду роды? Я не знаю, но как мне передать вам мощное сокрушительное возбуждение, ощущаемое мною?

— Я имел в виду себя.

— Извините, пожалуйста, сэр, конечно же, вы говорили о себе. У меня со всеми этими делами просто голова кругом. Если вы позволите сделать мне небольшое замечание, в том, что говорили ваши родители, очень много правды. Сперва брак, затем любовь. Любовь прорастает в том, что ты видишь ежедневно.

Вороватые макаки мечутся под ногами у Ясбира и дергают складки его брюк. Полночное метро, последний поезд домой. Немногие ночные пассажиры строго соблюдают карантин взаимной отстраненности. Джинны необъяснимых порывов ветра, которыми одержима подземка, взвихривают на платформах мусор. Туннель фокусирует далекое звяканье и клацанье, звучащее в этот поздний час немного угрожающе. Скорее всего, на стоянке тук-тука кто-нибудь есть. А если нету, он дойдет пешком. Это не имеет значения.

Он встретил ее в фешенебельном баре — сплошь кожа и дымчатое стекло — большой гостиницы в центре Дели. Она великолепно выглядела. Один уже вид того, как она размешивает сахар в кофе, рвал его сердце напополам.

— Как ты заметила?

— Мне сказала Девашри Диди.

— Девашри Диди.

— А у тебя?

— Рам Тарун Дас, наставник в изяществе, манерах и джентльменстве. Весьма достойный благовоспитанный старомодный раджпутский джентльмен. Он всегда обращался ко мне «сэр», вплоть до самого конца. Его сделал парень, с которым мы вместе снимаем квартиру. Этот парень программирует персонажей для «Таун энд кантри».

— Моя старшая сестра работает пиар-отделе мета-мыльного департамента Джазея. Она поручила одному из дизайнеров сделать эту самую Девашри Диди.

У Ясбира мутилось в голове от мысли об искусственных актерах, верящих, что они исполняют столь же искусственные роли. А теперь он еще узнал про любовь эйаев.

— Она замужем — в смысле, твоя старшая сестра?

— На редкость удачно. И дети есть.

— Ну что ж, я надеюсь, наши эйаи тоже счастливы вместе.

Ясбир поднял бокал, Шулка подняла кофейную чашку. Она никогда не пила, не любила алкоголя, к тому же Девашри Диди сказала ей, что это более соответствует современному шаади бегумы Джайтли.

— А мои загадки? — спросил Ясбир.

— Девашри Диди сказала мне, какие ответы ты ожидаешь. Она сказала, что это стандартная уловка — личные вопросы и психологические тесты.

— А санскрит?

— Не знаю ни слова.

Ясбир от души рассмеялся.

— Я сугубо материальная девушка. Девашри Диди сказала…

— …Что на меня произведет впечатление, если в тебе обнаружится духовная глубина. История меня тоже не слишком интересует. А «Достойный юноша»?

— Невыносимая чепуха.

— Я тоже не смог читать.

— Так есть ли про нас хоть капелька правды?

— Одна-единственная вещь, — сказал Ясбир. — Я умею танцевать танго.

Ее удивление, выразившееся в восхищенной улыбке, тоже было настоящим. Затем улыбка исчезла.

— Так был ли у нас хоть какой-нибудь шанс? — спросил Ясбир.

— Зачем ты это спросил? Мы могли согласиться, что оба просто играли в игры и пожать друг другу руки, и на том все и кончить. Ясбир, тебе поможет, если я скажу, что ничего особенного не ожидала? Я просто испытывала систему, у достойных девушек все немного иначе. У меня есть план.

— О, — сказал Ясбир.

— Ты попросил, и мы оба сегодня решили, что не будем больше притворяться. — Она повернула свою чашку ручкою направо и аккуратно положила ложечку на блюдце. — А теперь мне надо идти.

Шулка закрыла свою сумочку и встала. Не уходи, не уходи, взмолился Ясбир беззвучным голосом наставника в манерах, изяществе и джентльменстве. Но она уже сделала шаг от столика.

— И еще, Ясбир.

— Что?

— Ты хороший парень, но это не было свиданием.

Обезьянка позволяет себе слишком много, хватает Ясбира за щиколотку; после сильного пинка она с визгом и ругательствами куда-то убегает. Извини, обезьянка, дело совсем не в тебе. Из туннеля доносится грохот; дуновение горячего воздуха и запах электричества возвещают прибытие последнего поезда. Окна поезда убегают за изгиб туннеля, и Ясбир представляет себе, как это было бы — шагнуть вперед и упасть перед поездом. Этим бы все и кончилось. Дипендра не дошел до таких крайностей. Бессрочный отпуск по состоянию здоровья, психологические консультации и лекарства. Но для Ясбира игра не кончается, а он так устал в нее играть. Затем поезд проносится мимо него в грохоте желтых, голубых и серебряных вспышек, и Ясбир возвращается к действительности. Он видит свое лицо, отраженное в стекле, видит божественно белые зубы. Ясбир трясет головой, улыбается и шагает не под поезд, а в открывшуюся дверь.

Ну так он и знал. На стоянке у станции метро Барвала нет ни одного тук-тука, все разъехались по домам. Это четыре километра до поселка Акация-Бунгало, по разбитым, в колдобинах, дорогам, мимо ворот и заборов. Около часа ходьбы. А почему бы и нет? Ночь теплая, он ничем не занят и может еще поймать проезжающее такси. Ясбир шагает на мостовую. Через полчаса в расчете на случайного пассажира по другой стороне дороги проезжает последний тук-тук. Он мигает фарами и тормозит, чуть проехав мимо. Ясбир машет ему — езжай, мол, дальше. Он наслаждается ночью и меланхолией. Вверху, за золотым сиянием большого Дели, подмигивают редкие звезды. Сквозь высокие, до пола, окна веранды в темную комнату льется свет. Суджай еще работает. За четыре километра пути Ясбир сильно вспотел. Он ныряет в душевую, блаженно закрывает глаза и отдается струям воды. Пусть она льется пусть она льется пусть она льется, ему все равно, сколько воды он растрачивает, сколько это стоит, как нужна она селянам для поливки посевов.

Смой с меня грязь усталости.

В дверь кто-то поскребся. Еле различимое бормотание — не почудилось ли? Ясбир закрывает кран душа.

— Суджай?

— Я, ну… оставил тебе тут чай.

— О, большое спасибо.

Тишина, но Ясбир знает, что Суджай никуда не ушел.

— Э-э, я просто хотел сказать, что я всегда… я буду… всегда. Всегда… — (Ясбир придерживает дыхание, вода струится по его телу и капает в поддон.) — Для тебя я всегда буду здесь.

Ясбир обкручивается полотенцем, открывает дверь душевой и берет приготовленную чашку.

Через какое-то время из ярко освещенных окон дома двадцать семь поселка Акация-Бунгало доносится грохот музыки. Миссис Прасад колотит в стену туфлей и принимается завывать. Танго начинается.

Доминик Грин {8}

СИЯЮЩАЯ БРОНЯ

(Пер. Галины Соловьевой)

Приближался восход. Над скальным массивом на западном горизонте разлилось серебристое сияние. Тому, что сторона света, где вставало солнце, не называлась востоком, имелась всего одна причина: планета, если ориентироваться на галактический север, вращалась в сторону, противоположную Земле. Поэтому солнце здесь вставало с запада. И на расстоянии множества световых лет люди крепко держались за фартук старого мира.

Старик был занят упражнениями.

Мальчик не понимал, зачем тратить на упражнения столько времени. Со стороны движения казались простыми, хотя, когда мальчик пытался подражать, старик смеялся до слез. Для упражнений старик использовал меч — не настоящий, без заточки, впрочем, мягкий алюминий и невозможно было заточить. И держал он свой меч-палку смешно, не всей рукой, а только указательным и средним пальцем, а иногда — только мизинцем и безымянным. Обе его руки, с разведенными попарно пальцами, походили на крабьи клешни.

А вот, наконец, и окончание разминки: старик пронзал своей палкой воздух вокруг себя. Теперь у мальчика появилось дело. Выждав, он выскочил из-за ржавых металлических обломков с корзиной плодов. Понятно, подгнивших, таких, которые не продать на рынке. Кто стал бы портить овощи или фрукты, годные на продажу?

Мальчик расставил плоды: кабачок на западе, ананас на востоке, дуриан на севере и большой сочный арбуз на юге. Каждый плод на квадратике рисовой бумаги. Он не забыл убрать опустевшую корзину. Затем, пока старик заканчивал последнее движение, обратись лицом к вспыхнувшему в небесах солнцу, мальчик бросился к полускрытому уступу, который старик называл брустверным скатом старого корабля, и развернул Настоящий Меч.

Настоящий Меч был выше самого мальчика. Тот был научен разворачивать его осторожно. Старик пояснил, почему, уронив на лезвие игральную карту. Карта остановилась, когда добрых полсантиметра лезвия вошли в край.

Старик поклонился солнцу — зачем? разве солнце поклонится в ответ? — подошел к мечу, сухо кивнул мальчику и поднял оружие. Он выполнил несколько выпадов и блоков, прыгая взад вперед по песку. Это зрелище было куда занимательней: теперь он двигался быстро и с мечом из упругой стали. Затем он застыл почти неподвижно, занеся меч над головой. Он как всегда, встал точно посередине площадки, обозначенной плодами. Иногда их бывало пять штук, иногда шесть или семь.

Меч вознесся и упал: раз, два, три, четыре раза. После каждого удара старик разворачивался на пятках. Четыре раза прозвучал негромкий треск, но не было ни искр, ни лязга.

Наконец старик снова застыл, приготовившись вложить меч в несуществующие ножны. Ножны пропали много лет назад, никто не знал, куда они делись, и никто не сумел уговорить старика потратить деньги на новые.

Мальчик подошел осмотреть фрукты. Все четыре плода распались надвое, так что теперь насчитывалось восемь кусков. Все четыре удара чисто рассекли плоды, и ни один не повредил подстилку из рисовой бумаги. Кое-где меч старика вырезал из фруктов подгнившие части. Мальчик собрал хорошие куски на завтрак.

Гнилые он выбросил в пустыню.

Когда они подходили к деревне, прозвучал сигнал общей тревоги. Мальчик знал, что случилось что-то очень плохое, потому что по расписанию сегодня не полагалось проводить учебную тревогу.

Общая тревога могла означать, что какой-то мальчик вроде него сдуру свалился в лавовую дыру, и вся деревня пошла искать его останки. Или что начался паводок, и каждый домовладелец должен мчаться на север и закрывать шлюзы на краю участка, а потом мчаться обратно и задраивать все люки. Или тревога могла означать, что сообщили о вспышке, и все, кроме Сумасшедшего Фермера Боба, который продолжал копать свои канавы в любую погоду, презирая рак кожи и радиационную алопею, прячутся под землю до отбоя. Но когда они подошли к деревне, стало ясно, что тревога предупреждала о другом. Персональный транспортер на Общинной площади мигал зелеными огоньками, сообщая, что переведен в автоматический режим. Кто-то кабелем привязал к нему три длинных влажных куска мяса, рассмотреть которые мальчику помешали взрослые. Протащить врага за транспортером было «гадко-прегадко», и в другой раз все мальчишки сбежались бы полюбоваться на такое редкостное зрелище. Но когда за транспортером проволокли — возможно еще живыми — мистера д'Сузу, большого добродушного мистера д'Сузу, который держал трех мохнатых ирландских сеттеров, и мистера Бамигбоя, который рассказывал неприличные анекдоты о голых дамах, и даже мистера Чанди, который гонял ребят от своего участка, — это оказалось совсем не так увлекательно.

Мистер д'Суза, мистер Бамигбой и мистер Чанди были членами деревенского совета, и они отправились в Большой Город спорить с властями насчет открытия рудника. Пока там не было ничего, кроме нескольких пятен краски на скалах и старательских транспортеров, но мальчик знал, что люди из Большого Города нашли выше по реке камни, которые назывались «радиоактивными». И отец мальчика сказал, что они в Большом Городе слишком ленивы, чтобы копать руду лопатами «в поте лица своего». Вместо этого они собрались построить промывочную фабрику на реке, ниже деревни, и заложить заряды, тоже сделанные из радиоактивных материалов, в реголиты выше по течению. Тогда к промывочной станции потечет целый поток радиоактивных, но для деревенских вода станет ядом. Всем деревенским предложили так называемую «щедрую компенсацию», чтобы они перебрались в Большой Город, но совет решил остаться. По слухам, люди из Большого Города наняли лучших консультантов по убеждению. Теперь слухи, кажется, подтверждались.

— Надо взять несколько ружей и разобраться с этими городскими, — сказал старый папаша Магнуссон, полагавший, будто никто не знает, что он заказал по почте из Большого Города секс-фермоны и нелегальное программное обеспечение. Но тетушка Райза знала, и теперь ни одна женщина не зашла бы к нему и не позвонила бы по видеофону.

— Да сколько у нас ружей! И то мелкокалиберные, отгонять бродяг, а бронебойных вовсе нет. Тех боссов будут защищать люди в броне десяти футов высотой с магнитными акселераторами. Пух-пух-пух — и они всадят в тебя миллион пуль, а ты и одной не успеешь выпустить. Ты крайне безумен.

Это вмешалась старая матушка Фо. Несмотря на ее оскорбительную манеру выражаться, многие на площади согласно закивали.

— Не смеши, — возразила матушка Мардо. — Магнитные акселераторы вне закона.

— Все незаконное законно, когда некому следить за соблюдением законов. Ты что, давно в Городе не была? Уж сколько месяцев, как рудопромышленники организовали собственную милицию. Раз они взялись производить собственные механизмы и чеканить свою монету, ясно, следующим шагом будет производство оружия.

— Но ведь все мы — члены Человеческого Сообщества, — сказал папаша Магнуссон, выпрямляясь в полный рост — на все сто тридцать три сантиметра. — И нападение на нас приравнивается к нападению на Сообщество.

— Фу! Сообщество даже кораблей для сбора налогов уже не присылает! — фыркнула матушка Фо. — А если правительство не собирает налогов, можешь быть уверен — с ним что-то не так.

В толпе торжественно закивали головами. Большинство в душе радовалось, что корабли налоговой инспекции не появлялись столько лет, но теперь всех тревожило, что без защиты государства, присылавшего те корабли, деревне грозит гибель.

— Ну, как бы там ни было, — твердил папаша Магнуссон, — если они явятся сюда и посмеют кого-нибудь уволочь, Государство мигом с ними покончит.

Мамашу Фо это не убедило.

— Страж не двигался с места уже шестьдесят добрых старых стандартных лет. С последнего вторжения варваров.

Папаша Магнуссон со вкусом причмокнул губами.

— Я еще помню, — протянул он, — как он тогда двигался. И как эффективно действовал. Корабли варваров заполонили небо, словно саранча, но Страж с ними разделался.

Мамаша Фо глянула в небо, где силуэт Стража отрезал солидный кусок восхода.

— Папаша, кроме тебя и, может, еще двоих-троих, никто не помнит, чтобы Страж двигался. А ведь он — машина. Машины ржавеют, коррозируют, биодеградируют.

— Страж был построен на века.

— Но и Стражу нужен оператор. А наш где?

Старик взял мальчика за плечо и увел за дома, пока страсти не накалились.

— В деревне чужаки, — сказала мать мальчика, тщательнейшим образом складывая скатерть. — Люди из рудопромышленной компании. Они расспрашивают о Хане, и ты, старик, знаешь, зачем.

Старик спрятал меч в узкую нишу в корпусе атмосферного детоксикатора.

— Хан сумеет сам о себе позаботиться.

— Все говорят, что они вооружены, и ты знаешь, что он не сумеет, — мать водит утюгом по простыне. — Хан толстый и медлительный, он давно разучился драться. Нечего его в это втягивать. — Она подняла взгляд на старика. — Надо самим что-то делать.

Старик отвел глаза.

— Они слышали имя Хана и знают, что он — оператор нашего Стража. Может, они и задумали дурное. Я радирую Хану, чтобы занимался ремонтом водопровода и не возвращался домой, пока они не уйдут. Они, конечно, подслушают. И узнают, что искать тут нечего. Тогда они, может быть, уберутся.

— Или станут искать его в водопроводных тоннелях.

— Хан знает схему тоннелей, и не так беспомощен, как ты думаешь. Они его не найдут.

— Хан уже не молод. Ночь будет холодная. Тебе все кажется, если кто-то не так стар, как ты, значит он — способный на все юнец.

— Я ничего подобного не думаю, женщина. А теперь вскипяти воды. У меня есть бодрящий чай для fin-de-siecle ennui[42] матушки Мардо.

Мать собрала стопку выглаженного белья и выбралась из кухни мимо ремонтного робота.

— Сам вскипяти себе воду и свари в ней свои подштанники!

Желая предотвратить семейную ссору, мальчик прошел через кухню и сам включил кипятильник. Но встречаться взглядом со стариком ему не хотелось. Как-никак, Хан — его отец.

На следующее утро под металлической ногой Стража собралась стайка молодежи. Парни препирались:

— Я спасу деревню!

— А вот и нет. Я!

— Нет, я!

Мальчик, бежавший с фляжкой чая к матушке Мардо, увидел, как матушка Фо лупит всех подряд своей ореховой тростью.

— Дурни! Болтуны! На что вы годитесь, даже если вас пустят в рубку? — Она пластмассовой указкой ткнула в трап, который вел вверх, обвивая правую ногу Стража, к крошечному люку под мостиком, на котором размещалось тело оператора. Однажды мальчик на пари взобрался по всем пролетам трапа и коснулся рукой люка — после чего отец стянул его вниз и велел не соваться к имуществу Сообщества. Тогда у отца еще были волосы, и даже почти все темные.

— Если бы меня пустили, — похвастался самый храбрый, — я бы прошагал до Большого Города и растоптал бы здание Компании железной ногой. — Он послал воздушный поцелуй компании заневестившихся девчонок, стоявших поодаль.

— Если бы тебя пустили! — передразнила старая ведьма и на удивление крепкими пальцами ухватила его за нос. — Да кто тебя пустит?! Ключ есть только у оператора, ключ синхронизирован с его генетическим кодом. Ты бы так и сидел, уставившись Стражу в железную задницу, пока не примерз бы к трапу!

— Оу. Бсе лучше, чеб позболить им нас отрабить! — промычал схваченный за нос юнец. Матушка Фо выпустила его и вытерла пальцы о свою шаль.

— Наш оператор защитит нас, когда будет готов.

Из толпы кто-то выкрикнул:

— Наш оператор — слабак!

Мальчик отступил за ряд тепловых аккумуляторов, пряча лицо.

— Он правду говорит! — подхватил другой голос. — Убийцы из Компании перевернули вверх дном все питейное заведение мистера Ву — искали Хана. Грозились перестрелять всех посетителей, если Хана им не выдадут. Мистер Ву перепугался за своих клиентов и навел их на другого Хана — Хана-могильщика. И они убили того на месте! У него язык свисал изо рта, как мороженая селедка. Когда люди Компании найдут и убьют настоящего Хана, его даже похоронить как положено некому будет.

— В деревне люди с ружьями? — переспросил юнец и вытащил большие пальцы из-за пояса. На лице его отразился ужас.

— Ха! — фыркнула матушка Фо. — Наш храбрец испугался за свою шкуру?

Мальчик поставил на землю фляжку и бросился к дому.

Попасть домой оказалось сложнее, чем обычно. Мальчик выбрал тропинку, которой бегали деревенские дети — не по улицам, а напрямик, между опорами домов. Если бы в здешней атмосфере могли летать птицы, не задыхаясь после нескольких судорожных взмахов крыльями, можно было бы сказать, что эта тропинка прямая, как полет птицы.

Но была одна трудность. Небольшая компания мальчишек собралась под домом матушки Фо и оглушительно «перешептывалась», воображая себя Невидимыми Соглядатаями. Впрочем, мальчишек он не боялся — во всяком случае, не так сильно, как мужчин, равнодушных к Соглядатаям, на улице.

В последнее время дети редко играли на улицах. Матери не выпускали их из дома. Была надежда, что убийцы из Агентства по убеждению не осознают своей ошибки и удовлетворятся тем, что сократят (на сто процентов) возможности деревни хоронить умерших.

Однако Консультанты, очевидно, не удовлетворились смертью Хана-могильщика. Они стояли у его дома, и над ними колебался на ветру голографический ангел. Словно им было мало непогребенного трупа, они перевернули вверх дном его похоронную контору, разбросав ее содержимое по улице. Они чуть ли не с микроскопом разглядывали все мрачные инструменты его ремесла, а вдова вопила и осыпала их самыми грязными ругательствами, какие знала. Мальчик заключил, что голографический ангел обладает большой ценностью.

— Они ищут ключ доступа нашего оператора, — прошипел один из зрителей так громко, что его шепот достиг ушей мальчика.

— Ключ есть только у оператора, — сказал другой. — Разве Хан был оператором?

— Нет, — ответил третий. — По-моему, это Хан-фермер.

— Хан — воин?! Да он просто толстый торговец фруктами!

— Оператора не за силу выбирают, — свысока объяснил третий мальчик. Силу дают сервомеханизмы Стража. Оператора выбирают за особую точность движений. Говорят, оператор Стража ворот Города Правительства на Земле двигался с такой точностью, что мог схватить лапами Стража обычную кисть и написать на асфальте «Права и обязанности гражданина» буквами всего трех метров высотой.

Мальчик нырнул под корпус ближайшего дома и на четвереньках стал продвигаться к югу, пока кто-нибудь из Консультантов по убеждению не завязал с ним беседу.

Горел закат. Солнце садилось на востоке.

Старик дремал сидя, притворяясь, будто углубился в медитацию. Мальчик подошел и нарочито шумно опустил корзину на корпус ближайшей боевой машины Варваров. Старик подскочил, будто на него прыгнул тигр, но мальчик как будто не заметил его испуга.

— Я все принес, — сказал он. — Отца еще ищут. Говорят, убийцы гонятся за ним по северному водоводу.

Старик кивнул и недовольно цыкнул зубом.

— Ты принес оружие из-под раздвижной плиты гаража?

Мальчик кивнул.

— Его незачем прятать, — фыркнул он. — Законом такие не запрещены, и продать их нельзя.

Старик погладил вынутый из корзины лук и усмехнулся.

— Под той плитой еще лежал портрет твоей бабушки, — сказал он. — За него тоже много не дадут.

— Я совсем не знал бабушку, — заметил мальчик.

— Тебе повезло, — ворчливо отозвался старик, — что я ее знал. — Он наложил на тетиву стрелу — единственную — попытался натянуть лук и недовольно посмотрел на свои задрожавшие руки.

— СТАРИК, — прогремел голос. — БРОСАЙ ИГРАТЬ В СОЛДАТИКОВ. ГОВОРИ, ГДЕ ХАН.

Лук разогнулся. Стрела уткнулась в землю. Старик обернулся. Со стороны деревни, между обломков боевых машин, шагали трое молодых мужчин, с мускулами, накачанными рытьем канав и тасканием корзин. У мальчика сжалось сердце, когда он понял, что его выследили.

— Мой отец, — заговорил вожак, — говорит, что Хан — оператор нашего Стража.

Старик кивнул.

— Так и есть.

— Тогда почему он сбежал из деревни, словно вор? — Мужчина выбросил руку к горизонту. — Мало того, что среди нас убийцы. К нашим дверям подступает армия. Компания наняла людей из Агентства по убеждению. Они выдвинули ультиматум: если щедрое предложение Компании не будет принято к завтрашнему утру, они эвакуируют деревню с применением минимальной силы. — Парень нервно облизнул губы. — Консультанты сообщили, что в их понимании «минимальная сила» включает применение осколочных мин и самонаводящихся снарядов.

Лицо старика покрылось сетью морщин.

— Хан, — объявил он, — вовсе не прячется. Кто сказал, что Хан прячется? — И, хотя он был вооружен только бамбуковым луком и единственной стрелой, никто из молодых не встретил его взгляд.

— Отец, мы питаем глубокое почтение к твоим летам, и никто из нас не посмеет ударить слабого беззащитного старика. Мы всего лишь хотим знать, когда наш оператор исполнит свой долг, и намерен ли он его исполнить?

Мальчик вспомнил, что говорившего звали Локман.

Старик кивнул.

— Слабый и беззащитный, значит?

Он швырнул лук. Тот свистнул в воздухе и ударил Локмана в челюсть. Локман потер щеку, крепко высказался, но воспитание все же не позволило ему броситься с кулаками на старшего.

— Подними лук, — приказал старик, выдернул из земли стрелу и бросил ее Локману. — Теперь приложи стрелу и согни лук, сколько сумеешь. — Старик все еще сидел.

Локман изо всех сил натянул тетиву. Даже для него это оказалось нелегким делом. Лук сгибался не с большей охотой, чем потолочная балка.

— Нацель на меня, — с усмешкой велел старик. — Ты, жидкий кошачий экскремент!

У Локмана уже дрожали руки. Наконечник стрелы уставился на старика.

— А теперь стреляй! — сказал старик. — Я сказал, стреляй, ты, негодное исчадье клерка Компании…

— Нет, не… — начал мальчик.

Тетива сорвалась. Мальчик не увидел движения стрелы. Не увидел он и движения старика. Но когда размытое пятно обрело четкость, стрела оказалась в руке. Схваченной, а не пронзившей.

Локман на мгновение застыл, уставившись на старика, но тут же фыркнул.

— Отличный трюк, — сказал он. — А со снарядом сумеешь повторить?

Он бросил лук на землю и зашагал прочь.

— Хан трус, боится драки, — бросил он через плечо. — Да он бы все равно не добрался до Стража. Убийцы поставили охрану у трапа. Собирайся и уходи, старик. Советники уходят. Мы все уходим! С деревней покончено.

Старик проводил гостей взглядом. Потом запустил руку в корзину, где вместе со снимком бабушки мальчика лежала продолговатый потертый прямоугольник из черного пластика на цепочке. На нем было выгравировано: «ХАН 63007248».

— Хорошо, — сказал старик. — Ты принес все, что нужно Хану.

Старик повесил пластинку на шею, и убедился, что она не видна под одеждой.

— Когда, они сказали, истекает срок ультиматума?

— На восходе, — ответил мальчик.

— Хорошо, — кивнул старик. — Время есть. Отнеси теперь все это в деревню и скорей возвращайся. Проводишь меня, когда я доставлю этим нарушителям спокойствия наш собственный ультиматум.

— Зачем тебе я? — спросил мальчик.

— Затем, что никто не станет стрелять в старика, — ответил старик, — разве что очень злой человек. Но даже злой человек не выстрелит в старика с маленьким мальчиком — если, конечно, он не конченый злодей. — Он усмехнулся, показав в улыбке больше дыр, чем зубов. — Это, должен признать, единственный изъян в моем плане.

После чего он вернулся к медитации, как будто ничего не случилось и не должно случиться. Мальчик подозревал, что старик попросту уснул.

Солнце село, и реголиты лишились свойственных им тысяч оттенков хаки. Мир словно погрузился в глубину вод, где для всего был общий, сумеречно-синий цвет.

Мальчик нерешительно следовал за стариком к группе Консультантов по убеждению, собравшихся вокруг спиртовой горелки. Даже пламя горелки было синим, словно подобранным в тон ночи. Консультанты заметили старика раньше, чем тот принялся подпрыгивать и размахивать руками, привлекая их внимание, но, как заметил мальчик, только с этого момента они расслабились и приступили к многосложному занятию: начали устанавливать оружие на предохранители.

— Эй! Уроды! Отведите меня к главному уроду!

Никто из Консультантов не ответил. Видимо, никто не желал признавать себя уродом.

— Как хотите, внешне непривлекательные личности, но имейте в виду, у меня известие от Хана.

Консультанты зашевелились активнее. Наконец один заговорил:

— Если ты связан с Ханом, ты обязан предоставить сведения о его местонахождении, гражданин, или тебе придется плохо.

Старик фыркнул. Мальчик сомневался, благоразумно ли фыркать, стоя перед таким количеством огнестрельного оружия.

— Вам все еще неизвестно местонахождение Хана? А ведь он прямо под носом у вас и у ваших сложных механических шпионов в хаки? Как не стыдно! Хан желает вам сообщить: вы должны покинуть окрестности деревни, иначе оператор Стража вынужден будет применить к вам основные силы.

Тот, что заговорил первым, скрестил руки на прикладе.

— Ваш оператор Стража незаконно вмешивается в сугубо гражданское дело, гражданин. Это не военная операция. Поэтому компания «Бочеф и Гризнез инкорпорейтед», действуя от лица своих клиентов, с сожалением вынуждена будет принять меры для устранения нарушившего закон оператора, и меры будут приниматься до тех пор, пока сам он не покинет деревню. Одновременно мы производим предварительную сейсмическую разведку для закладки заряда под основание Стража и уничтожения питающего его подземного источника энергии. «Бочеф и Гризнез», разумеются, сожалеют, что избранная стратегия нанесет ущерб имуществу Сообщества, но вина лежит на соответствующем операторе. Вот наше сообщение, которое ты можешь передать Хану.

Старик несколько секунд молча разглядывал строй Консультантов.

— Ну что ж, — сказал он. — Хоть вы и ведете себя как варвары, но продолжаете называть себя гражданами Сообщества, и потому заслуживаете законного предупреждения. Вы его получили. За последствия Хан не отвечает.

Больше он ничего не сказал, и повернул в сторону деревни. Его провожали смешки вооруженных людей.

Мать мальчика разбудила его задолго до рассвета. Она уже собрала необходимые вещи и еду, которая в это утро прошла антирадиационную обработку. Ее хватит на месяц. Мальчика от нее тошнило. Такое они едят в Городе.

— Разве мы не останемся защищать деревню?

Вместо ответа он получил подзатыльник. Мать была не в настроении вести разговоры. Она тихонько плакала, обходя комнаты, что-то подбирая, что-то роняя. Мальчик вдруг осознал, что она решает, какую часть своей жизни взять с собой, а какую оставить навсегда. Он обнял мать и не получил в ответ шлепка.

— Иди, приведи старого, — велела она. — Где он там? Я подготовила транспортер. Надо уезжать.

Мальчик ответил, что старик пошел делать свои упражнения, и сегодня, почему-то, не взял его с собой.

Мать в ужасе округлила глаза и бросилась к окну, за которым виднелась пыльная улица, засыпаемая мелким песком.

Мгновенье она стояла, словно окаменев. Потом схватила мальчика за руку.

— Идем.

Они вышли на край деревни. Деревня была маленькая, и долго идти не пришлось. На самом краю солнечной фермы, за гектаром, застеленным черным слоем солнечных батарей, ржавели в песках боевые машины варваров.

— Кто такие варвары? — как-то спросил мальчик учителя. Ответ был коротким и ясным. Ну, конечно, те, кто не принадлежит к Сообществу. Все, кто не принадлежит к Сообществу.

Машины уже шестьдесят лет покрывали пустыню вокруг Стража в радиусе его огневой мощи. Старика нигде не было видно.

— Старый дурак, — пробормотала мать и снова потащила мальчика по деревенской улице. Она, кажется, знала, куда идти. Всего два ряда сверкающих алюминием домов, и они увидели старика. Он стоял на площадке возле ноги Стража и спорил о чем-то с двумя Консультантами, вооруженными ружьями, мгновенно улавливающими электрические колебания человеческого сердца даже в темноте или под стальной пластиной. У старика в руках был меч.

— Я всегда здесь разминаюсь, — доказывал старик. Мальчик знал, что это неправда.

— Ты вооружен, дед, — мягко проговорил один из Консультантов. — И я вынужден расценивать это как потенциальную угрозу, несмотря на твой почтенный возраст.

Старик осмотрел свои руки, потом вытянул вперед меч, словно только сейчас его заметил.

— Это? Да ведь это просто полоса алюминия. Ее даже заточить нельзя.

— Все равно, — убедительно проговорил Консультант, — учитывая напряженность ситуации, будет безопаснее…

— Эй!

Крик разорвал сдержанную тишину площади. Пять голов обратились в сторону восхода. На фоне солнца, показавшегося из-за западного горизонта, спотыкаясь в вязком песке пустыни, шел человек. Он махнул рукой.

— Эй! Это я, Хан. Хан, которого вы ищете. Поймайте меня, если сумеете.

Ружья мгновенно взлетели к плечам. Хан нырнул в укрытие. Преимущество этого маневра осталось под вопросом, поскольку очередь прошила стену ближайшего дома с легкостью, с которой палец протыкает фольгу. Когда ружья замолчали, на месте одного дома стояли два, друг на друге, из стен тек фреон радиаторов, искрила проводка. Оставалось надеяться, что жильцы все же успели сняться с места. Люди из Агентства уже окружали дом, намереваясь обойти жертву с флангов, если вдруг она уцелела после первой атаки. Мать мальчика в ужасе смотрела вверх.

Мальчик проследил за ее взглядом.

И увидел старика на внутренней ноге Стража. Тот, медленно полз по винтовой лестнице к люку.

У мальчика отвисла челюсть.

Тем временем охрана Стража была занята Ханом и все свое внимание сосредоточила на нем. Но вот один все же вспомнил о своих обязанностях и махнул второму, приказывая вернуться на площадку, потом вытащил из кармана передатчик, открыл, произнес несколько слов и снова спрятал.

— Пусть, — сказал он своему напарнику, — другие бегают.

Старик на трапе продолжал двигаться. Со скоростью эволюции. Со скоростью, с которой течет застывшее стекло. Со скоростью, с какой от метки до метки на косяке растут дети. Он не добрался даже до колена Стража. Наверняка, пока старый дурак доберется доверху, кто-нибудь его да заметит. И что он собирается делать, даже если окажется наверху?

Двое Консультантов вернулись к ноге Стража. Они стояли на бетонной площадке, углубленной в реголиты до скального основания — на опорной площадке машины. Они оглядывались по сторонам, готовые пустить кровь тому, кто осмелиться приблизиться. Один из них даже взглянул на брошенный в песке меч старика и заметил, что стрельба, должно быть, спугнула старого дурня. Мальчик же, притворяясь, что протирает глаза от песка, видел, как высоко наверху этот старый дурень вытянул из-под рубахи черную пластинку и вложил ее в щель, которую мальчик заметил, когда год назад взбирался на Стража. Щель была точно в размер пластинки. Еще на люке краской из баллончика было написано: «Укрупненная пехотная единица МК73 (1 вып.)». Об этой надписи знали только члены избранного клуба мальчиков, осмелившихся взобраться к люку.

На тусклом, оцарапанном песчинками корпусе Стража что-то сверкнуло, словно клинок: старик коснулся сияния пальцами, и мальчик увидел кровь, быстро исчезнувшую, словно всосанную вампиром.

Ключ настроен на генетический код оператора. Машине нужна частица его тела, чтобы распознать код.

Люк бесшумно утонул в корпусе. Старик протиснулся в открывавшееся отверстие. Механизм работал совершенно беззвучно, однако старика теперь не было рядом, чтобы помешать матери мальчика, задрав голову, разинуть рот, словно птенцу, ожидающему червяка. К счастью для старика, охранники тоже несколько секунд изображали птенцов, и только потом вспомнили, что у них есть оружие, и им полагается его использовать. Люк скользнул на место раньше, чем они успели прицелиться и выстрелить. Они не привыкли стрелять из такой позиции, и отдача развернула стрелков на месте, как пневматический бур. Мальчик увидел, как на шкуре Стража вспыхнули звезды. Он не знал, пробили выстрелы шкуру или нет: от вспышек у него на сетчатке расплывались радужные круги.

Впрочем, охранники явно добились не слишком многого, поскольку не стали продолжать стрельбу и отступили, разглядывая присевшего на корточки колосса.

Долгую минуту ничего не происходило. Командир Консультантов тихо, но поспешно бормотал в передатчик, сообщая кому-то, что не может понять: зашкалило индикатор дерьма на уровне ноздрей, или еще нет.

Потом песок под левой лапой Стража завизжал, словно человек, попавший под пресс. Мальчик увидел, как колышется и выгибается телескопическая нога Укрупненной Пехотной Единицы. Казалось, она гнется под ветром. Мальчик знал, что Стражи настолько тяжелы, что при падении расплющиваются под собственной тяжестью. Но даже в засушливый сезон, когда ветер с гор завывал как пикирующий баньши, Страж не сдвигался ни на миллиметр.

Сейчас Страж двигался сам!

Огромная рука, длинная как пролет моста, протянулась над головой мальчика. Коленный сустав, годный служить поворотным кругом для локомотива, разогнулся с ревматичным скрипом. И с этого момента мальчик уже не сомневался, кто управляет Стражем.

Колоссальное тысячетонное орудие проделывало утренние упражнения старика. Оно двигалось поначалу медленно, свободно раскачивая руками и ногами, осторожно сгибая и разгибая древние суставы. Иные из этих суставов скрипели от самых простых движений. Мальчик вдруг точно понял, что имел в виду старик, говоря о ревматизме, артрите и ишиасе.

Утренняя разминка старика подходила для ревматичных суставов, которые приходится смазывать по утрам. Подходила она и для автомата величиной с деревню, не двигавшегося с места шестьдесят стандартных лет.

Люди, приставленные охранять Стража, пятились. Между тем кто-то вздумал обстрелять машину с дальнего края деревни. Цветные огоньки взлетели с земли и разбились о броню металлической горы. Дом, задетый этими огоньками, разлетелся на куски. Страж равнодушно продолжал разминку.

Восемь минут на растяжку ног, восемь минут на махи руками, восемь минут на подъем невидимой штанги.

Мальчик отступил и потянул мать за рукав. Он знал, что будет дальше.

Из домов выбегали люди с бронебойными ружьями. У некоторых не было прикладов, и стрелки спешно выясняли, можно ли применять их для зенитного огня. Другие палили в упор по лапам-опорам Стража, оставляя на них черные пятна. Но на лапах у Стража была самая толстая броня. Это знали все деревенские. Они были покрыты толстой броней, и их предназначением было давить пехоту.

Страж склонил массивную голову, чтобы оценить ситуацию на поверхности. Мальчик знал, что оператор скрывается в главном шасси, и движением головы управляет системой распознавания целей. Этого легкого наклона головы хватило, чтобы Консультанты попятились и разбежались.

Один из них, соображавший быстрее своих коллег, схватил мать мальчика и дрожащей рукой приставил к ее виску пистолет. С тем же успехом он мог бы угрожать горе.

Страж развернул голову и взглянул прямо на него.

— Падай! — завопил матери мальчик.

Рука Стража обрушилась, как Красное море на египтян. Или как меч на дыню. Конечность не походила на человеческую руку, на ней было всего три пальца, точнее сказать, когтя. Как если бы человек сжал вместе указательный и средний палец, безымянный и мизинец. С неба рухнула стальная крыша. Мальчик почувствовал, как на спину ему брызнула теплая кровь. Потом на песок снова упал солнечный свет, только песок теперь был не бурый, а красный, и на него оседало безголовое тело. Рядом дрожала живая и невредимая мать. Взглянув на подол ее юбки, мальчик понял, что она обмочилась.

Тяжелые ступни Стража поднялись в воздух и с воем пронеслись у него над головой. Левая подошва зачем-то была подписана: «Левая нога», а на второй была надпись: «Правая нога». Пули и снаряды с визгом рикошетили от корпуса. Страж их игнорировал. Он выдвигался на восток от деревни, в сторону, где за околицей разбила лагерь армия Компании. Вскоре он ушел из-под обстрела, но стрельба не прекращалась. Очереди сменились одиночными выстрелами! «Деревенские жители откопали свое древнее оружие и защищают свои дома», — с гордостью подумал мальчик.

Мать, словно не замечая подмокшей юбки, поднялась на ноги и проворчала:

— Старый дурак. Что он о себе воображает? В его-то годы!

Мальчик взлетел на трап водонапорной башни. Страж шагал на восток, подобно стихийной силе, в ореоле взрывов. Мальчик увидел, что он поднял что-то с земли и метнул, подобно диску. «Что-то» оказалось легким броневиком. На лету из броневика вываливались люди. Служащие компании столпились у большой машины, видимо, считая ее своим главным орудием. По всей вероятности, ее и пригнали специально на тот случай, если деревенские смогут пробудить своего Стража. Выглядела она как миномет, и мины были ужасно большими. Наводчики вращали турель, наводя миномет на приближающуюся громаду, а остальные отодвинулись от опасной зоны выхлопа.

Страж остановился. Он держал согнутые в локтях руки перед собой, выставив их в сторону миномета. Будь он человеком, можно было бы решить, что он принял защитную стойку.

Мальчик моргнул.

Нет. Не может…

Мина вырвалась из крепления и стала невидимой, и рука Стража вместе с ней превратилась в расплывчатое пятно. А вот ракета уже кувыркается в воздухе, гироскопы тщетно стремятся вернуть ее на прежний курс, а Страж стоит точно в той же позиции. Ракетный выхлоп лизнул ему предплечье и вычернил пальцы.

Страж отбил ракету в полете так легко, что ее боеголовка не сдетонировала.

Минометчики Компании замерли, разинув рты, словно их собственные операторы покинули их, выбравшись через нижний люк. Правда, мальчик подозревал, что через их нижние люки утекает совсем другое. Страж, скрипнув, сделал еще шаг, и люди бросились врассыпную. К тому времени, когда Страж добрался до миномета и уничтожил его, внутри, конечно, никого не осталось. К востоку от деревни послышался ужасающий грохот разорвавшегося бронебойного снаряда.

А потом в пустыне остались лишь бегущие люди, дымящийся металл и гигантская фигура Стража, отбрасывающая длинную-длинную рассветную тень.

Старик слезал вниз медленно, с обычной для его движений болезненной точностью. Одолев последний виток и спустившись в круг восторженно орущих детей, он основательно запыхался.

— Я так и знала, что Хан не подведет, — сказала матушка Фо.

— Хан-старший — никудышный фермер, — заметил папаша Магнуссон. — Зато как оператор не имеет себе равных.

— У его апельсинов шкурка грубая, а мякоть сухая, — согласилась матушка Дингисвайо.

— Все равно, я не сомневалась, — высказалась мамаша Джайарман, — что в конце концов от него будет толк.

Старик с притворным гневом погрозил кулаком отцу мальчика.

— Хан-младший! Что за дурость — так подставляться! Ты что, решил оставить семью без отца?

Хан ухмыльнулся.

— Прости, отец. Сам не знаю, что на меня нашло.

— Должно быть, наследственность сказалась, — буркнула мать мальчика.

— Ну, — признал старик, — все оказалось к лучшему. Если бы ты тогда не выскочил, я мог и не успеть добраться до трапа. Иной бы решил, что ты так и задумал.

— Я прошу прощения, если поступил плохо, — сказал Хан. — Я ведь просто фермер.

Старик прошел через площадь к тачке, которую подкатил один из мальчишек. В приступе патриотической гордости за Сообщество, папаша Магнуссон пожертвовал для праздника сто кило картошки, и ее теперь складывали кучей возле печи.

Старик выбрал сырой клубень и откусил от него.

— Никогда не извиняйся за то, что ты фермер, — сказал он, и прожевал кусок на удивление бойко, если учесть, как мало зубов у него осталось. — В конце концов, оружие защитит твою семью всего раз в жизни. А картошка, — в доказательство он взмахнул клубнем, — спасает каждый день.

Карл Шредер {9}

ГЕРОЙ

(Пер. Галины Соловьевой)

— Все готовы? — выкрикнул капитан Эммен. Во всяком случае, так понял его Джесси — нечего было и думать расслышать что-нибудь за воем, заполнившем небо, заставляющем вибрировать позвоночник.

Джесси кашлянул, прикрыв рот рукой. В невесомом воздухе капли крови сворачиваются в блестящие шарики и видны всем. А если их увидят, его выставят из команды.

За десять миль жужжание большого жука было монотонным гулом. В двух милях от него оно превратилось в сводящий с ума оглушающий рев. Еще ближе оборонительный механизм жука станет смертелен для человека, не снабженного средствами защиты.

Джесси сидел верхом на своем байке рядом со спасательным кораблем «Мистелл». На самом деле «Мистелл» считался бы кораблем-старьевщиком, если бы не самолюбие капитана Эммена. Дальше выстроились в ряд еще восемь бесстрашных или безмозглых добровольцев, и каждый сжимал руль бескрылого реактивного байка. «Под седлом» (на той стороне, куда протянулись ноги Джесси) был укреплен десятифутовый снаряд, купленный на черном рынке. Команда добровольцев должна была подобраться к большому жуку достаточно близко, чтобы нацелить снаряды в его шумовые глотки. Цели были крупные — органические трубы в сотни футов длиной, — но их было много, и сам жук длиной не в одну милю.

Джесси ни разу не слыхал, чтобы кто-нибудь пробрался во внутренности живого большого жука. Капитан Эммен задумал попытаться, потому что рассказывали, будто бы несколько десятков лет назад в этого жука врезался батетринианский корабль с сокровищами. Говорили, что его можно увидеть, когда солнечные лучи проникают в отверстия на правом боку жука. И говорили, что корабль остался цел.

Джесси оказался здесь не ради сокровищ. Он слышал о том же жуке кое-что другое.

Эммен рубанул рукой воздух, и остальные байки рванулись вперед. Ослабевший и не слишком ясно соображавший Джесси на секунду запоздал со стартом, но быстро стал догонять. Ребята впереди походили на мух, бодро оседлавших гороховые стручки. Их с двух сторон освещали солнца: одно далекое, красное, другое — желтое, поближе, милях в двухстах. Квадранты неба, не освещенные солнцами, казались черными безднами, уходящими в бесконечность: вверх, вниз, во все стороны.

«Мистелл» превратился в веретенце из дерева и металла, хвостовые дюзы растопырились за ним, как пальцы руки. Большой жук впереди уже вырос так, что его не охватить было взглядом; перед Джесси проплывали разные ландшафты: отвесный бок за кучевым облаком, широкая равнина спины, светившаяся янтарем под дальним солнцем. Воздух между ним и жуком полон был облаками, земляными глыбами и стаями стремительных птиц, почему-то нечувствительных к шуму. Он прибавил скорость. Мимо проносились водяные шары: то величиной с его голову, то в сотню футов в поперечнике. Здесь и там в небе темнели огромные шары жучиного помета.

Байк оглушительно грохотал, но его не слышно было за ревом жука. На Джесси был защитный костюм, в ушах затычки, на глазах толстые защитные очки, но он слышал рев всем телом, чувствовал, как вибрирует его сердце, как сотрясается кровавая каша, в которую превратились его легкие. Вот-вот подступит кашель, а тогда с ним уже не справиться.

«Вот и хорошо, — угрюмо подумал он, — может, выкашляю всю эту дрянь».

Шум стал чистой болью. У него сводило мышцы, трудно было дышать. Перед глазами все расплывалось от вибрации, однако он увидел, как один из парней впереди вдруг скрючился вдвое и свалился со своего байка. Торпеда метнулась прочь и чуть не врезалась в кого-то еще. А вот и кашель…

Слишком силен был шум, он не мог кашлять. Нервные окончания онемели, он совсем перестал дышать. Джесси понял, что жить ему остается несколько секунд. Едва он подумал об этом, как облака, сквозь которые со скоростью в сотни миль проносился байк, раздались, и прямо перед ним выросла башня четвертого рога жука.

Двигатель захлебнулся и встал. Правое стекло защитных очков лопнуло, рулевая стойка готова была сорваться с крепления, перед глазами вставала серая пелена. Справа от него расцвел ракетный выхлоп, и он сообразил, что смотрит прямо в жерло рога. Большим пальцем он ткнул в пусковую кнопку, и на него плеснуло огнем и дымом выхлопа. Прежде, чем потерять сознание, он еще успел выпустить руль байка, чтобы не переломать кости, падая вместе с ним.

Яростный вой смолк. Джесси набрал полную грудь воздуха, и стал кашлять. В воздухе расходилось кровавое облако. Хрипло отдышиваясь, он взглянул вперед и увидел, что его несет к одному из множества бугорков на спине жука. Каждый бугорок был величиной с дом. Обломленные дымящиеся рога торчали, как фантастически выветренные статуи, каждая в сотню футов. Он с испугом заметил, что один рог продолжает трубить, но сам по себе он не имел убойной силы.

Далекий «Мистелл» выпустил облако реактивного выхлопа и начал увеличиваться в размерах. «Я это сделал», — подумал Джесси. Потом серая пелена затянула все мысли и чувства, и он закрыл глаза.

Пена переливалась через край ванны. Под действием гравитации, создаваемой вращением Айтлина, пузыри, мерцая, уплывали вбок, подчиняясь кориолисовой силе, и в то же время плавно опускались. Джесси, как завороженный, следил за ними — не то, чтобы он прежде не видел мыльных пузырей, но он впервые видел, как они падают.

Они оба провинились, и теперь вместе со старшим братом Камроном отстирывали костюмы всей труппы. Джесси был только рад: ему никогда не выпадало случая поговорить с Камроном, если не считать отрывистых команд на репетиции или при выступлении. Брат был десятью годами старше, и держался особняком от семьи.

— Так и наш мир, знаешь ли, — небрежно бросил Камрон. Джесси озадаченно уставился на него. — Пузырь, — пояснил Камрон, кивая на переливчатые шары. — Весь мир — пузырь, вроде этих.

— А вот и не-ет!

Камрон вздохнул.

— Может, отец и пожалел денег на твое образование, Джесси, но меня-то он посылал в школу. Три раза. Мир Вирги — полый воздушный пузырь пяти тысяч миль в диаметре.

Один большой пузырь почти коснулся пола. Солнечный свет косо падал в окно: золотой луч далекого Кандеса, застывшего в небе над вращающимся деревянным колесом городка. Через несколько секунд луч ушел в сторону, оставив комнату в жемчужном сиянии облачных отблесков.

— Весь мир — пузырь, — повторил Камрон, — и все наши солнца сделаны людьми.

Джесси знал, что малые солнца, освещавшие сферы в несколько сотен миль, были искусственными: они как-то полетали мимо одного ночью, и он видел, что это механизм из стекла и металла. Отец назвал его «термоядерным генератором». Но величайшее из солнц, такое горячее и яркое, что ни один корабль не мог к нему приблизиться, конечно же…

— Только не Кандес, — сказал Джесси. — Только не солнце солнц.

Камрон самоуверенно кивнул.

— Даже Кандес. Только для Кандеса те, кто его построил, сделали сколько-то ключей — а мы их все потеряли. — Новый столб ослепительного сияния ворвался в прачечную. — Кандес сделали люди, но выключить его никто не может.

Пузырь в нескольких дюймах над полом вспыхивал пурпуром, зеленью, золотом.

— Глупости, — фыркнул Джесси. — Если бы весь мир был просто пузырем, получалось бы, что он…

Пузырь коснулся пола и исчез.

— Смертен, — закончил Камрон. Он встретил взгляд Джесси, и в глазах его не было смеха.

Джесси вздрогнул и вытер рот. На губах запеклась кровь. В груди все болело, сердце колотилось, он чувствовал такую слабость и тошноту, что вряд ли устоял бы на ногах, существуй здесь гравитация.

Он невесомо висел в странном лесу, словно порожденном горячечным бредом. Бледно-розовые древесные стволы разворачивали не листья, а сливались в единую плоскость, в которой здесь и там открывались большие круглые или овальные отверстия. В них виднелось небо. Деревья не коренились в комьях почвы или в камнях, как обычные рощи невесомости. Их переплетенные корни сами образовывали сплошную равнину в сотне ярдов от крон.

Свет, косо падавший сквозь дыры, освещал самую странную коллекцию живых существ, какую Джесси приходилось видеть. Мохнатые твари, похожие формой на пышки, медленно ползали вверх и вниз по стволам «деревьев», зеркальные птицы вспыхивали, попадая в солнечный луч. То, что он принял за недалекое облако, оказалось стайкой медуз. Медузы часто встречались в воздухе Вирги, но здесь они были гигантские.

Все здесь воняло, острый запах напомнил Джесси банки с консервированными органами животных, которые он видел в школе, где проучился несколько дней.

Он находился прямо под кожей большого жука. Вызвавшиеся в команду добровольцев по очереди разглядывали его в телескоп «Мистелла», дивясь на те части громадного тела, какие попадали в их поле зрения. Джесси вспомнился удивительный спинной панцирь: в нем были дыры.

Сквозь эти дыры они и разглядели нечто, что приняли за корпус потерпевшего крушение корабля. Пелена боли и слабости отступила, и Джесси, собравшись с мыслями, догадался, что корабль должен быть где-то рядом. Но где же остальные?

Он извернулся в воздухе и ухватился за какой-то корешок или лиану. Подтягиваясь вдоль тонкого жгута (под ладонями ощущалось что-то, неуютно похожее на кожу) он добрался до одного из стволов. Впрочем, на гигантском теле большого жука они были, скорее, ворсинками. Оттолкнувшись ногами от ствола, он долетел до следующего, и тем же способом стал пробираться между деревьями в сторону светлого пятна. Он так сосредоточился на движении, что не услышал пронзительного треска байка, пока тот не оказался совсем рядом.

— Джесси! Ты живой! — смех оборвался, когда размытая фигура пронеслась мимо.

Это была Чирк, ее канареечный жилет бросался в глаза среди приглушенных тонов жука. Она развернулась назад, и тогда Джесси осознал, что все равно почти не слышит ее байка: слух еще не вернулся к нему.

Чирк была на добрых десять лет старше Джесси, и оказалась единственной женщиной в команде стрелков. Может быть, дело было в том, что Джесси казался ей еще более неприспособленным, чем она сама, но, так или иначе, она привязалась к нему с первого его дня на корабле. Он ее терпел — а месяца три назад был бы польщен и радовался бы новой дружбе. Но кровь после кашля приходилось скрывать даже от нее — и их отношения оставались в официальных рамках.

— Ну как? — она зависла в воздухе в десяти футов от него и протянула руку. — Позволишь даме тебя подвезти?

Джесси замялся.

— Они нашли корабль?

— Да! — чуть ли не заорала она. — Ну, давай же! Они нас обгонят: чертов «Мистелл» тоже пробивает дыру в жучиной спине, чтобы встать рядом.

Джесси смотрел на нее и кусал губы.

— Мне не то нужно.

Он откинулся назад, покрепче прицепившись к стеблю, за который держался. Жук медлительно разворачивался, и луч дальнего солнца скользил по изумленному лицу Чирк. Она все протягивала ему руку.

— Что ты мелешь? Это же оно! Сокровище! Богатство на всю жизнь — только не тяни!

— Мне не сокровище нужно. — Чувствуя, что придется объясняться, Джесси разозлился. — Ты ступай, Чирк, ты его заслужила. Бери и мою долю, если хочешь.

Она опустила руку, заморгала.

— Что такое? Джесси, ты в порядке?

У него на глазах выступили слезы.

— Нет, я не в порядке, Чирк. Я умираю. — Он сунул палец в рот и вынул, показав ей покрасневшую подушечку. — Это уже не первый месяц. Началось еще до того, как я завербовался к Эммену. Так что, сама видишь, сокровище мне ни к чему.

Она с ужасом уставилась на него. Джесси вымученно улыбнулся.

— Вот хорошо бы, ты нашла мой байк, если видела, куда он подевался.

Она снова молча потянулась к нему. На этот раз Джесси принял ее руку. Она включила двигатель, и они рванулись в ту сторону, откуда пришел Джесси.

Когда они вырвались на простор, она повернулась в седле и хмуро взглянула на него.

— Ты пришел сюда умирать, да?

Джесси замотал головой.

— Нет еще. Надеюсь, что нет. — Он потер грудь, ощутил боль в глубине, нарастающую слабость. — Мне здесь надо кое с кем поговорить.

Чирк чуть не врезалась в один из розовых стволов.

— Кое с кем здесь?! Джесс, ты же сейчас был с нами. Ты слышал эту… песню. Ты знаешь, что здесь никто не может выжить. Потому никто и не добрался до разбитого корабля.

Он покивал.

— Не… — он кашлянул. — Не с человеком, не… — Кашель прервал его. Он переждал, сплюнул кровь. Теперь боль стояла и за глазами. Когда ему полегчало, он увидел, что они уже висят рядом с его байком, выбившим вмятину в огромной шершавой стене, перегородившей розовый лес.

Он с трудом дотянулся до рукояти руля. Прежде чем перебраться в седло, оглянулся. Чирк огромными глазами смотрела на него и явно не знала, что делать.

Он сдержал смешок, боясь снова закашляться.

— Здесь глубинный крылан. Я случайно узнал, когда моя семья выступала в Батеране. Там это попало в газеты: «Замечен крылан, проникший в большого жука!».

— Глубин… глубинный крылан? — Она словно пробовала слова на вкус. — Подожди-подожди, ты о тех, из глубин миров? О тех драконах, что таятся у края мира, подстерегая путников?

Он покачал головой, поудобней устроился на байке.

— Защитник мира. Не человек. Может, тот, что в прошлом году взорвал королевский дворец в Слипстриме. Уж об этом-то ты слышала?

— Я слышала о монстре. Это был крылан? — Обычно до нее доходило быстрее, но Джесси, учитывая обстоятельства, готов был ее простить.

Она, как видно, не спешила к честно заработанному сокровищу, поэтому Джесси рассказал ей то, что слышал сам: как адмирал Чайсон Фаннинг уничтожил флот вторжения силой в сотни крейсеров, сам потеряв всего семь кораблей. Фалконцы захватили его и пытали, выведывая, как ему это удалось, но он бежал и вернулся в Слипстрим, где сверг Пайлота, наследного монарха Слипстрима.

— Никто не знает, как он остановил флот вторжения, — сказала Чирк. — Это было невозможно.

— Верно, — кивнул Джесси, — но я узнал.

Теперь она просто должна была услышать рассказ, но Джесси не хотелось рассказывать. Он никому не рассказывал, потому что никому не доверял: не настолько, чтобы открыть величайшую тайну мира. Чирк он доверял — у нее теперь есть собственное сокровище — но рассказывать все же не хотел, потому что пришлось бы признаться, что он плакал, забившись в темный уголок Амфитеатра Райнсока, когда в него вдруг начали сходиться люди.

Джесси не один месяц слышал разговоры о Райнсоке: братьев так радовала перспектива выступать там. Джесси был младшим, и не слишком хорошим акробатом — он каждый раз видел это в глазах отца, когда промахивался мимо подхвата и уплывал в невесомом воздухе, чтобы постыдно запутаться в страховочной сетке. Джесси уже и не надеялся угодить родным, и ему, оторванному от труппы и ее интересов, становилось все более одиноко. Когда появился кашель, он пытался скрыть его, но в маленьком передвижном доме невозможно было что-нибудь утаить.

Отец, узнав, был разочарован — только и всего. Разочарован, что младший сын вздумал заболеть, а может и умереть. И Джесси изгнали из труппы — и, хотя вслух об этом никто не говорил, из труппы значило — из семьи.

Вот он и плакал в амфитеатре, где ему не суждено выступать, когда туда стали собираться одетые в черное мужчины и женщины. Открыв рот, чтобы озвучить отказ, Джесси неожиданно для себя выплеснул все, что было, как бы это ни было унизительно для него.

— Эти люди, они были ужасные, Чирк. Как съезд убийц, каждый из таких, с которыми не захочешь встретиться темной ночью. А потом самый страшный вылетел на середину и заговорил.

Мир под угрозой — вот что он сказал. Только он, и его братья и сестры, могли бы спасти его, затем и назначена эта встреча Внутренней Стражи Вирги. Джесси всегда учили, что эта стража — миф. И он всю жизнь слышал рассказы о них, о том, как они охраняют стены мира от ужасающих чудовищ и чужаков, пытающихся прокрасться извне.

— Но они были на самом деле, — рассказывал он Чирк. — И их главный напомнил, что нечто и сейчас стремится пробраться внутрь, и единственное, что сдерживает его — это Кандес. Солнце солнц излучает… он сказал «поле», которое не впускает чудовищ. Но то же поле не позволяет нам создать мощное технологическое оружие для борьбы с монстрами, если они попадут внутрь. Такое, как радар. И, имей в виду:

— Это радар позволил адмиралу Чайсону Фаннингу прорвать кольца вокруг флота формации Фалкон. Потому что Фаннинг нашел ключ к Кандесу и проник в него, чтобы на один день отключить поле.

Чирк скрестила руки на груди и недоверчиво улыбнулась.

— Верится с трудом, — сказала она.

Джесси пожал плечами.

— Верь не верь, — сказал он, — а это правда. Он отдал ключ глубинному крылану, который помог ему свергнуть Пайлота, и тот улетел… внутренняя стража не знала, куда. А я знаю.

— А! — усмехнулась она. — Вот мы и добрались до газетной статьи.

— Туда, где его никто бы не потревожил, — горячо закончил Джесси.

— И как ты собираешься… Что, сразишься с ним за ключ? — хмыкнула она. — Сдается мне, ты не в той форме, чтобы убивать драконов, Джесси. Идем со мной. По крайней мере, постараемся разбогатеть, прежде чем… — она отвела взгляд. — Ты сможешь заплатить лучшим врачам, знаешь, они…

Он покачал головой и крутанул педаль стартера.

— Этот крылан не знает о том, что я подслушал в амфитеатре. Что стены мира уже не защищают его. Что щита Кандеса не достаточно. Нам нужен ключ, чтобы отключить поле и разработать средства, способные остановить то, что рвется извне. Этот крылан прячется здесь, но он не знает, Чирк.

Байк взревел, заводясь.

— Я не могу убить дракона, Чирк! — прокричал Джесси. — Но я хотя бы передам ему известие.

Он открыл дроссель и умчался, не дав ей ответить.

Они одевались героями. Отец был в коже и золоте, ребята в огненно-красном. Мама становилась самым сказочным созданием, какое случалось видеть Джесси, он каждый раз заново влюблялся в нее. Она надевала наряд из прозрачной голубой кисеи, с перьями в четыре фута длиной, и при подходящей гравитации могла по-настоящему летать. Ее захватывали в плен дети — алые дьяволята — а отец спасал. Они выступали по всем княжествам, на фоне огромных стен вращающихся колес городов, зеленых шаров-парков и мельтешащей в воздухе толпы. В сотнях миль от них пейзаж изгибался, обходя пылающий Кандес. Чтобы затмить такое зрелище, нужно было ослеплять. И они ослепляли.

Но, сколько Джесси себя помнил, бывали часы тишины. Вечера, когда дети знали, что шуметь нельзя. Они сидели над книжками с картинками, или играли возле дома, или просто уходили на время. Молчание расходилось от мамы с папой, и понять это было невозможно. Джесси не замечал, как оно нарастало, но пришло время, когда музыка в их жизни звучала только во время выступления. Даже репетиции стали напряженными. А потом, однажды, мамы не стало.

Они перебирались из цирка в цирк, из княжеств в отдаленные владения, где от солнца до солнца были сотни миль, а ледяная тьма между ним называлась «зимой».

Джесси запомнил ночь, освещенную далекими молниями шаровидного грозового облака. Они остановились в поселке-колесе. Он даже название его забыл — просто вращающийся деревянный обруч в сорок футов шириной и в милю в поперечнике, спицы из натянутых канатов и дома для сотни-другой фермерских семей. Мамы не было уже четыре дня. Джесси вышел из гостиницы, где они остановились, и увидел, как папа, щурясь против потока встречного ветра, держась за растяжку сильной рукой, бормочет:

— Куда же она ушла?

Больше он ни слова не сказал по этому поводу, да и тогда обращался не к сыновьям.

После этого они не бывали героями. С того дня они одевались солдатами, и номер их представлял сражение.

Большой жук был полым. Это понятно само собой, такой большой предмет не мог бы двигаться собственной силой, не будь он полым. Удивило Джесси другое: как мало было у него внутри. Продырявленная спина жука пропускала солнечный свет, и в его лучах он увидел огромное округлое пространство, больше всех стадионов, на каких ему приходилось жонглировать. Бока и дно овального зала выстилал ковер деревьев, а еще пять или шесть деревьев висели в невесомости в центре, сплетясь корнями и разбросав в стороны стволы и ветви. Между ними шныряли стайки блестящих как зеркало рыбок с длинными плавниками, и на них охотились безногие алые и желтые птицы. На глазах у Джесси стайка рыб сумела пробиться в тридцатифутовый водяной шар. Миг спустя погнавшиеся за ними птицы разбили вздрогнувший шар на маленькие круглые капли. Все это происходило в полной тишине, не слышалось ни звука, хотя в воздухе, кроме крупных живых существ, полно было насекомых.

Понятно, ничто не может своим голосом заглушить рев большого жука. Потому, решил Джесси, никто и не пытается.

В воздухе стоял густой запах цветов, растений и распада. Джесси провел байк по широкой дуге вдоль стен, и на долгую минуту забыл обо всем, кроме удивления: он все-таки попал сюда! Затем, возвратившись к исходной точке, он заметил разбитый корабль и «Мистелл» Они были далеко наверху, в чем-то вроде галереи, тянувшейся по «верху» зала, под дырчатой крышей. Оба корабля казались крошечными в этом просторе, но Джесси явственно различал огоньки байков, круживших вокруг кораблей. От горестной боли в груди он едва не раскашлялся снова. Всего несколько секунд, и он был бы с ними. Хоть посмотрел бы на праздник в честь сокровища, которое и он помогал добыть.

А что дальше? Даже если они осыплют его самоцветами, жизнь на них не купишь. В лучшем случае можно повертеть на свету эти пузыри, полюбоваться немного, а потом умереть, одиноким и забытым.

Он развернул байк и отправился на разведку в дебрях жучиных внутренностей.

Джесси довелось повидать очень немного мест, где бы не было людей. На Вирге земельные участки приходилось создавать так же, как гравитацию и солнечный свет. Безлюдных мест просто не существовало, если не считать редких лесов, сцепившихся корнями и ветвями и на мили растянувшихся сплошным ковром. Он видел такой лес на границе одного княжества, где свет Кандеса был бледно-розоватым, а небо всегда отливало персиком. Та спутанная масса зелени казалась бредовым видением, вторгшимся в здравый порядок мира. Но она была ничем в сравнении с безлюдными зарослями большого жука.

Жуки были редкостью: одновременно в мире могло быть не больше нескольких дюжин. Они никогда не подлетали слишком близко к солнцу солнц, поэтому в княжествах их никогда не видели. Они жили в неустойчивом промежутке между цивилизацией и зимой, где не было постоянных солнц, где не собирались народы. И, конечно, приблизиться к ним было невозможно, поэтому, надо думать, никто еще не пролетал по такому собору со стенами из гигантских цветов, между этими неохватными древесными стволами с каплями росы величиной с дом. Несмотря на боль и усталость, Джесси понемногу впал в задумчивое спокойствие, которое для него связывалось с мгновением перед прыжком — или в воздухе, за миг до того, как отец поймает тебя за руку.

Этот душевный покой был оглушительнее всех его прежних чувств, быть может, потому что он был о чем-то, о смерти, а прежде ни одно его чувство не имело подобной основы.

Он попал в места, где из кожи большого жука вырастали гигантские соляные кристаллы, длинные геометрические тела с внутренними гранями, отливающими пурпуром и темной зеленью. И над ними дробили и преломляли свет капли росы.

Между двумя шестидесятифутовыми стеблями травы распростерлась человеческая фигура.

Джесси отключил тягу и уцепился за лиану, чтобы остановиться. Перед ним была паутина: паук, который ее сплел, был, пожалуй, больше Джесси. Но некто, или нечто, превратил паутину в произведение искусства, развесив на скрещениях нитей водяные капли размером с кулак, а то и с голову, и выложив ими фигуру человека в гордой позе, раскинувшего руки, словно собиравшегося что-то поймать.

Джесси выпучил глаза, и не сразу вспомнил, что паук может быть где-то рядом. На всякий случай выждав минуту, он продвинул байк чуть вперед, обходя паутину. Впереди были новые сети, иные футов двадцати или даже больше в поперечнике, и на каждой жидкими самоцветами выткана фигура. Несколько человеческих, птицы, цветы — и все изумительно хороши. Джесси пришло в голову, что, когда большой жук поет в полный голос, сети и капли вибрируют, очертания фигур расплываются, и они кажутся сотканными из света.

Воздушные гобелены! Он рассмеялся от удивления.

Потом он увидел то, что поднималось в шестидесяти футах впереди, и сердце у него будто споткнулось. Создание смутно напоминало человека, изваянного из ржавого метала и поросших мхом камней. Гигантские развернутые крылья нависли над верхушками травяных стеблей.

Головой служил покрытый шрамами металлический шар.

— ТЕБЕ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО!

Слова ударили в уши полуоглохшему Джесси, как встречный ветер на ободе города-колеса. Таким голосом мог бы заговорить камень. Будь здесь ребята с «Мистелла», только бы их и видели. Пожалуй, они услышали этот голос и у корабля с сокровищами.

Джесси нагнулся и демонстративно выключил двигатель.

— Я пришел поговорить с тобой, — сказал он.

— ТЫ НЕ ДОСТАВИЛ ПРИКАЗОВ, — возразил глубинный крылан. И начал отступать обратно в полость, в которой прятался, свернувшись.

— Я доставил известие! — Джесси заранее отрепетировал свою речь, снова и снова воображая себе циркового импресарио, его жесты, протяжные гласные, от которых голос становился приятным и звучным. — Насчет ключа к Кандесу!

Крылан остановился. Теперь, когда он застыл без движения, стало видно, что он весь топорщится оружием: пальцы-кинжалы, из запястий торчат стволы ружей. Крылан был боевой машиной: наполовину плоть, наполовину артиллерийская батарея.

— УТОЧНИ.

Джесси перевел дыхание и сразу закашлялся. Он с отчаянием увидел, как кровяные шарики облачком полетели в сторону крылана. Тот склонил голову, но промолчал.

Справившись со спазмом, Джесси пересказал чудовищу подслушанное в амфитеатре.

— Их главный имел в виду — то есть, мне так кажется, — что стратегия, основанная на защите Кандеса, больше не работает. Эти, извне, пробирались внутрь не меньше двух раз за последние два года. Они нашли способ.

— Мы уничтожим всех, кто войдет. — Теперь голос крылана не так оглушал, а может быть, Джесси просто оглох.

— Прошу прощения, — сказал Джесси, — но они оба раза проскользнули мимо вас. Может, кого-то вы и ловите, но не всех.

Последовала долгая пауза.

— Возможно, — наконец произнес крылан.

Джесси усмехнулся, потому что одно это слово, в котором скользнула тень сомнения, превратила его из мифического дракона в старого солдата, которому, в конце концов, может понадобиться помощь.

— Я пришел от лица человечества, чтобы просить у тебя ключ к Кандесу, — продекламировал он, вспомнив свою речь. — Мы не можем полагаться на милость солнца солнц и тех, кто снаружи. Нам пора самим выбирать свой курс, потому что прежние средства не действуют. Внутренняя стража не знала, где ты, и все равно они не стали бы меня слушать, поэтому я пришел сам.

— Внутренней страже нельзя доверять, — сказал крылан.

Джесси удивленно моргнул. Но и в самом деле, в истории адмирала Фаннинга и ключа, крылан в конце не отдал его страже, хотя и мог бы.

Крылан шевельнулся, чуть склонился вперед.

— Ты хочешь получить ключ? — спросил он.

— Я не смогу им воспользоваться. — Джесси мог бы объяснить, почему, но не хотел.

— Ты умираешь, — сказал крылан.

Это было как удар под дых. Одно дело, если бы это сказал Джесси. Он мог бы притвориться бесстрашным. А крылан выложил факт как карты на стол. Джесси бросил на него свирепый взгляд.

— Я тоже умираю, — сказал крылан.

— Ч-что?

— Потому я и здесь, — продолжал он. — Людям в это существо не проникнуть. Мое тело будет поглощено жуком, а не разрезано на куски и использовано вами. Так я думал.

— Тогда дай ключ мне, — быстро проговорил Джесси. — Я отнесу его внутренней страже. Ты знаешь, что можешь мне доверять, — добавил он, — ведь воспользоваться ключом в свою пользу я не смогу. Я еще успею передать его внутренней страже, но не доживу до возможности им воспользоваться.

— У меня нет ключа.

Джесси, моргая, уставился на монстра. Он только догадывался, что крылан, которого видели рядом с большим жуком — тот же, что встретился в Слипстриме с адмиралом Чайсоном Фаннингом. Но, конечно же, не было никаких оснований так думать. Крыланов в Вирге были тысячи, если не миллионы. Правда, их почти никогда не видели, но за последний год заметили двоих.

— Тогда все, — наконец проговорил он. За этими словами последовало долгое молчание. Джесси огляделся, подумывая, не поймать ли уплывавший байк, потом глубоко вздохнул и повернулся к крылану. — Можно попросить тебя об одолжении?

— О каком?

— Я хотел бы… остаться умирать здесь. Если ты не против.

Глубинный крылан вытянул лапу с железными когтями, затем другую, очень медленно, словно подкрадываясь. Склонил к Джесси круглую свинцовую голову, словно принюхиваясь.

— У меня есть идея получше, — сказал он. И, обхватив Джесси огромными лапами, широко разинув безгубый рот, укусил.

Когда все туловище Джесси оказалось в этой сухой пасти, он завопил. Он чувствовал, как ему раздирают грудь, выворачивают наружу легкие — странно, он чувствовал, как его потрошат, но боли не было — а потом все расплылось и затянулось серым.

Но не почернело. Он моргнул, приходя в себя и понимая, что жив. Он висел в облаке крови, среди миллионов крошечных капель, вращавшихся и плывущих вокруг него, как маленькие миры. Он опасливо ощупал грудь. Она была цела, а когда он осторожно вздохнул, не почувствовал привычной боли.

Потом он увидел крылана. Тот наблюдал за ним из углубления в плоти жука.

— Ч-что ты… где оно?

— Я выел твою болезнь, — сказал крылан. — Полевая медицина, это не возбраняется.

— Но зачем?

— Мало кто из крыланов знает, у кого из нас ключ и где он, — ответил крылан. — Я не могу передать свои сведения, Кандес глушит любую электромагнитную связь. А я теперь так слаб, что никуда не смогу добраться.

— Но я… я не?..

— Я не мог допустить, чтобы ты умер в пути. Ты теперь здоров.

Джесси никак не мог понять. Он глубоко вздохнул, еще раз вздохнул. Он понимал, что потрясение еще придет, но пока он мог думать только об одном:

— Так где тот, у которого ключ?

Крылан ответил, и Джесси рассмеялся, таким очевидным оказался ответ.

— Значит, мне нужно просто дождаться ночи и войти. Проще простого.

Крылан шевельнулся, покачал головой.

— Он не станет с тобой говорить. Не станет, пока ты не докажешь, что всецело предан делу, за которое выступаешь.

В его голосе звучало предостережение, но Джесси было не до того.

— Я докажу.

Кралан покачал головой:

— Думаю, нет.

— Ты думаешь, я обо всем забуду, заберу сокровища с того корабля, — Джесси мотнул головой назад, — и отправлюсь куда-нибудь подальше? Или, по-твоему, я заберу ключ себе, и продам тому, кто даст самую высокую цену? Знаешь, я так не сделаю. Я у тебя в долгу. Я сделаю то, что ты просишь.

Крылан все качал головой.

— Ты не понимаешь.

Он дюйм за дюймом погружался в свою нору. Джесси, кусая губу, смотрел на него. Потом оглядел прекрасные гобелены из паутины.

— Эй, — позвал он, — пока ты еще здесь, могу ли я что-нибудь сделать для тебя?

— Ты ничего не можешь для меня сделать, — пробормотал крылан.

— Не знаю. Я не так уж многое могу, — тут Джесси отломил несколько мелких стебельков странной травы, взвесил пару на ладонях. — Но кое-что я умею, и умею хорошо. — Глядя на крылана, он принялся раскручивать стебли в руках.

— Ты когда-нибудь видел, как жонглируют в невесомости?

Джесси одиноко стоял на просмоленом настиле причала. Сумки были свалены у него под ногами. Рядом никого больше не было, до ближайшей толпы сотня футов.

Причал был как бочка без крышки, шестьсот футов в поперечнике и вдвое больше в глубину. Кромка вся в узлах креплений причальных канатов, тянувшихся к далекому обручу города-колеса. Здесь, вдали от вращающегося обода, Джесси весил не больше фунта, но от отчаяния сутулился, словно под тяжелой ношей. Он был уже достаточно взрослым, чтобы самому собирать свои вещи, вот он и собирал. И он был достаточно взрослым, чтобы самому добраться до причала, но его задерживало то одно, то другое.

И он не застал корабля. Он уставился в небо, затянутое дождевыми облаками. Десятки длинных веретенообразных кораблей уткнулись носами в причальные тумбы, словно колибри, пьющие нектар из цветков. Пассажиры и члены команд перебирали руками по длинным хоботкам швартовых канатов. До Джесси доносились голоса, смех — у него за спиной стояли склады и несколько газетных киосков.

Куда же они делись?

Без него? Ответ был — куда угодно.

В эту минуту пред глазами отчаявшегося Джесси стояла одна картина: отец в костюме героя, стрелой падающий с неба, и Джесси, протянувший к нему руку, готовый к подхвату. Он всеми силами души стремился воплотить этот образ, но вместо отца на причал опустилось облако, стало просачиваться сквозь крепления, растягиваясь по ветру. В лицо полетели горизонтальные брызги. Джесси моргал и облизывал губы.

На плечо ему легла рука.

Джесси поднял взгляд. К нему склонился один из торговцев, ожидавших другого корабля. Он был в хорошем костюме, в щегольской шляпе с перьями — принадлежностью высших классов.

— Сынок, — сказал он, — ты ищешь корабль на Меспину?

Джесси кивнул.

— Они сменили причал, — сказал торговец и, подняв голову, указал вверх по изгибу дока. На секунду его силуэт окружило радужное синие: капли, выступившие на глазах у Джесси, преломляли свет. — Вон там, отправление 2:30, видишь?

Джесси кивнул и нагнулся за своими сумками.

— Счастливо, — пожелал торговец и десятифутовыми воздушными прыжками вернулся к своим спутникам.

— Спасибо, — запоздало пробормотал Джесси. Он был слишком ошеломлен. Он как в тумане, отталкиваясь кончиками пальцев, подбежал туда, где его нетерпеливо ждали отец и братья. Корабль вот-вот готов был отчалить. Понятно, они его не искали. Он односложно отвечал на их сердитые расспросы. Он только и думал о случившемся чуде: как его спас такой простой поступок незнакомого человека. В мире, должно быть, великое множество людей, которых так же просто спасти, если бы только кто-нибудь потрудился уделить им минуту.

С тех пор Джесси представят себя в мечтах не спасителем горящего города или вошедшего в штопор пассажирского лайнера. Он воображал, как видит одинокого потерянного человека, стоящего на причале или перед окном раздачи благотворительных обедов — и подходит, и, десятком слов или монетой, спасает жизнь.

Он не сумел побывать у разбитого корабля с сокровищами, потому что голосовые органы большого жука начали восстанавливаться. Джесси выбрался тем же путем, каким попал сюда — через чашу-сад в кишках жука. Уже из-под самой дырчатой спины он увидел, что корпус разбитого корабля пропал. Надо думать, его увел на буксире «Мистелл», которого тоже не было.

И поднявшись над спиной жука, Джесси нигде не увидел следа «Мистелла». Тяжелый облачный фронт — грибовидные и куполообразные массы, не меньше самого жука — надвинулся и на несколько минут закрыл одно из солнц. Возможно, где-то в них скрывался «Мистелл», но чтобы его отыскать, ушла бы чертова уйма времени. Джесси пожал плечами и развернул байк.

На всякий случай он отломил в роще, где скрывался крылан, идеальный соляной кристалл высотой ему по колено. В дороге можно будет обменять его на пищу и горючее.

Так он и сделал, когда два дня спустя добрался до окраинных княжеств и обжитого пространства. Ему удалось влиться в поток движения, стремившегося по воздуху, как кровь по артериям невидимого зверя размером с целый мир. Небо полно было солнц, и каждое силилось окрасить воздух в свой цвет. Величественно поворачивавшиеся железные колеса городов, и зеленые облака лесов купались в сиянии. Кандес, пробудившись от ночного цикла, посрамил все местные солнца, и все города, фермы и фабрики на день развернулись к солнцу солнц.

Под лучами Кандеса проходили миллиарды человеческих жизней. Отсюда были видны все княжества, Джесси мог проследить глазами изгиб необъятного пузыря многих сотен миль в поперечнике, обрисованного в небе бесчисленными городами и домами, шарами озер и дрейфующих ферм. Вблизи он мог отличить их друг от друга, вдали все сливалось в одно сплошное пространство, дуги которого сходились по ту сторону Кандеса. Ослепительное солнце солнц не позволяло увидеть антиподов — но ночью! Тогда шар был виден на просвет, полая сфера из сверкающих звезд, миллионов городов и окон окаймляла пространство, в котором солнце солнц дремало — или, если верить иным — висело в воздухе, как голодный сокол.

Пузырь не был сплошным, потому что вблизи от Кандеса существовать было невозможно, Города и леса держались поодаль, облака растворялись и озера выкипали, пересекая невидимую границу. Этот рубеж называли «антропаузой», и только ночами кремационный флот проплывал здесь со своим безмолвным грузом, да еще сборщики технического утиля рисковали охотиться за отходами нечеловеческой индустрии. Эти флоты крошечными светящимися черточками разрывали огромное черное пятно вокруг Кандеса, но благоразумные люди держались от него подальше.

Впервые в жизни Джесси был совершенно свободен среди этого человеческого тумана. Пролетая сквозь него, он совсем новыми глазами смотрел на людей, примеривая на себя роль каждого. Вот пекарь. А он бы мог им быть? А вот солдаты. Мог бы он воевать? Он пробовал на вкус то одно, то другое будущее. Иные манили к себе, хоть и представлялись бесконечно далекими, труднодоступными для бедного невежественного жонглера. Но ни одно теперь не было недостижимым.

В последнем городке перед антропаузой, где он остановился на заправку, не принимали монет, которые он получил на предыдущей остановке. Джесси променял последние остатки соли, и при этом почувствовал на себе взгляды юнцов-бездельников, следивших за ним с ближайшей сетки. Он подвинулся, чтобы заслонить собой соляной кристалл, но заправщик поднял его к свету и одобрительно присвистнул.

— Где взял?

Джесси хотел выдумать правдоподобное объяснение, но вранье всегда давалось ему с трудом. Он сторговался, заправился и отвел свой байк в тень трехсотфутовой рощи, чтобы дождаться темноты. Даже здесь стоял обжигающий зной. Воздушное марево обманывало взгляд, и он слишком поздно заметил выследившую его шайку молодых парней.

Когда чья-то рука схватила его за горло, Джесси перепугался и от неожиданности среагировал инстинктивно: они вместе с нападающим закувыркались в воздухе под изумленными взглядами остальных. Джесси вывернулся из хватки парня. В руке у того оказался нож, но теперь, когда они повисли воздухе, Джесси это не пугало. Недаром он акробат.

Всего несколько секунд понадобилось, чтобы ногами раскрутить парня и отпихнуть его на приятелей, которые, сцепившись за руки, выпрыгнули из гущи листвы. Тот же пинок отбросил Джесси в другую сторону, и он, поймав удобную ветвь, развернулся, нырнул мимо них, подхватил свой байк и ударил ногой по стартеру. Только его и видели — нападавшим достался только оскорбительный жест.

Под враждебным сверканием солнца солнц он притормозил и оглянулся. Сердце у него стучало молотом, он запыхался, но чувствовал себя отлично. Расхохотавшись, Джесси решил, не медля, продолжать путь, хотя было еще слишком рано. Он развернул байк и направил его прямо на солнце солнц.

Скоро стало ясно, что прямо к нему лететь нельзя. Байк доставил бы его на место за два часа, но задолго до того Джесси поджарился бы заживо. Добравшись до места, где, как он считал, можно уже не опасаться погони, он завис неподвижно.

Проболтавшись так двадцать минут, он оглянулся — и выругался. Между ним и антропаузой не было ни облаков, ни строений, поэтому он ясно видел маленькую точку, летевшую за ним. Очевидно, он нажил по меньшей мере одного врага, хотя, как знать, сколько их прицепилось к этому одинокому байку?

Он приоткрыл дроссель, пригнувшись за слишком низким ветровым щитком байка, чтобы хоть немного укрыться от пылающего света и жара. И через несколько минут заметил, что свет гаснет сам по себе: Кандес выключался.

Минута за минутой свет наливался красным. Гигантские сопла солнца солнц гасли одно за другим. Кандес был не одним солнцем, а целым скоплением. Каждого хватило бы, чтобы осветить жизнь целой нации, а все вместе они определяли климат и воздушные потоки мира. Конечно, на расстоянии многих миль свет рассеивался и поглощался, так что его больше не было видно, но влияние Кандеса простиралось до самой оболочки мира, где айсберги разбивались о заиндевевшую скорлупу Вирги. Нечто невидимое, неуловимое ни на ощупь, ни на вкус, исходило от него вместе с теплом и светом: поле, забивавшее энергию и мысли о любой машине, сложнее часов. Байк Джесси был едва ли не самым сложным механизмом, возможным на Вирге. И враги мира, полагавшиеся исключительно на технологию, не могли сюда проникнуть.

Поле защищало их, и за него приходилось платить. Джесси успел понять, что в числе причитавшегося ему законного наследия были знания, но знаний он не получил. Люди Вирги плохо представляли себе, как устроен мир, и совсем не представляли, как действует Кандес. Они целиком полагались на устройство, созданное их предками, и большинство уже считало его созданием природы.

Свет в небе погас, но жар остался. Он продержится еще много часов, а Джесси некогда было ждать. Он отхлебнул воды из винной фляги, подвешенной к седлу, и продвинулся к внутреннему кругу Кандеса. Последние его светочи уже тлели красными угольками, но княжества давали достаточно света. Миллионы звезд плавали, колеблясь в раскаленном воздухе, и мерцая, отражались в зеркальном совершенстве солнца солнц. Лицо обжигало, словно жаром из топки, но Джеси не побоялся воя большого жука — не струсит и теперь.

Понять бы только, где в этом облаке из десятков солнц гнездится крылан. По словам умирающего крылана, он скрылся здесь, и звучало это вполне разумно. Где то единственное место, откуда невозможно украсть ключ? Естественно, в том самом месте, куда без ключа не войдешь.

Ответ казался Джесси простым, пока он не видел Кандеса. Все небо перед ним заполнилось хрустальными гранями длиной в мили, они свободно плавали в пространстве и образовывали прозрачную сферу вокруг солнц. Сами солнца оказались сравнительно маленькими неровными шарами из стекла и металла, похожими на помятые канделябры. А вокруг них, разворачивая зеркальные крылья, подобно цветам на рассвете, кружили огромные конструкции.

Джесси по многомильной дуге обогнул солнце солнц, потом описал еще один круг. Он искал чего-то знакомого: городское колесо для гигантов, или здание с прочными стенами, способными устоять перед этим жаром. Но перед ним проплывали только механизмы, а время близилось к рассвету. Скоро нельзя будет здесь оставаться.

Глубинный крылан, с которым он говорил, был частично живым: во всяком случае, его мышцы и внутренние механизмы покрывало нечто вроде жесткой кожи. Но какое живое существо могло бы выжить здесь? Даже если эти зеркальные металлические цветы немного защищают свои сердцевины от излучения, от жара они не спасут. Он ясно видел, как из их глубины тянулся дымок.

Даже кончики этих исполинских алмазных граней были немногим холоднее температуры плавления свинца. Ничто живое здесь существовать не могло.

Значит, если крылан здесь, его с тем же успехом можно искать как в самом сердце ада, так и на краю. Отказавшись от логических рассуждений, Джесси направил байк в самый центр Кандеса.

Шесть солнц вместе. Каждое, как стеклянная диатомея двухсот футов в диаметре, с длинными отростками, торчащими во все стороны, так же как у громадных цветков на краю скопления. Между шипами шести солнц скрывалось седьмое тело — черный овал с покрытием словно из старого чугуна. На его бугорчатой поверхности поблескивали выпуклые металлические квадраты и квадраты стекла в углублениях. Джесси, приближаясь к нему, ожидал, что жар усилится, и, случись так, он бы там и погиб, однако на последних нескольких ярдах, наоборот, стало ощутимо прохладнее.

Поколебавшись, он тронул темную поверхность. И отдернул руку — она была холодной!

Должно быть, это генератор, создающий защитное поле Кандеса. То самое, что сдерживает атаки врагов. Запустив байк, Джесси обогнул овал. Со всех сторон одно и то же. И ничего, похожего на дверь. Но уже подлетая к исходной точке, Джесси заметил, как в свете далекого города что-то блеснуло за хрустальной панелью. И подлетел ближе.

Хромированный скелет глубинного крылана притулился за окном. В тусклом свете Джесси не мог разобрать помещения, в котором тот прятался, но видел, что крылан скорчился, подогнув колени чуть не к ушам. Значит, там тесно.

На этом крылане не было ни клочка плоти, однако, когда Джесси решился постучать по стеклу, тот шевельнулся.

Голова повернулась, суставчатая рука отодвинулась от лица. Джесси не видел глаз, но знал, что крылан смотрит на него.

— Впусти меня! — выкрикнул Джесси. — Мне нужно с тобой поговорить!

Крылан подвинул голову к окну, его рот раскрылся. Джесси ощутил какое-то биение — глубинную вибрацию. Он прижался ухом к холодному стеклу, и крылан повторил:

— ЖДИ!

— Это ты, да? Ключ у тебя?

— ЖДИ.

— Но мне надо… — Он сам себя не слышал за воем байка, и выключил двигатель. Звук замер — и, секундой позже, замер снова. Эхо? Нет, второй звук был совсем другого тона.

Выругавшись, он резко развернулся, скользнув рукой по граненому стеклу. Замахав руками в попытке выровняться, он увидел второй байк, выплывающий из-за изгиба гигантского механизма. В седле был один человек, черный силуэт с винтовкой.

— Ты кто такой? Чего тебе надо?

— Того же, чего и тебе, — отозвался знакомый голос. — Величайшего сокровища в мире.

— Чирк, что ты здесь делаешь? Как… как ты меня выследила?

Она подплыла ближе, и в отблеске далеких городов засветился канареечный жилет.

— Пришлось, — сказала она. — В том корабле было пусто, Джесси! Все старания и риск впустую. Эммен увел его на буксире — хоть что-то выгадал, наверно. Но команде ничего не досталось. Нас всех это взбесило, готовы были поубивать друг друга. Опасно было оставаться. Тогда я вспомнила о тебе. Отправилась тебя искать, и что же увидела? Ты жонглировал перед этим чудовищем!

— По-моему, ему понравилось, — заметил Джесси. Он надеялся, что Чирк можно доверять, но тогда зачем у нее в руках винтовка?

— Ты говорил, что хочешь передать ему сообщение. Когда ты оттуда выбрался, я проследила за тобой. Может, за доставку сообщения полагалась награда? Но ты взял курс прямо на солнце солнц, и я догадалась, в чем дело. Отдай мне ключ, Джесси.

Она направила на него винтовку.

Он сердито и испуганно рявкнул в ответ:

— У меня его нет!

Она зашипела от злости.

— Не ври мне! Тогда зачем ты здесь?

— Потому что ключ у него, — сказал Джесси, ткнув большим пальцем в окно. И увидел, как округлились глаза Чирк, когда она взглянула за стекло. Она ругнулась.

— Если ты думала, что он у меня, почему раньше не попыталась отобрать?

Она отвела глаза.

— Ну, я точно не знала, куда ты собрался. Если бы он отдал тебе ключ, то сказал бы, где дверь, так? Мне надо было узнать.

— А почему ты просто не попросила взять тебя с собой?

Она прикусила губу.

— Потому что ты бы не взял. С какой стати? Ты бы понял, что это только ради ключа. Даже если бы я… приласкалась к тебе.

Было темно, но смутно различив чувство, скользнувшее по ее лицу. Джесси понял, что совсем не знал ее. Чирк скрывала неуверенность в себе так же, как он старался скрыть кашель с кровью.

— Могла бы поговорить со мной, — сказал он. — Надо было поговорить.

— А ты мог бы сказать, что хочешь умереть один, — ответила она. — Хотя ты не умер.

На это ему нечего было ответить. Чирк ткнула винтовкой в сторону двери.

— Ну, давай же, открывай. Берем ключ и убираемся отсюда.

— Если бы я мог взять у него ключ, приказать убить тебя было бы совсем просто, — заметил он. К Джесси возвращалось то отчаянное безрассудство, которое подбило его нырнуть в большого жука. Он из чистого упрямства провоцировал ее на нападение.

Чирк вздохнула и неожиданно признала:

— Ты прав.

Она отбросила винтовку. Оба смотрели, как оружие, кувыркаясь, скрылось в темноте.

— Я плохая, и все сделала не так, — продолжала Чирк. — Но ты мне правда нравишься, Джесси. — Она беспокойно огляделась. — Просто… я не могу отступиться. Я не стану ничего отбирать у тебя, но мне нужно быть вместе с тобой, Джесси. Дай мне часть, хоть малую часть. Я никуда не денусь. Если хочешь натравить на меня своего монстра, валяй. — Она скрестила руки на груди, опустила голову, и с вызовом взглянула на него.

Он невольно рассмеялся.

— Ты ужасная негодяйка, Чирк.

Она вскинулась, но Джесси уже опять повернулся к окну. Крылан бесстрастно наблюдал за их беседой.

— Открой, — снова выкрикнул Джесси, и, уцепившись за крошечный выступ у края окна, подтянулся ухом к стеклу.

— ЖДИ!

Джесси отпустил руку и, нахмурившись, отплыл чуть в сторону.

— Что он сказал?

— Тот крылан говорил мне, что этот меня не впустит, пока я не докажу свою преданность. Я должен доказать, что не возьму ключ себе.

— И как ты собираешься доказывать?

— Ох…

Ждать.

Ночной цикл Кандеса заканчивался. Металлические цветы медленно закрывались, маленькие летучие устройства, которые они выпустили из себя, спешили снова укрыться под защитой их вольфрамовых лепестков. Повсюду вокруг них готовились к работе рокочущие сопла солнц. Скоро они вспыхнут, и их свет выжжет все, что не принадлежит к солнцу солнц. Все, кроме, разве что крылана, такого же древнего, как сам Кандес.

— И еще тот крылан сказал, что я не доставлю сообщения, — вспомнил Джесси. — Сказал, я передумаю.

Она нахмурилась.

— Почему он так сказал?

— Потому что… потому что он меня вылечил, вот почему. И потому что единственный способ передать сообщение — дождаться рассвета. Только тогда этот крылан откроет нам дверь.

— Но тогда… нам никак не успеть…

Он кивнул.

— Скажи ему. Кричи сквозь дверь, как он тебе! Джесси, здесь нельзя оставаться, это просто сумасшествие! Говоришь, тот крылан тебя вылечил? Тогда ты можешь спастись, можешь жить — как я. Пусть не со мной, и ты вправе мне не верить, но первые шаги мы могли бы пройти вместе…

Джесси качал головой.

— Не думаю, чтобы он мог меня слышать, — сказал он. — Я его-то еле слышу, а от его голоса дом может рухнуть. Если я не дождусь, сообщения мне не передать.

— Но твоя жизнь! У тебя вся жизнь…

Он старался представить ее, пока летел сюда. Воображал себя пекарем, солдатам, дипломатом, живописцем. Как ему хотелось быть одним из них, хоть кем-то. Только и нужно, что завести байк и полететь за Чирк, и какая-нибудь мечта да сбудется.

Он потянулся к своему байку. Но от ответственности, которую он по доброй воле взял на себя, никуда не убежишь. Он понял, что и не хочет бежать от нее.

— Этого никто, кроме меня, не сделает, — сказал он ей, — и у меня никогда ничего не было по-настоящему моего. Если я сейчас уйду, какая-то жизнь у меня будет… только не моя.

Она промолчала, покачав головой. Он взглянул через ее плечо на сияние огней — окон городских квартир и колес-особняков, селений и газовых факелов заводов — людской шар, и каждому угрожает что-то из-за пределов мира, может быть, уже сейчас изготовившееся к броску из холодной пустоты… И все до одного ждут, еще сами не зная об этом, что кто-то протянет им руку помощи.

Десяток слов или монета…

— Выбирайся отсюда, Чирк, — сказал он. — Солнце включается. Если ты уберешься сейчас же, может, успеешь уйти, пока оно не разогрелось во всю мощь.

— Но… — она изумленно уставилась на него. — И ты со мной!

— Нет. Давай, уходи. Видишь?

Он указал на тускло тлеющее сияние, разгоравшееся в темноте у них под ногами. — Они просыпаются. Скоро здесь будет пекло. Здесь ты не найдешь своего сокровища, Чирк. Оно все там.

— Джесси, я не могу… — Пламенное свечение расцвело под ними, потом сбоку. — Джесси? — она смотрела на него круглыми, перепуганными глазами.

— Уходи! Чирк, еще секунда, и будет поздно. Уходи! Давай!

Паника овладела ею, и она резко завела свой байк, неловко дернула его вперед, попытавшись увлечь за собой Джесси, но тот легко уклонился.

— Уходи! — Она опустила голову, открыла дроссель и стрелой метнулась прочь. «Слишком поздно, — со страхом думал Джесси. — Хоть бы не оказалось слишком поздно».

Ее байк растворился в сиянии рассвета. Джесси пинком оттолкнул свой и снова уцепился за выступ окна. Его угловатая тень легла на стекло рядом с прижавшимся с другой стороны металлическим черепом.

— Вот, я доказал! — Он ощущал, как волны энергии — тепловой и какой-то еще, более смертоносной — проникают в него из пробуждающихся солнц. — Открывай!

Крылан изогнулся и сделал что-то за краем окна. Хрустальная панель сдвинулась в сторону, и Джесси протиснулся в узкую как коробка комнатку. Окно вернулось на место, но свет и жар по-прежнему проникали в него снаружи. А больше деваться было некуда. Он и не надеялся.

Глубинный крылан склонил голову к его голове.

— Я пришел от лица человечества, — заговорил Джесси, — чтобы сказать, что старая стратегия безопасности, основанная на защите Кандеса, больше не работает.

Он рассказал крылану все, что знал, и, пока он говорил, наступил рассвет.

Мэри Робинетт Коул {10}

ЗЛОБНЫЙ РОБОШИМПАНЗЕ

(Пер. Галины Соловьевой)

Глина скользила под ладонями. Между пальцами просачивалась мутная влага. От нее слипалась шерсть, и ладони Хитреца казались почти человеческими. Он крепче сжал пальцы, и стенка вазы, утончаясь, стала расти вверх. Гончарный круг он вращал цепкой ногой.

Кто-то застучал в окно загона. Хитрец подскочил и тут же вскрикнул: ваза смялась под собственной тяжестью. Он развернулся и швырнул ее в окно, как ком фекалий. Глина размазалась по плексигласу, стекла вниз.

От окна с хохотом отскочила стайка школьников. Один из них, обезьянничая, свесил руки до земли. Хитрец оскалил зубы. Человек мог принять оскал за улыбку, но Хитрец выражал угрозу. Соскочив с табурета, он в три больших шага пересек комнатку и прижал грязную ладонь к окну. Продолжая скалить зубы, он написал пальцем: ыпож. Снаружи буквы читались в обратном порядке. Учительница покраснела, как самка в течке и велела детям отойти от окна. Она оглянулась, уводя их со двора, и тогда Хитрец изобразил, что бы он с ней сделал, войди она к нему в загон.

Ее голое лицо совсем побагровело, и женщина поспешно ушла. Когда они скрылись из вида, Хитрец прижался лбом к стеклу. Металл под кожей звякнул. Скоро дрессировщик явится с ним побеседовать.

Проклятье.

Он всего лишь хотел сделать вазу. Одним прыжком, он вернулся к кругу и снова сел спиной к окну. Ногой раскрутил круг, шмякнул на середину новый ком глины и постарался расслабиться.

Уголком глаза он видел, как отворилась дверь. Хитрец остановил колесо, испортив еще одну вазу.

Верн просунул голову в щель.

— Ты в порядке?

Хитрец выразительно помотал головой и указал на окно.

— Прости. — У Верна дрожали руки. — Нам надо было тебя предупредить.

— Вам надо было сказать им, что я не животное.

Верн виновато опустил взгляд.

— Я говорил. Но это же дети.

— А я — шимпанзе. Понятно. — Хитрец погрузил пальцы в глину, чтобы заставить свои мысли замолчать.

— Это все Делила. Она решила, раз другие шимпанзе не против, то и ты не будешь возражать.

Хитрец оскалился и выдернул руки.

— Я не такой, как другие шимпанзе. — Он указал на имплантат у себя в голове. — Может, и Делиле такой вставить? Ей тоже, кажется, не помешало бы поумнеть.

— Мне очень жаль. — Верн опустился на колени перед Хитрецом. Никто другой не подошел бы к нему так близко, не напичкав его седативными. Так легко было бы протянуть руку и сломать ему шею. — Это было гнусно.

Хитрец размазывал глину по кругу. Верн лучше других. Он, кажется, понимает, в каком адском лимбе живет Хитрец — слишком умный для других шимпанзе, и слишком животное, чтобы существовать среди людей. Это Верн принес Хитрецу гончарный круг, который, во имя земли и деревьев, Хитрец так полюбил. Он, подняв бровь, взглянул на Верна.

— И как им понравилось представление?

Верн прикрыл рот, скрывая улыбку. Он умел себя вести.

— Учительница очень недовольна «злобным робошимпанзе».

Хитрец запрокинул голову и заухал. Так ей и надо.

— Но Делила считает, что тебя необходимо наказать, — Верн, все еще на расстоянии вытянутой руки от него, почти не шевелился. — Она требует, чтобы я отобрал у тебя глину, поскольку ты воспользовался ею для проявления гнева.

Хитрец растянул губы в гримасе гнева и страха. Гнев готов был ослепить его, но он сдержался, вцепившись в гончарный круг. Если он сорвется с Верном… разумные мысли разбегались. Задыхаясь, он вертел круг, вбивая свой гнев в глину.

Круг вращался. Глина скользила под пальцами. Мягкая. Твердая и гладкая. Землистый запах наполнил ноздри. Он держал мир в ладонях. Крутил, крутил, и стенки вазы поднимались вокруг ядра гнева, скрывая его.

Сердце затихло вместе с движением круга. Хитрец моргнул, словно просыпаясь. Ваза стояла перед ним как живая. В ней был весь мир. Он провел пальцем по кромке.

У Верна были мокрые глаза.

— Хочешь, я отдам ее на обжиг?

Хитрец кивнул.

— Я должен забрать глину. Ты ведь понимаешь?

Хитрец снова кивнул, не сводя глаз с вазы. Красивая.

Верн оскалился.

— Я сам не прочь забросать эту женщину фекалиями.

Хитрец фыркнул, представив себе эту картину, но быстро отрезвел.

— Когда мне ее вернут?

Верн поднял стоявшее рядом с кругом ведро глины.

— Не знаю. — Он остановился в дверях и взглянул на заляпанное глиной окно.

— Я за тобой прибирать не стану. Понимаешь?

На миг он хребтом ощутил приближение ярости, но Верн не встречался с ним глазами и смотрел на окно. Хитрец обернулся.

Разбитая ваза лежала на полу кучей глины.

Глина.

— Понимаю.

Он выждал, пока закрылась дверь, подскочил к окну и зачерпнул горсть глины. Немного, но пока хватит.

Хитрец сел и раскрутил круг.

Роберт Рид {11}

ПЯТЬ ТРИЛЛЕРОВ

(Пер. Андрея Новикова)

ЗЛОПОЛУЧНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Их положение было отчаянным. Блуждающий кусок космического железа пронзил «Демона Денди», покалечив двигатели и приведя систему жизнеобеспечения на грань отказа. И, что еще хуже, шрапнель осколков изрешетила одну из двух корабельных спасательных капсул.

Инженер экспедиции, угрюмый коротышка, проработавший до этого двадцать лет в шахтах на астероидах, пасущихся возле Земли, осмотрел повреждения глазами эксперта. Не было здравой причины надеяться, что ремонт можно будет сделать вовремя. Но, следуя принципу, что его подчиненные не должны бездельничать, он приказал роботам и своему новому помощнику продолжить ремонт бесполезной капсулы. Затем, потратив несколько секунд, чтобы проклясть Всевышнего и судьбу, инженер поплелся на раздолбанный капитанский мостик, к осажденному экипажем капитану «Денди».

Помощником инженера был парень по имени Джозеф Кэрроуэй.

Красивый, как герой цифровых фильмов, с зелеными глазами и пышными вьющимися волосами, блондин Джо был совсем молод, чуть старше двадцати. Богатые родители одарили единственного отпрыска наилучшим набором синтетических человеческих генов. Высокий и гибкий, он был одаренным спортсменом, и при этом грациозным, не хуже любого танцора, как на Земле, так и в невесомости. Судя по результатам десятка уважаемых оценочных шкал, Джо был также весьма умен. Впечатленная психиатр компании, покачав головой, по секрету сообщила ему, что многочисленные таланты делают его пригодным для разных видов работ. Но по той же причине его супермозг таит в себе и некоторые связанные с этим опасности.

— Опасности? — переспросил он, изящно склонив голову набок.

— И я полагаю, что вам известно, о чем я говорю, — заметила психиатр с настороженной и чуточку кокетливой улыбкой.

— Но я этого не знаю, — солгал Джо.

— А я думаю, что знаете, — парировала она. — Без единого исключения, мистер Кэрроуэй, вы говорили мне именно то, что я хотела услышать. И хочу добавить, что были при этом очень убедительны. Если бы я не проводила Т-сканирование во время нашего разговора, то вполне могла бы поверить, что вы добрейший и приличнейший джентльмен в мире.

— Но я приличный, — возразил он, и на словах, и внешне являя собой олицетворение исключительной честности.

Психиатр рассмеялась. Женщина чуть старше пятидесяти, она была очень квалифицированным профессионалом, выполняющим рутинную работу для корпорации, которая была крупнее и могущественнее большинства наций. Солнечная система открылась для человечества — во всех его формах, старых и новых. И ее единственной задачей был поиск квалифицированных кадров для выполнения чрезвычайно опасной работы. Причуды психики этого молодого человека были факторами в ее оценке. Но не они легли в основу окончательного вывода. После секундного размышления она сказала:

— Боже, суть в том, что вы красавец.

Джо улыбнулся и сказал:

— Спасибо.

А затем с естественной вкрадчивостью добавил:

— И вы исключительно симпатичная женщина.

Она рассмеялась — громко и с ноткой отчаяния, как будто сознавая, что никогда больше не услышит столь теплые слова от молодого мужчины.

Затем Джо подался вперед и с идеальной улыбкой — улыбкой победителя — сказал психиатру:

— Я очень хороший человек.

— Нет, — сказала она. — Нет, Джо, это не так.

Потом откинулась на спинку кресла и, наматывая на палец седеющий локон, призналась:

— Но, господи, мальчик мой, я и в самом деле с удовольствием пригласила бы тебя на ужин.

* * *

Пять месяцев спустя «Демон Денди» оказался искалечен.

Едва инженер отправился на капитанский мостик, Джо выбрался из разбитой спасательной капсулы. Два робота негромко напомнили ему о полученном задании. Пренебрежение обязанностями оставит «черную метку» в отчете экспедиции. Но порученное задание не имело другой цели, кроме как чем-то их занять, и Джо на него плюнул. А поскольку спорить с машинами смысла не имело, он промолчал, сосредоточившись на единственном доступном ему рациональном курсе.

Линия связи с мостиком была заблокирована для посторонних, но эта проблема разрешилась легко. Следующие несколько минут Джо внимательно слушал весьма обескураживающий разговор между главными офицерами корабля. До лучшего стартового окна осталось лишь чуть больше трех часов. Уцелевшая капсула имела ограниченный запас топлива и кислорода. Основными помехами были килограммы и время, требуемое для обратного полета. Тридцать драгоценных секунд оказались потеряны, когда капитан объявила, что останется на корабле, вынудив инженера отметить, что она женщина маленькая, а это означает, что им понадобится изъять еще как минимум тридцать килограммов массы.

Конечно, оба офицера могли бы проявить героизм, пожертвовав собой ради спасения экипажа. Но никто из них не упомянул некое мучительно очевидное обстоятельство. Поэтому они занялись перечнем неосуществимых ремонтных работ, чтобы тут же от них отказаться.

Их разговор на мостике был прерван появлением Джо.

— У меня для вас два варианта на выбор, — объявил он. — И когда придется выбирать, вы примете второй.

Капитан взглянула на инженера, как будто спрашивая: «Нужно ли нам слушать этого парнишку?»

— Выкладывай, Джо, — согласился отчаявшийся инженер. — Только быстро.

— Каков наиболее справедливый выход? Отрезать всем руки и ноги. — Он улыбнулся и наклонил голову, делая вид, будто эти слова затрагивают его чувства. — Мы воспользуемся большим полевым лазером, его луч должен прижечь раны. Затем роботы нас усыпят и уложат в капсулу. Роботы, само собой, останутся на корабле.

Никому из офицеров даже в голову не приходило спасать машины.

— Отрежем себе руки? — взвыл инженер. — И ноги тоже?

— Современные протезы творят чудеса, — заметил Джо. — Возможно даже компания сможет отрастить нам новые конечности. Вряд ли они сравнятся с оригинальными, но наверняка будут вполне работоспособными.

Офицеры нервно переглянулись.

— А второй вариант? — спросила капитан.

— Один из экипажа останется на корабле.

— Такое мы обсуждали, — предупредил инженер. — Но нет достойного способа решить, кто останется, а кто — нет.

— У двоих из нас достаточная масса, — отметил Джо. — Если один останется, все остальные спасутся.

Из членов экипажа Джо был самым крупным.

— Значит, ты добровольно решил остаться? — уточнила капитан, и на ее маленьком смуглом лице вспыхнула надежда.

— Нет, — ровно и без эмоций возразил Джо. — Извините, разве я что-то говорил насчет добровольцев?

В неожиданно наступившей тишине слышалось лишь тонкое завывание воздуха, выходящего через тысячи крошечных щелей.

Лишь один из членов экипажа был почти таким же крупным, как Джо.

— Даниэлла, — прошептал инженер.

Офицеры поморщились. Их коллега Даниэлла была превосходным работником и хорошим другом, а еще она была привлекательна и популярна. Как ни старайся, невозможно было примириться с мыслью о том, чтобы бросить ее на корабле, к тому же без ее согласия.

Джо такую реакцию предвидел:

— Но если бы вам пришлось выбирать между ней и мной, вы бы с радостью бросили тут меня. Я прав?

Ему не ответили. Но поскольку Джо был в экипаже новичком, опущенные взгляды коллег невозможно было расшифровать иначе как «Да».

Джо не обиделся.

Пожав плечами и вздохнув, он некоторое время молчал, предоставляя слушателям достаточно времени, чтобы помучиться от стыда. Затем посмотрел на капитана и спросил:

— А как насчет Барнса? Он всего лишь на десять или одиннадцать килограммов легче меня.

Услышав это имя, офицеры быстро переглянулись.

— Что ты задумал? — спросил инженер.

Джо не ответил.

— Нет, — заявила капитан.

— Нет? — уточнил Джо. — «Нет» что?

Никто не захотел признаться, что именно вообразил.

Тогда ужас изобразил Джо:

— О, боже! — воскликнул он. — Неужели вы подумали, что я задумал такое?

Инженер отвел душу, негромко выругавшись.

Ужас на лице Джо растаял, а взгляд стал пронзительным.

— Такое оговорено правилами, — напомнила капитан всем, включая себя. — Если вы подвергнете физическому насилию члена экипажа, и мне все равно, кого именно — то вы не полетите с нами домой, мистер Кэрроуэй. Я понятно выражаюсь?

Джо дал ей выпустить пар. А затем с хитрой улыбочкой сказал:

— Извините. Я-то думал, что нам нужен лучший способ, чтобы спасти как можно больше жизней.

Офицеры снова переглянулись.

Молодой человек рассмеялся очаровательным, но леденящим смехом, — в подобные моменты чувствительным людям всегда становится не по себе.

— Давайте вернемся к моему первому плану, — сказал он. — Прикажите всем прийти в мастерскую, и мы начнем отрезать части тел.

— Нет, — отрезала капитан, пытаясь придумать вескую причину для отказа.

Инженер лишь пожал плечами, нервно посмеиваясь.

— Мы не знаем, осуществим ли подобный план, — решила капитан. — Такие травмы могут оказаться фатальны.

— А что, если придется управлять капсулой вручную? — спросил инженер. — Без рук мы станем просто грузом.

Ужасный вариант был отвергнут, и все немного расслабились.

— Ладно, — сказал Джо. — Тогда вот что я собираюсь сделать: пойду и поговорю с Барнсом. Дайте мне несколько минут. И если я не получу желаемого ответа, то останусь сам.

— Ты? — с надеждой спросила капитан.

— Конечно, — твердо и проникновенно подтвердил Джо.

Но когда инженер подсчитал массу всех членов экипажа, обнаружилась проблема:

— Даже если Барнс останется, мы все равно превысим лимит массы на пять кило. А я хотел бы, по возможности, иметь больший допуск на ошибку.

— Тогда мы все сдадим кровь, — сказал Джо.

Капитан уставилась на этого странного молодого человека, разглядывая его пышные светлые волосы и ясные кроткие глаза.

— Кровь, — повторил Джо. — Столько, сколько мы сможем потерять, но при этом не умереть. И еще, прежде чем покинуть эти обломки, мы можем насладиться хорошей дозой слабительного.

Инженер зарылся в расчеты.

Джо небрежно вытянул ногу между офицерами:

— И если нас все же прижмет, то я, пожалуй, смогу пожертвовать одной из них. Но мне кажется, что до этого не дойдет.

В конце концов, до этого не дошло.

* * *

Три недели спустя Джо Кэрроуэй сидел в кабинете психиатра, спокойно обсуждая трагедию.

— Я прочла отчеты всех членов экипажа, — призналась она.

Джо кивнул и улыбнулся.

В отличие от их предыдущей встречи, женщина старалась выдерживать строго профессиональную дистанцию. Она не могла предвидеть, что случится с кораблем, или как отреагирует этот работник компании. Но имелась вероятность, что вину в конечном итоге свалят на нее. И она, спасая себя, была решительно настроена получить достоверную информацию о том, что именно Джо и офицеры решили на капитанском мостике.

— Лицо болит? — спросила она.

— Немного.

— Сколько раз он вас ударил?

— Десять, — предположил Джо. — Может, и больше.

Она поморщилась.

— А чем?

— Куском железа. У Барнса был сувенир с первого астероида, на котором он работал.

Инфракрасные датчики и скрытый Т-сканнер пристально наблюдали за пациентом. Изучая данные телеметрии, она спросила:

— Почему вы выбрали мистера Барнса?

— Это есть в моем отчете.

— Напомните, Джо. Каковы были ваши доводы?

— Он был достаточно крупный.

— А что о нем думали другие?

— В смысле — экипаж? — Джо пожал плечами. — Он был один из нас. Ну, может быть, тихий и себе на уме…

— Чушь.

При желании Джо мог выдать застенчивую мальчишескую улыбку.

— Он отличался от всех вас, — отметила психиатр. — И я говорю не о его личности.

— Верно, — согласился Джо.

Она достала фотографии покойного. Самая старая изображала худощавого симпатичного мужчину лет двадцати пяти, а на самой недавней его лицо становилось пухлым — нормальное побочное явление после кардинальной генетической хирургии.

— Ваш коллега находился в процессе весьма радикального генетического преобразования.

— Верно, — согласился Джо.

— Он был членом «Движения возрождения».

— Извините, но какое это имеет отношение к произошедшему? — Тон Джо был серьезным. Возможно, даже обиженным. — Каждый из нас человек, даже если он больше не сапиенс. Разве не так написано в законах?

— Вы совершенно точно знали, что делаете, Джо.

Он не ответил.

— Вы выбрали Барнса. Потому что поняли — никто вам не помешает.

Джо снова ответил застенчивой улыбкой победителя.

— Где вы встретились с Барнсом?

— В его каюте.

— И что вы ему сказали?

— Что я его люблю, — пояснил Джо. — Сказал, что завидую его храбрости и предусмотрительности. Что расстаться с нашей старой биологической внешностью — это благородно. Это хорошо. И что он для меня интригующая личность, и что он очень красивый. И еще я сказал, что собираюсь пожертвовать собой, чтобы спасти его жизнь и жизни всех остальных. Что я остаюсь на корабле с роботами.

— Вы ему солгали.

— Но Барнс мне поверил.

— Уверены?

— Да.

— Когда вы сказали, что любите его… вы думали, что он гей?

— Он им не был.

— Но если бы был? Что бы вы сделали, если бы ему польстили ваши признания?

— О, я мог бы сыграть в эту игру.

Психиатр помедлила с вопросом.

— Что вы имели в виду?

— Если бы Барнс предпочитал парней, то я смог бы его очаровать. В смысле, если бы времени на это оказалось достаточно. Я смог бы убедить его остаться и спасти мою жизнь. Честно, этим парнем было очень легко манипулировать. И я без особого труда убедил бы его, что стать героем — его же идея.

— И вы смогли бы всего этого добиться?

Джо задумался, прежде чем ответить:

— Будь у меня для этого пара дней — конечно. Легко. Но вы, наверное, правы. Пары часов мне бы не хватило.

Психиатр уже не наблюдала за телеметрией, предпочитая смотреть на сидящее напротив существо.

— Ясно, — негромко произнесла она.

Джо терпеливо ждал.

— И что вам ответил мистер Барнс? Когда вы признались ему в любви, как он отреагировал?

— «Ты лжешь». — Джо не только процитировал Барнса, но и произнес это его голосом. Низким и немного медлительным, прошедшим сквозь изменяющиеся голосовые связки. — «Ты переспал с каждой бабой на этом корабле», — сказал он мне. — «Кроме капитана-лесбиянки».

Лицо психиатра слегка напряглось.

— Это правда? — пробормотала она.

Джо выдержал секундную паузу.

— Что именно?

— Неважно. — Она сменила тему. — У мистера Барнса была маленькая каюта, верно?

— Как у всех.

— И вы находились в ее противоположных концах. Правильно?

— Да.

От рождения Барнс был маленьким человеком, но генетическое Возрождение наделило его временными слоями жира, который со временем превратится в новые ткани, кости и даже в два дополнительных пальца на каждой из длинных, красивых рук. Воздух в тесной каютке пах резко и странно. Но запах не был неприятным. Барнс завис в невесомости возле койки, а рядом находилось изображение того, кем он хотел стать — мощное, покрытое мехом существо с огромными золотистыми глазами и зубастой ухмылкой хищника. На стенах каюты были закреплены его личные вещи, а на условном потолке каюты Барнс написал краской девиз движения Возрождения: БЫТЬ НАСТОЯЩИМ ЧЕЛОВЕКОМ — ЗНАЧИТ БЫТЬ ИНЫМ.

— Хотите узнать, что я ему сказал? — спросил Джо. — Я не написал об этом в отчете. Но когда он заявил, что я переспал со всеми этими женщинами… знаете, что я ему сказал? Такое, чтобы заставить меня избить?..

Психиатр ответила едва заметным кивком.

— Я сказал: я лишь заигрываю с этими тупыми сучками. Они для меня игрушки. Но ты совсем не такой, как они. Или как я. Ты станешь впечатляющим существом. Образом будущего, счастливец ты этакий. И прежде, чем я умру, пожалуйста, дай мне тебя трахнуть. Просто чтобы ощутить, каков на вкус другой разумный вид.

— Понятно, — вздохнула она.

— И когда я направился к нему…

— Вы же гетеросексуал, — напомнила она.

— Я спасал жизни, — возразил Джо.

— Вы спасали свою жизнь.

— И множество других тоже, — отметил он. И потом с улыбкой добавил: — Вы не оценили того, что я готов был сделать, доктор. Если бы это значило спасение всех нас, я был готов на все.

Однажды она подумала, что поняла Джо Кэрроуэя. Но она, во всех возможных смыслах, недооценила сидящего перед ней человека, включая его врожденную способность вылавливать самую суть других людей.

— Команда ждала снаружи, в коридоре, — заметил он. — Вместе с капитаном и инженером. Они толпились рядом, стараясь расслышать происходящее. И все эти добрые достойные люди, затаив дыхание, гадали, удастся ли мне этот трюк.

Она снова кивнула.

— Они услышали шум драки, но им понадобилось около двух минут, чтобы выломать дверь. Когда они оказались внутри, то увидели, что Барнс сидит на мне, а в руке у него тот кусок железа. — Джо сделал паузу, прежде чем спросить: — А знаете, как выглядит кровь в невесомости? Она образует густой туман из ярко-красных капелек, который разлетается повсюду, прилипая к любой поверхности.

— Барнс вас избил?

Джо ответил не сразу, впечатленный достаточно, чтобы продемонстрировать ей одобрительную улыбку:

— А что написано в моем отчете?

— Но мне кажется… — Ее голос дрогнул. — Возможно, вы были честны со мной, Джо. Когда вы поклялись, что пошли бы на что угодно, лишь бы спастись, мне следовало вам поверить. И теперь я вынуждена гадать… а что если вы схватили тот кусок астероида и ударили себя? Мистера Барнса это наверняка бы удивило. И примерно минуту он был бы настолько ошеломлен, что мог лишь смотреть, как вы бьете себя по лицу. А потом он услышал, как выламывают дверь и, естественно, бросился к вам и выхватил оружие из вашей руки.

— А с какой стати мне теперь что-либо из этого признавать? — поинтересовался Джо. Затем пожал плечами и добавил: — Но на самом деле, когда доберешься до сути, то логика произошедшего неважна. Главное, что я дал капитану очень хороший повод посадить того человека под замок. Именно так она и очистила свою совесть, прежде чем мы смогли покинуть корабль.

— Капитан не рассматривает это как оправдание, — заметила психиатр.

— Нет?

— Барнс повел себя агрессивно, поэтому ее совесть чиста.

— А кто приказал уничтожить все системы связи, прежде чем мы покинули корабль? — спросил Джо. — Кто не оставил бедняге Барнсу даже шанса поговорить с родными?

— На тот момент ваш коллега уже был заключенным, и в соответствии с законами нашей корпорации, капитан была обязана лишить преступника даже возможности подать какой-либо судебный иск. — Женщина пристально смотрела на Джо. — Кто-то должен был остаться на корабле, а, по мнению капитана, вы были виновны меньше, чем мистер Барнс.

— Надеюсь, что так.

— Но никто не проявил и половины вашей холодности, или десятой части вашей безжалостности, Джо.

Лицо Джо осталось спокойным, даже умиротворенным.

— Капитан поняла, какой вы на самом деле. Но в конце у нее не осталось иного выбора, кроме как оставить на корабле другого человека.

Джо рассмеялся:

— Человек или нет, Барнс был не очень-то приятной личностью. Довольно злой и отстраненной. И даже если никто в этом не признается, могу поспорить: никто на корабле не потерял и двух секунд сна из-за того, что с ним произошло.

Психиатр хотела возразить, но сдержалась. Джо подался вперед.

— Знаете, как это бывает, доктор? В детстве всегда есть нечто такое, в чем, как вы думаете, вы очень хороши. Может быть, вы в этом лучший на своей улице, или лучший в школе. Но вы никогда не знаете, насколько вы действительно хороши. Пока не выйдете в большой мир и не увидите, на что способны другие. И тогда выясняется, что не такие уж мы особенные. Не самые умные, или красивые, или сильные. Но для немногих из нас, очень немногих, наступает особый день, когда мы понимаем, что мы не просто немного в чем-то хороши. Мы великолепны. Лучше, чем кто бы то ни было. Вам знакомо это ощущение, мэм?

Она глубоко вздохнула:

— Что вы хотите этим сказать, Джо?

Он откинулся на спинку стула, рассеянно почесывая заживающую ссадину на лице.

— Я хочу сказать, что превосходно умею оценивать людей. Даже лучше, чем вы. Полагаю, вы уже начинаете это понимать. Но то, что вы называете «пограничной психопатией», для меня всего лишь еще одна грань моего более крупного и важного таланта.

— Вы ни в чем не пограничны, — сказала она.

Он не обиделся на подтекст.

— Вот что мы можем узнать из этого конкретного случая: большинство людей в душе злы. При должных обстоятельствах они с радостью отвернутся от кого-нибудь из своих, и потом не ощутят никакого неудобства. Но когда ставки высоки, а мир вокруг рушится, я способен точно увидеть, что необходимо сделать. В отличие от всех прочих, я сделаю самую грязную работу. А это, как я полагаю — редкий, богатый и замечательный дар.

Она глубоко вдохнула:

— Зачем вы мне все это рассказываете, Джо?

— Потому что я не хочу быть механиком, летающим на старых раздолбанных кораблях, — признался он. — И я хочу, чтобы вы мне помогли, доктор. Хорошо? Найдите мне новую работу… лучше соответствующую моему таланту. Работу по душе.

«Ты сделаешь это для меня, красавица?»

УБИЙЦА ЕСТЕСТВЕННЫХ

В четыре утра животные спали. Что было рационально, потому что в этом зоопарке были собраны исключительно синтетические организмы. Посетители не хотят платить за разглядывание мохнатых холмиков, некогда диких, а теперь дрыхнущих в каком-нибудь тенистом уголке. Им нужны впечатляющие, существующие в единственном экземпляре организмы, проделывающие захватывающие дух трюки, и проделывающие их днем. Но за высокий уровень метаболизма надо платить, поэтому эти существа и лежали теперь по своим клеткам и фотам, в стеклянных ящиках и персональных прудах, закрыв прекрасные глаза, пока их молодым разумам снилось… Кто знает, что им снилось?..

На какое-то время уединенность была здесь гарантирована, и она стала одной из веских причин, почему отчаянные люди согласились встретиться в этом публичном месте.

В тайном проникновении в зоопарк также было определенное ироничное удовольствие.

Но, возможно, самыми важными, во всяком случае, для Джо, были возможности, присущие этому уникальному месту.

Громкий мелодичный голос произнес:

— Стойте, мистер Кэрроуэй. Стойте, где стоите, сэр. А теперь, пожалуйста… поднимите руки и очень медленно повернитесь кругом…

Джо было уже за тридцать. Его большое, сильное и отлично тренированное тело было облачено в легкомысленные просторные белые брюки и новую серую рубашку. Лицо еще хранило мальчишеское очарование, а заметный шрам, наискосок пересекающий широкий лоб, и недельная щетина придавали его внешности, во всех прочих отношениях безупречной, необходимую брутальность. С поднятыми руками он выглядел скорее усталым, чем сдавшимся. Медленно поворачиваясь, он размеренно дышал, позволяя сразу нескольким видам излучения пронизывать его тело и кости.

— Я вижу три единицы оружия, — сообщил тот же голос, раздающийся непонятно откуда. — Пожалуйста, опустите их по одному на землю и подтолкните к фонтану. Будьте любезны, мистер Кэрроуэй.

После недавнего дождя площадь вокруг фонтана стала мокрой и скользкой. Джо бросил сперва автоматический пистолет эфиопского производства, затем два «глока». Всякий раз, когда он подталкивал ногой очередной пистолет, тот, крутясь, скользил по красным кирпичам и замирал на расстоянии вытянутой руки от фонтана — поразительный трюк, учитывая ситуацию и степень его усталости.

Обезоруженный, Джо в одиночестве стоял на пустой площади.

У фонтана было круглое основание из черного гранита, а скрытые насосы подпирали струями воды идеальную сферу из прозрачного хрусталя. Сфера изображала чудовищное стилизованное яйцо. В яйце находилось существо, которому не суждено было родиться — какое-то огромное животное с широкими черными глазами и жаберными щелями, частично сформировавшимся хвостом и толстыми короткими конечностями, выглядящими так, словно им было все равно, во что превратиться: в руки, ноги или щупальца. Джо знал, что это существо теоретически слепо, но не мог отделаться от ощущения, что эти слепые глаза наблюдают за ним. Джо смотрел, как оно раз за разом медленно переворачивается в яйце, опирающемся лишь на струи ледяной воды.

Наконец из-за фонтана вышли пять фигур.

— Благодарю вас, мистер Кэрроуэй, — произнес голос. Затем акустическая система была отключена, и одна из фигур, поднеся руку ко рту, крикнула: — Чуть ближе, сэр. Будьте любезны.

Парочка умело разрядила пистолеты Джо. Эти двое были крупными мужчинами — вероятно, перерожденные неандертальцы или какая-то вариация на эту популярную тему. Третий выглядел как «умник»: высокий лоб и вытянутый череп, явно содержащий впечатляющее количество мозговой ткани. Четвертую, невысокую и стройную девушку, «умник» крепко удерживал за локти.

Джо сделал два шага и остановился.

Пятый из этой компании — тот, что говорил, — приблизился к Джо, чтобы тот увидел его лицо. Джо изобразил удивление:

— Маркель? Ты что здесь делаешь? — он нервно рассмеялся. — Ты ведь не один из них?

Мужчина выглядел таким же сапиенсом, что и Джо.

Усмехнувшись, вполне по-человечески, Маркель заметил:

— Рад видеть вас одураченным, мистер Кэрроуэй. Что также означает, что Стэнтона и Хамфри вы убили без веской причины.

Джо промолчал.

— Вы пришли сюда один, так ведь?

— Да.

— Потому что у вас на это ушло больше времени, чем я предвидел.

— Это не так.

— Возможно. Я мог ошибиться.

Маркель никогда не признавал ошибок. Лысый, как яйцо, долговязый, он не отличался привлекательностью, что делало его маскировку еще эффективнее. Новые виды Homo всегда были физически привлекательны и, в большинстве случаев, превосходные спортсмены. Джо еще не доводилось встречать Возрожденного, который, пройдя через боль и немалые расходы, потом не удосужился хотя бы отрастить роскошную шевелюру.

— Мой флакон при вас, Джозеф. Да?

— Джо. Это мое имя. — Он постучал пальцами по нагрудному карману.

— И секретные записи тоже?

— Все, о чем ты просил. — Джо посмотрел мимо него. — Это та девушка?

Его вопрос позабавил Маркеля:

— Вас искренне волнует, она ли это?

— Конечно, волнует.

— Настолько, что вы готовы все отдать ради ее безопасности?

Джо промолчал.

— Я изучал ваше досье, Джозеф. Читал про оценку личностных качеств, мне все известно о вашей работе в службе безопасности вашей корпорации, и даже о ваших мерзких секретных миссиях за последние три года. Весьма впечатляющая карьера. Но ничто в вас, сэр, ни в вашем характере, ни в вашей истории, не поразило меня больше, чем проявление сентиментальности. И я не могу поверить, что эта девушка значит для вас так много, что вы согласились на этот обмен.

Джо улыбнулся:

— Тогда почему я сюда пришел?

— Это и мой вопрос.

Выждав секунду, Джо предположил:

— Может быть, из-за денег?

— У психопатов всегда есть цена, — заметил Маркель. — Да, нечто подобное я и предположил.

Джо полез в карман рубашки. Флакон был алмазный, меньше авторучки, и до половины заполнен каким-то белым порошком. На гранях флакона были выгравированы зловещие слова: «УБИЙЦА ЕСТЕСТВЕННЫХ».

— Сколько вы хотите за мое детище, Джозеф?

— Все.

— Как это понимать?

— Все деньги.

— Мое состояние? Вы это просите?

— Я не прошу, — возразил Джо. — Не заблуждайся, Маркель. Это не переговоры. Я требую, чтобы ты и твои подельники отдали мне все содержимое ваших сейфов, до последнего цента. А если вы этого не сделаете, я уничтожу все, над чем вы работали, и к чему стремились. Сукины вы дети.

Маркель родился человеком, причем талантливым, а минимальные и очень осторожные шаги, которые он предпринял, чтобы превзойти обычные человеческие способности, повысили как его интеллект, так и высокомерие. И сейчас он не верил своим ушам. Выдвигать ультиматум, да еще при таких обстоятельствах! Он не предполагал за своим собеседником подобной наглости. Стоя неподвижно и опустив длинные руки, Маркель старался понять, почему разоруженный одиночка полагает, будто может им командовать? Что он, Маркель, упустил, чего не видит? Подкрепление к Джо не спешит — в этом он был уверен. Кроме уже собравшихся у фонтана, никто не знает о происходящем. И Маркель решил, что этот сапиенс блефует. Он перевел дыхание, расслабился и заявил:

— Вы правы, мы не на переговорах. И мой ответ — нет.

В том же нагрудном кармане лежала детская игрушка — совершенно безобидный комок люминесцентного пластилина, прихваченный Джо из музея зоопарка. Джо засунул флакон в ярко-красную массу и, прежде чем Маркель успел среагировать, подбросил пластилин вместе с флаконом.

Глаза всех присутствующих проследили за тем, как красное светящееся пятнышко кувыркается в воздухе, а затем падает.

Возле площади находился глубокий ров, наполненный кислотой и отгороженный двумя высокими решетками — обе под напряжением и ощетинившиеся сенсорами. А за решетками находились погруженный во мрак искусственный лес и одно совершенно новое существо, разработанное, чтобы привлекать в зоопарк толпы посетителей.

Грендель.

— Зря вы это сделали, — произнес Маркель низким от ярости голосом. — Я вас сейчас просто убью, и делу конец.

Джо улыбнулся и поднял руки над головой:

— Может быть, тебе стоит меня убить. Если ты уверен, что сможешь достать свой драгоценный флакончик.

Тут Джо рассмеялся в лицо гениальному мерзавцу.

Но первой отреагировала девушка. Вывернувшись из рук «умника», она побежала к возлюбленному.

Никто не попытался ее остановить.

Подбежав к Джо, она влепила ему пощечину.

— Идиот! — выплюнула она.

Он ответил ей аккуратным хуком слева.

И тогда один из громил выстрелил Джо в грудь. Мощный электрический разряд швырнул его на мокрые кирпичи и оставил на полпути между сознанием и раскаленной добела болью.

* * *

— Ты идиот.

Девушка повторила это несколько раз, затем стала разнообразить брань словами «кретин» и «придурок». Когда шок от электрического удара стал проходить, она наклонилась к его лицу:

— Ты что, не понимаешь? Мы не собирались использовать вирус. Никогда. Мы не хотим выпускать его на волю. Это всего лишь подстраховка, чтобы вы, сапиенсы, не объявили нам войну. «Убийца естественных» — это наш страховой полис, и не более того.

Острая боль постепенно сменилась ноющей.

Морщась, Джо попытался сесть и выяснил, что его лодыжки и запястья связаны. Солдаты и «умник» стояли возле клетки гренделя. Нацепив приборы ночного видения, они изучали схему зоопарка, вполголоса обсуждая, как лучше всего проскользнуть в клетку и достать флакон.

— Джо, — сказала она, — ну как ты можешь быть настолько тупым.

— Наверное, это получается само собой.

Девушка была очень красива, и выглядела чистым сапиенсом. Длинные черные волосы и гладкая смуглая кожа поблескивали в свете ламп на площади у фонтана. Среди Возрожденных слово «естественный» считалось мягким оскорблением. Подобно Маркелю, девушка, скорее всего, подвергла себя минимальной генетической модификации. Обычно такие «новые люди» имели дополнительные пары хромосом. Но, несмотря на слухи о том, что некоторые из Возрожденных прячутся среди натуралов, сейчас Джо впервые встретился с ними лицом к лицу, зная, кто они такие.

— Я тупой, — признался он, и, взглянув на Маркеля, добавил: — Вы оба меня дурачили. Все это время.

Это была ложь, Маркель улыбнулся. Конечно, он умен, и конечно, никто не заподозрил правды. За его беспощадным старым лицом скрывалось достаточно самолюбия, чтобы поддерживать в нем веру, что уж он-то эту ночь переживет.

Идиот.

Маркель и его прелестная сообщница переглянулись. Тут их окликнул «умник»:

— Мы войдем через служебный вход, — сообщил он. — Думаю, пяти минут хватит, чтобы справиться с замками и камерами.

— Действуйте, — велел Маркель.

— Вы тут сами справитесь?

Ученый поднял над головой пистолет:

— Мы в порядке. Идите. Достаньте мою детку из клетки, быстро!

Теперь на площади остались трое, не считая монстра, запертого внутри медленно вращающегося хрустального яйца.

— Значит, чума — всего лишь страховой полис?

Джо метнул в них вопрос и стал ждать. Через минуту девушка ответила:

— Да, чтобы защищать нас от таких, как ты.

— Как я? — оскорблено переспросил Джо. — И как это понимать?

Она взглянула на Маркеля, затем холодно ответила:

— Он показал мне твою биографию, Джо. После нашей первой ночи…

— И что ты из нее узнала?

— Что когда ты работал на «Демоне Денди», ты спас свою шкуру, оставив на корабле Возрожденного. А потом стал работать по контракту на ООН, специализируясь на убийствах.

— Плохих людей следует убивать, — невозмутимо сообщил Джо. — Зло должно быть изгнано из мира. Попроси среднего человека ответить честно, и он признается, что не станет из-за этого мучиться бессонницей, особенно если монстр будет убит одним милосердным выстрелом.

— Ты чудовище, — пробормотала она.

— Если я такое чудовище, — предложил Джо, — ты можешь оказать миру услугу. Выстрели мне в голову.

Она потянула было руку за спину, но передумала.

Маркель взглянул на них и положил руку на кобуру. Но, не увидев необходимости вмешиваться, вернулся к наблюдению за клеткой гренделя.

— Полагаю, ты заметила, — начал Джо.

Девушка моргнула:

— Что заметила?

— За свою карьеру я убил впечатляющее количество Возрожденных.

Ее темные глаза уставились на него. Потом она, очень спокойно и с сарказмом, произнесла:

— Наверное, все они были плохими людьми.

— Наркобароны и террористы, наемные убийцы на службе у тех или других. — Джо покачал головой. — Легальное убийство — это легко. Чистая работа. И, должен признать, намного более приятная, чем та, которой мне пришлось заниматься в последние две недели.

Маркель взглянул на него.

— Мне вот что любопытно, Джозеф. Кто решил, что вы идеальный агент для раскрытия нашей маленькой лаборатории?

— У вас была не маленькая лаборатория, — возразил Джо. — Среди тех, кто занимается передовыми генетическими исследованиями, таких вряд ли наберется больше дюжины.

— И дюжины не наберется, — сказал Маркель, слегка ощетиниваясь. — Две или три, не больше.

— Что ж, вы не смогли бы добыть такие данные в официальных источниках. Но месяца два назад я возглавлял группу, разгромившую террористическую ячейку в Альберте. На допросе их босс пригрозил, что они выпустят на нас заразу под названием «убийца естественных». То есть нас — несчастных беззащитных сапиенсов. Он утверждал, что мы будем стерты с лица земли, и тогда новые виды займут наше место. Он заявил, что у них есть на это право, и это столь же неизбежно, как очередной восход солнца.

Его слушатели переглянулись.

— Но это не объясняет, как вы вышли на меня, — отметил Маркель.

— След был. Часто кровавый, и каждый труп указывал в вашем направлении.

Маркель собрался было ответить, но тут послышалось скрипение открывающейся массивной двери. Где-то в глубине просторной клетки гренделя три пары глаз через приборы ночного видения разглядывали джунгли и тени.

— Это поразительная болезнь, — заметил Джо. — В смысле, «убийца естественных».

— Тихо, — предупредил Маркель.

Но девушка не смогла удержаться. Наклонившись, она прошептала:

— Да, поразительная, — одновременно пытаясь обжечь Джо ненавидящей улыбкой.

— Вирус поражает старые, «вышедшие из моды» участки человеческого генома, — продолжил Джо. — Насколько я могу судить — а я, разумеется, не эксперт в биологии, — ваши дополнительные гены гарантируют, что у вас он в худшем случае вызовет нечто вроде тяжелого гриппа. Я прав?

— Модифицированный оспенный фаг, — сказала она. — Быстро мутирующий, но всегда смертельный для генома сапиенсов.

— А кто придумал название? — Джо взглянул на Маркеля и подмигнул девушке. — Ты, верно? — Она улыбнулась. — И он спасет вас? От сволочей вроде меня, да?

— Вы не посмеете поднять на нас руку. Как только поймете, что у нас есть оружие, способное уничтожить весь ваш вид…

— Умно, — признал он. — Очень умно.

Из клетки гренделя послышалась приглушенная стрельба. Короткая очередь, потом два одиночных выстрела из того же оружия. Затем наступила тишина.

Маркель рефлекторно поднял пистолет.

— И когда же вы, Возрожденные, сделаете официальное заявление? — спросил Джо. — И как вы оформите такое событие? Организуете пресс-конференцию? Или решите провести демонстрацию? А может, презентацию? Убьете всех в изолированной деревушке, или уничтожите космическое поселение — что-то вроде этого, да? Лишь бы доказать всем идиотам в мире, что вы способны осуществить угрозу.

— Нашел! — крикнул из клетки один из солдат.

Джо повернулся и увидел, как красный предмет, просвечивая сквозь пальцы сжимающей его сильной руки, поднялся над землей. Но едва солдат собрался перебросить добычу из вольера на площадь, послышалось рычание — негромкое, едва слышимое. В следующее мгновение имело место насилие — безмолвное и деловитое. После этого светящийся комок вновь скрылся в джунглях вольера, а в наступившем молчании все услышали, как широкий язык с удовлетворенным всхлюпыванием втянулся в пасть.

Маркель выругался.

Девушка встала, уставясь на клетку.

Маркель выкрикнул имя. Ответом стало несколько очередей, срезавших растительность и продырявивших высокий забор на дальней стороне рва.

— Я убил гадину, — объявил второй солдат. — Точно убил.

«Умник» выкрикнул какое-то предупреждение.

— Что-то я сегодня исключительно тупой, — сказал Джо. — Повторите-ка: для чего вам нужен этот вирус?

Девушка посмотрела на него и отступила на шаг.

— Не знаю, ведем ли мы реальную войну против вас, — продолжил он. — Наверное, мы держим это в секрете, наряду с нашими политическими трюками и пиар-кампаниями. Вроде предоставления вам полноправного гражданства. И тех способов, какими мы заставили вас принять последствия и преимущества законов, по которым живет человечество…

— Вы ненавидите нас, — перебила его девушка. — И презираете нас — всех до единого.

— Ты понятия не имеешь, что я ненавижу, — спокойно заверил ее Джо. Она замерла. — Как я вижу ситуацию… — Джо на секунду задумался. — В этом единственном флаконе у вас вирус, способный уничтожить ваших якобы врагов. Под врагами следует понимать людей, которые смотрят на вас с подозрением и страхом. И вы намерены держать эту казнь судного дня наготове — а вдруг понадобится?

— Конечно.

— Но со временем вы выработаете большее количество вируса. Если хотите сохранить его как достоверную и непреодолимую угрозу. И вам придется разделить запасы и хранить их в разных надежных местах. Иначе мерзавцы вроде меня сгребут эти ваши флакончики в одну кучу и сожгут.

Девушка смотрела на Джо, стиснув челюсти.

— Но наличие запаса вируса породит другие проблемы. Кому можно доверить флакон с гарантией, что он не будет использован без разрешения? И чем дольше вирус существует, тем выше шансы на то, что сапиенсы разработают эффективные меры для обеспечения своей безопасности.

Вакцины. Карантинные законы. Все, что нужно, чтобы справится с болезнью. И, разумеется, впоследствии отомстить.

Красное светящееся пятно не переместилось. Целую минуту в маленьких джунглях царила зловещая тишина.

Маркель посмотрел на Джо, потом снова на высокую ограду. Он явно хотел выкрикнуть какое-то предупреждение сообщнику. Но крик мог спровоцировать гренделя, если тот жив. И Маркель решил промолчать.

— У вас есть мощное оружие, очень мощное, — признал Джо. — Но преимущество не будет длиться вечно.

У девушки участилось дыхание.

— Знаете, каким стало бы умное решение? Пока натуралы не узнали о вирусе, его следует выпустить на волю. Никаких предупреждений, никаких объяснений. Сделайте это до того, как мы узнаем, что нас поразило, и вы за первую же неделю убьете нас столько, что обретете постоянное преимущество.

— Нет, — сказал Маркель, подходя на два шага к клетке. — У нас есть только образец вируса, и это всего лишь вирус.

— Что ты имеешь в виду?

— Эпидемии подобны лесным пожарам, — пояснил он. — Когда на него смотришь, невозможно поверить, что в этом пламени хоть что-то уцелеет. Но потом всегда видишь островки зелени, окруженные горелым лесом. — Он помолчал, размышляя. — Три или четыре миллиарда сапиенсов могут умереть. Но и после этого мы останемся меньшинством, и ваша месть станет ужасной и, вероятно, фатальной для нас.

Девушка удовлетворенно улыбнулась.

— За исключением, — сказал Джо и негромко рассмеялся.

Светящееся пятно не двигалось, и джунгли словно застыли под светом звезд. Но Маркель невольно уставился на пленника, и новый страх вытеснял в нем старый.

— О чем ты? — спросила девушка. — За исключением чего?

— Тебя и твоего босса, — ответил Джо. — И неизвестно, сколько тысяч других. Каждый из вас внешне ничем не отличается от нас. Вы разговариваете, как мы. — Он ухмыльнулся и причмокнул. — И даже на вкус вы такие же. А это означает, что ваш конкретный вид, как бы вы себя ни называли… вы и этот кошмар переживете лучше, чем кто-либо иной…

Глаза девушки распахнулись, она судорожно вдохнула и затаила дыхание.

— А это, разумеется, и есть главная цель этого мерзкого замысла, — сообщил Джо. — Не сомневаюсь, что доктор Маркель со временем посвятил бы тебя в свой грязный секрет. В реальную схему, скрытую за публичным фасадом.

Маркель не сводил глаз с закованного в наручники и безоружного человека, сидящего на кирпичах — он был слишком удивлен, чтобы действовать.

— Это правда? — прошептала девушка.

Помешкав секунду-другую, гений покачал головой и откровенно солгал, пробормотав:

— Конечно, нет. Этот человек болтает какую-то безумную чепуху, дорогая.

— А знаешь, почему он тебе ни о чем не говорил? — спросил Джо.

— Заткнись, — предупредил Маркель.

Как Джо и предполагал, у девушки имелось оружие. Она выхватила из-за пояса маленький пистолет и сказала Маркелю:

— Пусть говорит.

— Дорогая, он пытается отравить тебе…

— Заткнись! — рявкнула она, и спросила Джо: — Почему он мне не сказал?

— Потому что ты добропорядочная. Во всяком случае, считаешь себя такой. И потому что он знает, как использовать эти качества, чтобы добиться своей цели. — Изобразив намек на сочувствие, Джо вздохнул. — Маркель точно знал, как тебя мотивировать. Сперва он подбил тебя переспать со мной. А потом показал мое досье, убедив, что мне нельзя доверять, но нельзя и игнорировать. Поэтому ты переспала со мной еще три раза. Просто чтобы я был под присмотром.

Девушка опустила пистолет, всхлипнула, и снова начала поднимать оружие.

— Опусти, — велел Маркель.

Она могла бы и подчиниться, если бы получила несколько секунд на размышление.

Но Маркель не дал ей этих секунд, трижды выстрелив в нее. Он опустил оружие и сделал шаг назад, словно потрясенный тем, что натворил. Его гениальному разуму понадобилось несколько долгих секунд, чтобы понять — он способен убивать таким вот конкретным способом, обладает такой грубой властью. А потом ствол его пистолета стал отыскивать голову Джо.

Тот, оттолкнувшись скованными ногами, прыгнул к мертвой девушке. Перекатился, подхватив ее маленький пистолет, и не глядя всадил пулю в лоб Маркелю.

Из хрустального яйца за этой драмой наблюдал слепой нерожденный монстр.

Через несколько секунд к решетке подбежал окровавленный «умник» и с радостным воплем перебросил красный комок с алмазным флаконом на площадь. Затем обернулся и успел дважды выстрелить в тень перед собой, прежде чем что-то чудовищное высоко подняло его, встряхнуло, переломило, а затем аккуратно разорвало пополам.

ЧАСОВАЯ БОМБА

— Господи, — пробормотала пленница. — Да это же легенда во плоти.

Джо промолчал.

— Что ж, теперь я ужасно напугана. — Она слабо рассмеялась и закашляла. Темный пузырек крови вздулся в уголке разбитого рта. Потом она повернула голову, чтобы смотреть прямо на него, и на секунду прикрыла глаза, превозмогая боль. — Ты, наверное, уже запланировал разнообразные пытки. Новые жестокие способы сломить мой дух. Обнажить мою душу.

Липкие подошвы тапочек-«гекконов» уперлись в стену. Джо наблюдал за пленницей. Он открыл было рот, словно хотел заговорить, но промолчал и лишь лениво почесал за левым ухом.

— Меня не запугать, — заявила она. — Для меня честь, что мой допрос поручили такой знаменитости. Наверное, меня сочли исключительно важной персоной.

Похоже, ее слова развеселили Джо, но лишь на секунду.

— Но я ведь не персона, так? В твоих глазах я лишь еще одно животное.

Джо видел перед собой высокое и элегантное существо — абсолютный союз человеческого генома и синтетических хромосом. Четыре руки, удерживаемые оковами, растянуты в стороны от обнаженного тела. Волосы могли стать проблемой в космосе, поэтому волос у нее не было. Чешуйки кожи становились в невесомости бесконечным источником пыли, поэтому кожа у нее периодически отслаивалась, как у кобры. Она была умна, но не за счет обычных способов, которыми развивали интеллект две или три тысячи видов Обновленных. Ее истинная гениальность проявлялась в области социальных отношений. Среди людей-муравьев, к которым она принадлежала, она могла мгновенно узнать каждое лицо и вспомнить каждое имя. Всех своих соседей по муравейнику, как минимум десять тысяч особей, она знала так же хорошо, как могли узнать друг друга два сапиенса, дружившие всю жизнь. Но даже находясь среди чужих для нее естественных людей, она с поразительной проницательностью могла читать выражения лиц и расшифровывать позы и жесты. Каждый взгляд давал ей новую информацию о тюремщиках. Каждое беспечно оброненное слово дарило простор для маневра. Вот почему двух первых следователей, не имевших представления о ее важности, быстро сняли с расследования. Она сделала несколько мгновенных наблюдений, использовала увиденное, и в середине второго допроса следователи принялись обмениваться оскорблениями, а затем подрались.

«Ситуация требует Кэрроуэя», — таков был неофициальный вердикт.

Вторая, более осторожная, группа следователей поднялась на космическом лифте из Кито, и у них хватило ума работать с пленницей, избегая разговоров с ней. В качестве средств воздействия они выбрали одиночество и сенсорную депривацию. Без адекватной сенсорной стимуляции муравьи обязательно ломаются. И этот метод сработал бы, если бы не одно обстоятельство — он требовал нескольких недель. А время поджимало: сразу несколько разведывательных источников прислали одинаковое зловещее предупреждение. Пленница по имени Глори оказалась не очередной рядовой шпионкой. Она была важна. Она даже могла оказаться ключевой фигурой. И теперь дни, и даже часы имели значение. Вот почему третья группа принялась за работу немедленно, делая все, что было в их силах, в неприступном бункере ООН на глубине двух километров под горой Маттерхорн.

Новая команда состояла из искинов и автодоков, у которых стерли все системы сочувствия и сострадания. Осторожно комбинируя боль и галлюциногенные препараты, они сумели вырвать несколько фрагментов важной информации, а заодно обнаружили такие залежи ненависти и злобы, каких никогда прежде не видели.

— Эта бомба моя! — вопила пленница. — Я помогала ее конструировать, помогала ее делать. Термоядерную реакцию в ней запускает антиматерия, бомба компактная и эффективная, а экранировка у нее такая, что засечь ее почти невозможно. Я даже выбрала для нее объект. Уж вы поверьте… когда моя детка сработает, изменится все!

И в этот момент пленница умерла.

На ее реанимацию были потрачены драгоценные минуты. Но машинам их хватило, чтобы обсудить очевидные возможности, а затем подсчитать различные вероятности. Что можно сделать за оставшееся время? И что сделать уже невозможно? И затем, не страдая от ущемленного эго или сомнения, они связались с одним из немногих голосов, который считали более талантливым, чем они.

И теперь Джо стоял перед избитой пленницей.

Он снова почесал за ухом.

Время обошлось с ним не очень сурово. Ему было уже за сорок, но мальчишеская привлекательность сохранилась благодаря генетике и благоразумному избеганию солнечных лучей. Внимательные глаза заметили бы усталость в теле и движениях. Солдат-ветеран приметил бы легкую эрозию духа. А изучающий взгляд, что присущ муравьям, обнаружил бы признаки слабости и сомнения, плохо укладывающиеся в образ бесспорной легенды этого исключительно жестокого века.

Джо вел себя так, словно никуда не торопился. Но сердце его билось слишком быстро, а мышцы напряглись от переполнявшей его нервной энергии. И уголки рта были чуть напряжены, особенно когда он собирался заговорить.

— Что ты собираешься со мной сделать? — спросила пленница.

Джо опять почесал голову — что-то на коже его отвлекало.

Его поведение ее слегка озадачило.

— Скажи что-нибудь, — посоветовала Глори.

— Так говоришь, я легенда? — Улыбка Джо, широкая и яркая, не изменилась. Но за фасадом, сверкающим полированными зубами и ярко-зеленым глазами, затаилась какая-то тонкая эмоция, которую пленница не смогла распознать.

Это ее заинтриговало.

— Я знаю о тебе все, — пояснила Глори. — И подробности твоей карьеры, со всеми успехами и провалами.

Секунду-другую Джо разглядывал нижнюю пару ее рук, скользнув взглядом по длинным костям до того места, где они соединялись с измененными бедрами.

— Хочешь услышать кое-что забавное? — спросила она.

— Всегда.

— Помнишь астероид, который вы планировали разрабатывать? Во времена твоей краткой и случайной карьеры астронавта? Он теперь наш.

— До тех пор, пока не сработает твоя бомба, — заметил он. — А потом этот фрагмент железа и человечества будет уничтожен. Полагаю, вместе со всеми остальными вашими гнездами.

— Подумать только… Ты мне угрожаешь?

— Ты лучше умеешь об этом судить.

Она усмехнулась:

— Меня это не особенно тревожит.

Он промолчал.

— Неужели мы пошли бы на такой огромный риск, если бы не имели способов защититься?

Джо долго на нее смотрел. Потом уставился куда-то мимо нее, на случайную точку на мягкой белой стене. И негромко спросил:

— Кто я такой?

Она не поняла вопроса.

— Ты видела мои фото. Возможно, даже заглянула в мое досье. Но знаешь ли ты, кто я такой?

Она едва не расхохоталась.

— Джозеф Кэрроуэй.

Он закрыл глаза.

— Охрана, — резко бросил он. — Вы нужны мне здесь. Немедленно.

Происходило что-то непонятное, но интересное. Позабыв о страданиях, причиненных ее разуму и телу, пленница изогнула длинную шею, разглядывая трех тяжеловооруженных солдат, ворвавшихся в камеру.

— Возникла чрезвычайная ситуация, — заявил Джо. — Мне нужны все. Немедленно вызовите сюда всех охранников.

Охраной командовала невысокая женщина с бугрящимися мышцами. На ее лице появилось искреннее восхищение. Она знала о Джо Кэрроуэе. Да и кто не знал? Но тренировки и требования устава были для нее на первом месте. Пусть этот человек спас Землю — и не один раз — но у нее хватило силы духа напомнить ему:

— Я не могу вызвать сюда всех. Это нарушение устава.

Джо кивнул.

Вздохнув, он сказал:

— Тогда придется сделать то, что следует.

Мгновенно, одним плавным и даже красивым движением, он схватил офицера за лицо и сломал ей челюсть, а потом выхватил из кобуры оружие и направил короткий ствол в лицо ближайшего охранника.

Пистолет издал еле слышный щелчок.

Ошметки черепа брызнули в лицо второго охранника.

Джо выстрелили в него дважды, а потом убил офицера и выхватил ее оружие. Введя свой личный код, чтобы снять оружие с предохранителя, он выскочил в коридор. Скованная пленница напряглась. Словно загипнотизированная, она подсчитывала негромкие выстрелы и крики и пыталась что-то разглядеть сквозь расползающуюся завесу из капелек крови и ошметков мозгов. Вскоре Джо вернулся в камеру, двигаясь с завидной грацией существа, созданного для перемещения по африканской саванне.

— Нам надо уходить, — сказал Джо. — Немедленно.

Он принес еще один пистолет и комбинезон.

— Я в такое не верю, — выдавила она.

Он перерезал ее путы.

— А я и не думал, что поверишь, — сказал он, и, после короткой паузы, сообщил: — Джо Кэрроуэй был захвачен в плен и убит три года назад, во время событий на Транквилити. А я тот счастливчик, которого собрали из кусочков, чтобы заменить эту мертвую сволочь.

— Так ты хочешь сказать?..

— Одевайся. И пошли.

— Ты не можешь быть одним из наших. — Она смолкла, пытаясь разобраться, возможно ли такое. Это казалось невероятным. — Ты из какого вида Возрожденных?

— Я был орлом.

Она всматривалась в его лицо. Никогда в жизни она настолько упорно не старалась проникнуть в суть и отделить правду от лжи.

— Одевайся, — повторил он.

— Но я не понимаю…

Джо внезапно развернулся и выпустил в коридор безоткатный заряд. Взрыв прозвучал негромким хлопком, а «умные» осколки поражали только броню и плоть, не трогая стены орбитальной станции.

— Нам предстоит с боем пробиваться к моему кораблю, — предупредил он.

Медленно, напряженными неуклюжими движениями, она оделась. Потом, когда комбинезон принял форму ее тела, она повторила:

— Я тебе не верю. И во все это тоже не верю.

Теперь на нее пристально уставился Джо.

— А как ты думаешь? — спросил он. — Вы переписываете свою биологию тысячью безумных способов. По-твоему, один из ваших братьев — гордый орел — не способен переделать себя? Не может принять облик вашего злейшего врага? Украсть память мертвеца? Способен ли он на такое ради верного шанса отомстить за все, что сделал нам тот презренный кусок дерьма?

Она наклонила голову.

Нет, она ему не поверила.

Но три часа спустя, когда они начали долгий разгон, уходя с околоземной орбиты, голубая вспышка объявила о внезапной смерти пятидесяти миллионов людей и около полумиллиона невинных.

— Стоящий обмен, — сказал человек, пристегнутый к соседнему креслу.

И в тот момент Глори наконец-то протянула две конечности, чтобы пожать руки своего спасителя, а потом и другие две.

* * *

Ее гнездом оказалось ближайшее поселение муравьиного народа. В лунной точке Лагранжа L5 находился астероид — гладкий темный шар с теплопоглощающей броней, утопленной в его поверхность. Кубический километр астероида был плотно заселен, представляя собой город, кишевших тысячами муравьев, перемещавшихся в невесомости по лабиринту теплых туннелей и просторных комнат. Термоядерные реакторы питали энергией заводы и яркие, как солнце, лампы. Специальные устойчивые экосистемы выдавали бесконечный поток съедобной кашицы и кислорода. Это общество было уникальным — во всяком случае, на протяжении короткой, но богатой событиями истории Возрождения. Благодаря обширным технологическим и социальным знаниям, этот вид добился многого за очень короткий период. Вот почему они так легко поверили в то, что сейчас лишь они владеют ключами от Вселенной.

Джо заключили под стражу. В карантин. Сборные команды из охранной и медицинской каст старались выудить правду, исследуя образцы его крови и вводя в череп электроды, стимулирующие нужные эмоции и неудержимое стремление быть абсолютно честным.

Контратака с Земли началась в запланированное время — сперва лазеры и ракеты, следом ударные отряды роботов. Но оборонительная сеть астероида отвела или поглотила каждый удар. Повреждения оказались минимальными, потери небольшими, и, еще до того, как была организована полномасштабная атака, муравьи послали ООН ультиматум: сто дополнительных термоядерных зарядов уже тайно доставлены на Землю, надежно спрятаны и ждут лишь повода.

Для блага человечества муравьи объявляли своими владениями все, что находится за пределами земной атмосферы. Орбитальные станции и лунные города будут оставлены, но только при условии выплаты разумной арендной платы. Другие требования включали придание статуса нации каждому из видов Возрожденных, компенсацию за весь причиненный в прошлом ущерб, а в течение следующего года — полный и окончательный роспуск ООН.

Стороны объявили шаткое перемирие.

Восемь дней спустя Джо был выпущен из камеры, и охранники провели его по туннелю, помеченному феромонами и инфракрасными пятнами. Глори уже ждала его — в лучшем платье и с широкой обнадеживающей улыбкой. Сидящий рядом с ней мужчина, безволосый гигант и лидер политической касты гнезда, выглядел менее уверенным. Он пристально всмотрелся в мускулистого сапиенса, и ровным спокойным голосом проговорил:

— Туннель перед вами разделяется, мистер Кэрроуэй. Куда вы направите свой путь?

— А какие у меня варианты? — спросил пленник.

— Немедленная смерть. Или смерть в далеком будущем.

— Пожалуй, я предпочту будущее, — решил Джо. Потом взглянул на Глори, и, в ответ на ее встревоженную улыбку, подмигнул и слегка кивнул.

Посмотрев на своего повелителя, Глори что-то сказала ему взглядом, не раскрывая рта.

— Мне не нравится идея вам доверять, — признался мужчина. — Но все, что вы нам рассказали — как словами, так и генами, — было подтверждено всеми возможными источниками. Когда-то вас называли Великолепным. Мы увидели следы вашей исходной ДНК в теле того, кто был Джозефом Кэрроуэем. Похоже, наш старый враг действительно был взят в плен во время лунного восстания. Орлы были талантливым народом. Они вполне могли замаскировать вас внутри тела Кэрроуэя. Жаль, что тот вид был уничтожен — кроме вас, разумеется. Но обещаю — как только эта новая война завершится, мой народ восстановит ваш, а также его культуру, насколько это окажется в наших силах.

Джо склонил голову:

— Я могу лишь надеяться, что увижу этот день, господин.

У мужчины были огромные белые глаза и мелкие светлые зубы. Наблюдать за пленником он не видел смысла, поскольку не мог проникнуть в его душу. Поэтому он повернулся к Глори и подал ей знак, едва заметно шевельнув пальцем.

— Атака ООН была такой, как ты предсказал, и твой совет оказался чрезвычайно полезным, — сказала она. — Спасибо.

Джо ответил легкой улыбкой.

— И ты рассказал нам многое, о чем мы не знали, — продолжила Глори. — О тех десяти агентах на Палладе. О ловушке на Деймосе. И как ООН станет искать наши ядерные заряды.

— Ваши бомбы в безопасности?

Она взглянула на своего повелителя и прочла разрешение в еле заметном изменении его мимики.

— Да, — подтвердила она.

— Вы хотите знать, где они находятся? — спросил мужчина.

— Нет, — отрезал Джо. И добавил: — Я также надеюсь, что это неизвестно и вам, господин. Вы слишком лакомая мишень для потенциальных похитителей.

— Еще один хороший совет.

Именно в ту секунду Джо понял, что его не казнят из предосторожности. Но эта секунда стоила ему трех лет тщательной подготовки: хитроумная легенда и генетические манипуляции были его идеей. Осуществление каждой детали этого проекта, от обретения «орлиной» личности до улучшенной способности читать язык тела и оттенки голоса, было результатом упорных тренировок. Сотни специализированных искинов помогали создавать нового Джозефа Кэрроуэя. А затем каждой из этих машин была стерта память, а сама она расплавлена и превращена в анонимный шлак.

В тот день, когда он задумал этот неслыханный план, муравьи были всего лишь одним из десятка видов Возрожденных, которые могли со временем создать проблемы. А могли и не создать.

Но никто не смог бы предвидеть события этих трех недель.

Решение убить охранников для освобождения пленницы было и вдохновением, и расчетом, и Джо до сих пор не усомнился в его правильности. По беспомощной и уязвимой планете была рассеяна сотня ядерных бомб, а их взрыв будет означать смерть миллиардов и, возможно, самой цивилизации. И принесение в жертву нескольких солдат ради защиты остального мира стало лишь вопросом математики.

Лидер касты кашлянул, привлекая внимание:

— Отныне, Джо… или лучше называть вас Великолепный?

— Я привык к имени Джо, — улыбнулся тот.

Собеседники вежливо рассмеялись. Потом мужчина сказал:

— Отныне вы мой гость. И, если не считать браслетов безопасности и минибомбы, встроенной в ваш череп, вам будут предоставлены свободы и обязанности, которые мы ожидаем от всех наших уважаемых гостей.

— Тогда я вам благодарен, — ответил Джо. — Благодарю вас за ваш народ и ваш вид, господин. Большое вам спасибо.

* * *

Перемирие было разбито вдребезги одной отчаянной атакой — три бригады ударных войск, примчавшихся на разгонных модулях, оснащенных еще неиспытанными двигателями для звездолетов, были поддержаны всеми боевыми системами, имевшимися в распоряжении ООН. Ценой атаки стали двадцать тысяч погибших сапиенсов и чуть менее триллиона долларов. Одному взводу удалось проникнуть в гнездо, где находился Джо, но когда нападающие захватили детскую и взяли тысячи юных заложников, Джо отличился, разработав план, а затем и возглавив контратаку. Все это сделало его героем. Он убил несколько врагов и сумел в одиночку обезвредить боеголовку, которая разнесла бы астероид. Но даже самая благодарная мать смотрела на спасителя своих детей с холодной настороженностью. Доверие было невозможным. Лицо Джо было слишком странным, а слава слишком громкой. Феромоны выразили ему обязательные благодарности, а несколько вежливых жестов пожелали герою всего наилучшего. Но были и оскорбления, адресованные ему и высокой красивой женщине, которая теперь спала с ним.

В отместку за эту последнюю атаку муравьи взорвали второй ядерный заряд, снеся склон одного из вулканов на Гавайях. Поднятая взрывом цунами унесла восемь миллионов жизней.

Девять дней спустя ООН рухнула, восстановилась из обломков, а затем рухнула снова, не протянув и дня. То, что поднялось из этих жалких остатков, получило в свое распоряжение как законы для контроля любого аспекта жизни на планете, так и мандат просить врагов о пощаде.

Муравьи потребовали выполнения каждого из своих исходных требований, и последовательно их получили.

Еще три месяца Джо прожил внутри маленького астероида, терпя едва прикрытую неприязнь окружающих.

Затем верховные власти узнали о его ситуации и вмешались. Следующие четыре года он путешествовал по новой империи, и всегда в обществе Глори. Они встречались с лидерами, учеными и военными — последняя группа относилась к нему с такой же подозрительностью, как и любая другая, но всегда была готова обучиться трюкам, которыми с ними мог поделиться знаменитый Кэрроуэй.

До самого конца Джо оставался под непрерывным наблюдением. Глори ежедневно докладывала о его поведении, дополняя отчеты собственными экспертными оценками. Их отношения исходно начались по приказу с Паллады, но когда она поняла, что они могут остаться неразлучны, пока один из них не умрет, то, к своему немалому удивлению, обнаружила, что такая судьба ее вполне устраивает.

Как говорилось среди ее народа, она вплыла в любовь… и что с того, что объектом ее чувств стал обезьяноподобный убийца?..

За время путешествия они посетили двенадцать маленьких планет, а также Палладу, Цереру и Весту. Мужчина рядом с ней соответствовал сложившемуся у нее мнению. Он был настойчив и временами забавен, быстро обучался и был проницателен в наблюдениях по поводу жизни в разных гнездах. Поскольку для последнего представителя своего вида это было очень важно, Джо упорно напоминал про обещание воскресить легендарных орлов. Разрешение наконец-то пришло к тому времени, когда они с Глори собрались полететь к внешним лунам Юпитера. Три утомительных и болезненных дня были проведены в лучшей биогенетической лаборатории солнечной системы. Образцы его костей, костного мозга, жира и крови были обработаны, а деликатные машины быстро отделили то, что было Джо, от следов существа, именовавшегося Великолепным.

Долгие полеты требовали больших скоростей, поэтому транспортный корабль стартовал со значительным ускорением. Экипаж и пассажиры в это время находились в хитроумных противоперегрузочных креслах, накачанные успокаивающими препаратами отвлекаемые иммерсионными масками. Через шесть часов после того как Церера скрылась из виду, Джо отключил оба браслета, отслеживающих его передвижение, и бомбу в черепе, а затем выбрался из кресла, с трудом преодолевая давление на пути к капитанскому мостику.

Транспорт был огромным новейшим кораблем. Вахтенный офицер находился на мостике, в своем кресле. Мгновенно вспыхнув подозрительностью и не испустив даже запаха вежливости, он потребовал, чтобы пассажир немедленно вернулся на место. Джо улыбнулся. Затем без возражений или колебаний, повернулся, продемонстрировав паукообразному офицеру свою широкую спину, и покинул мостик.

Убила офицера щепотка пыли, кишащая микромашинами — целый флот нанороботов атаковал важнейшие гены, отвечающие за метаболизм муравьев, и спровоцировали удушье, тошноту, а потом и смерть.

Джо вернулся на мостик и послал на Землю короткое закодированное сообщение. Затем небрежно уничтожил системы безопасности корабля. Если повезло, он заработал себе несколько часов покоя.

Но когда он вернулся в каюту, Глори там не было. Она или сама выбралась из кресла, или ее кто-то разбудил. Джо прикоснулся к мягкой обивке, и тщательно измерил количество тепла, оставленного ее длинным красивым телом.

— Жаль, — пробормотал он.

На транспорте имелось пять полностью оснащенных спасательных шлюпок. Действуя очень быстро, Джо вывел из строя машины в ангаре и убил двух находившихся там механиков. Затем облачился в единственный скафандр, предназначенный для человеческого тела, и разбил все шлюпки, кроме одной. Он планировал улететь незаметно. На шлюпках стояли мощные двигатели, но проследить за ними было почти невозможно. Не было нужды громоздить новые трупы и устраивать мясорубку. Но Джо требовался запасной план — на всякий случай — и он над ним работал, когда двигатели корабля внезапно смолкли.

Через несколько минут через вентиляционные люки в ангар влетела вооруженная группа.

Сражаться не было смысла — Джо был обречен проиграть.

Поэтому он отложил самодельное оружие и обвел взглядом нервничающий экипаж, отыскивая взглядом прелестное лицо, которое он знал лучше собственного.

— Что ты им сказал? — спросила Глори.

— Кому?

— Своим людям. Землянам.

Глори не ждала ответа, тем более честного. Факт оставался фактом: что бы Джо сейчас ни сказал или ни сделал, было несущественно — он мог выжить или умереть, но то, что произойдет на борту дальше, не изменит того, что скоро случится в других местах.

— Твое родное гнездышко… — начал он. Глори чуть приблизилась, но остановилась. — Скоро умрет. И спасти его уже нельзя. Никак.

— Там бомба?

— Нет. Наночума. Я прихватил ее с собой, когда устроил твой побег, Глори. Она была спрятана в моих костях.

— Но тебя же проверяли…

— Плохо проверяли.

— Мы искали скрытые болезни, — не унималась она. — Возбудители. Токсины. У нас были лучшие специалисты, мы обыскали тебя внутри и снаружи… и не нашли ничего, хотя бы немного опасного.

Джо увидел, как она поникла. И очень спокойно признался:

— У вас могли быть лучшие специалисты. И даже намного лучше наших. Но у нас, на Земле, гораздо больше мозгов. И можешь мне поверить, что некоторые из нас намного подлее даже вас.

Даже под пытками Глори не выглядела столь хрупкой или подавленной.

— Каждая планета, на которую ты меня привозила, тоже заражена, — продолжил Джо. — Уж я об этом позаботился. А поскольку вы смогли взорвать две бомбы на моей планете, мы планировали уничтожить две ваших. После этого, если вы откажетесь сдаться, легко предположить, что все бомбы и болезни с обеих сторон будут пущены в ход. И тогда, в итоге, не победит никто. И никогда.

Она уже не могла смотреть на него. Джо рассмеялся, чтобы совсем уже растоптать ее.

— Мне плевать, насколько ты умна или благородна. Как и все прочие, ты всего лишь мясо и перепуганные мозги. А сейчас тебя швырнули в туннель, заканчивающийся тупиком, а я — Смерть, стоящая у входа. Часы тикают. Способна ли ты принять правильное решение?

Глори едва заметно шевельнула мизинцем, выдав свои намерения.

Джо отпрыгнул назад. Последняя уцелевшая шлюпка стояла открытой, и он нырнул в нее. Люк захлопнулся за мгновение до того, как обреченные в двадцать автоматов открыли огонь по корпусу, способному противостоять метеоритам. Джо уселся в неудобное для него кресло пилота и, пристегнувшись, привел в действие последнюю из своих ловушек.

Топливные баки в двух шлюпках взорвались.

В беззвучной вспышке транспорт разлетелся на куски, рассеивая обломки в черной ледяной пустоте.

УБИЙЦА

— Ешьте, — настаивал голос. — Разве мертвые герои не заслужили пир?

— Значит, вот кто я теперь.

— Герой? Несомненно, друг мой.

— Я имел в виду, мертвец, — Джо взглянул через стол, оценивая гостеприимного хозяина — импозантного индокитайца в безупречном костюме, чье лицо было специально подправлено, чтобы изображать мудрость и непререкаемый авторитет. — Да, я надолго потерялся, — признал он. — Но никогда не ощущал себя особенно мертвым.

— Возможно, именно так мертвые осознают свою участь?

Джо любезно кивнул и наколол кусочек мяса на вилку, держа ее в более сильной руке. Даже при лунной силе тяжести каждое движение давалось ему с трудом.

— Ваша реабилитация идет хорошо?

— Говорят, я делаю определенные успехи.

— Скромность вам не к лицу, друг мой. Мои источники сообщают, что вы удивили своих тренеров. И, полагаю, вам это прекрасно известно.

Мясо было темным и сладковатым. Вроде бы утка, но без жира.

— Вам сейчас принадлежит рекорд, Джо.

Он снова взглянул на собеседника.

— Пять с половиной лет в невесомости, — сказал мистер Ли, медленно покачивая головой. — Вы были признаны мертвым, и вам были оказаны заслуженные почести за достижения всей вашей напряженной и чрезвычайно плодотворной жизни. Мне жаль, что никто вас активно не искал. Но ни один наблюдатель на Земле не заметил взрыва того корабля, и уж тем более не проследил, куда разлетелись его обломки. Поэтому у нас не было стартовой точки, и задачу еще больше осложнило то обстоятельство, что вашу шлюпку практически не видно на радаре. Вам очень повезло, что вы оказались там, где оказались, дрейфуя к центру Солнечной системы. И вам исключительно повезло, что вас заметил шахтерский корабль. И только представьте, какой прием бы вам оказали, если бы экипажем того кораблика были не сапиенсы…

Миллиардер позволил голосу дрогнуть.

Джо провел годы, дрейфуя по Солнечной системе, жестко экономя пищу и ресурсы систем утилизации. Спасительным фактором оказалось то, что шлюпка была рассчитана на двенадцать человек — в кораблике меньшего размера он не протянул бы и десяти месяцев.

Но взрыв, уничтоживший транспорт, повредил и шлюпку, сделав ее почти неуправляемой. И необнаружимой. Джо быстро осознал — никто не знает, где он, и что он вообще жив. По прошествии первого года, он подсчитал, что сможет прожить еще восемь, но это потребует большей удачи, чем даже он смог бы привлечь.

— Хочу вам сказать, Джо… Когда я узнал о вашем спасении, то пришел в восторг. Я пришел к своей любимой жене и детям и сказал: «Этот человек — чудо. Один на миллиард».

Джо негромко рассмеялся.

— О, я хорошо изучил жизнь Джозефа Кэрроуэя, — похвалился хозяин. — После войны человечество хотело знать, кого следует благодарить за спасение Земли. Поэтому ООН сделала доступной часть вашего досье. И миллионы людей занялись любительскими исследованиями. Я смог раздобыть менее отредактированные версии вашей официальной биографии. И еще прочитал пять ваших лучших биографий, а также, как и любой другой сапиенс, с удовольствием посмотрел фильм о вас — «Воин на бастионе». Конечно, его сюжет обращается с реалиями вашей жизни достаточно вольно. Разумеется. Но «Воин» был и остается культурным феноменом, Джо. Вдохновляющим повествованием о храбрости и мастерстве в гуще злобных и бездушных врагов.

Джо положил вилку рядом с тарелкой.

— После страданий и смертей двух последних десятилетий, — продолжил мистер Ли, — мир открыл единственного человека, которым можно восхищаться, и даже подражать ему. Защитника людей.

Слово «людей» он произнес с нажимом.

— Даже Возрожденные платили, чтобы увидеть «Воина», — добавил он. — Платили, чтобы прочесть книги и официальные файлы. Какая ирония, не правда ли? Ваши действия, наверное, спасли миллионы Возрожденных. Без вашей храбрости, сколько видов сейчас стали бы пеплом и прахом?

Джо снова взял вилку. Десятую часть своей жизни он провел в невесомости, без полезной нагрузки. Его кости, а также соединяющие их мышцы, ослабели настолько, что некоторые эксперты, оценив ущерб, предупредили пациента, чтобы тот не ждал чудес. Не пошла ему на пользу и космическая радиация, пронизывавшая как броню шлюпки, так и его тело. До сих пор последствия недоедания четко проявлялись в истончившихся руках и иссохших мускулах.

Мистер Ли помолчал, затем изобразил заботливую улыбку. То, что он сейчас скажет, будет важно.

Джо опередил его:

— Спасибо за обед, сэр. И спасибо вам за то, что вы тот, кто вы есть, сэр.

Когда Джо покинул владения живых, этот человек был лишь чуть больше, чем средний миллиардер. Но последние пять лет стали для «Ли энтерпрайзес» чрезвычайно прибыльными. Лишь единицы теперь были богаче его, а когда к деньгам были добавлены амбиции, то с этого времени, наверное, уже никто из частных граждан не имел в распоряжении такой власти, какой наслаждался человек, сидящий за столиком напротив Джо.

Он насадил на вилку политую маслом морковку.

— Джо?

Джон положил морковку на тарелку.

— Вы можете угадать, зачем я прилетел на Луну? Разумеется, кроме желания познакомиться и пообедать с вами?

Джо решил ответить извиняющейся улыбкой. Это подбодрило хозяина:

— И догадываетесь ли вы, что я хочу вам сказать? Интуиция вам хоть что-нибудь подсказывает?

Шесть недель назад Джо внезапно вернулся в мир живых. Но пришлось ждать три недели до встречи с медицинским катером, высланным специально за ним, и этот корабль прилунился только позавчера. Команды двух кораблей и собственное расследование продемонстрировали Джо, что он значит для мира людей. Он был героем. Великим, но противоречивым символом. И обладал поляризующим влиянием в великом споре, который до сих пор отказывался завершиться — межвидовом конфликте, постоянно грозящем разжечь новую ужасную войну.

Джо точно знал, чего хочет от него этот человек, но решил предложить более простое объяснение:

— У вас есть враги.

Мистеру Ли не требовалось уточнять: «Кто мои враги?». Собеседники понимали, о чем идет речь.

— Вам нужен опытный человек, чтобы возглавить вашу личную охрану, — предположил Джо.

Эта идея развеселила мистера Ли. Но смех его был чуточку натянут, выдавая постоянную неуверенность этого влиятельного человека в собственной безопасности.

— У меня отличная команда частных телохранителей, — сказал он, наконец. — Все они сапиенсы, готовые пожертвовать своей жизнью ради спасения моей.

Джо ждал.

— Возможно, вам это неизвестно, но недавние трагедии изменили наше правительство. Теперь президент ООН обладает удивительно большой властью. Но его, или ее, все еще избирают взрослые граждане. Это показуха, которая поддерживает очень важную иллюзию подлинной и самоподдерживающейся демократии.

Джо терпеливо кивнул.

— В ближайшие дни я выдвину свою кандидатуру на этот высокий пост. Еще месяца через два я выиграю первичные выборы в своей партии. Но я всего лишь обычный торговец с ничем не примечательной биографией. Мне нужно дать публике вескую причину для поддержки моей кандидатуры. Мне нужно узнаваемое имя, которое воспламенит страсти в обоих лагерях.

— Вам нужен покойник, — сообразил Джо.

— И что вы об этом думаете?

— Что я все еще заперт в этой проклятой шлюпке. — Джо вздохнул, откинувшись на спинку кресла. — Я умираю от голода и скуки, и выдумываю разный бред, пытаясь удержать в целости расшатанный рассудок.

— Сумасшедший или нет, вы согласны?

Джо продемонстрировал задумчивость. Затем очень тихо и якобы шутливо спросил:

— Так чье имя стоит первым в списке кандидатов?

* * *

Ли сдержал обещание и стал кандидатом от «Партии свободы», после чего, с умело нагнетаемым драматизмом, объявил долго державшееся в секрете имя кандидата в вице-президенты. К тому времени Джо восстановил здоровье в достаточной степени, чтобы выдержать безжалостное притяжение Земли. Его доставили с орбиты на частном челноке и укрепили ноги экзопротезами, скрытыми под брючинами, после чего, поддерживаемый под руги двумя красивыми и сильными женщинами, прославленный герой войны вошел в аудиторию (или сумасшедший дом — это как посмотреть). Каждое его движение было отрепетировано, каждое слово заранее написано, тем не менее и само событие, и царящие вокруг страсти, казались искренними. Сторонники и помощники кандидата расталкивали друг друга, чтобы лучше разглядеть будущего вице-президента. Джо интуитивно понимал, когда надо сделать паузу, а когда помахать публике, а его грубоватое и покрытое шрамами лицо выражало бесстрашие и уравновешенность. Ли приветствовал его с распростертыми объятиями — то был единственный раз, когда они обнялись. Впитывая энергию толпы, Джо ощутил прилив сил, но когда решил сесть, то почти рухнул в кресло. Ли уже был хорошо известен, поэтому все не сводили глаз с новой политической фигуры. Разглядывая своего босса, Джо использовал выражение лица, которое можно было легко спутать с восхищением. Речь кандидата в президенты была тщательно отрепетированной пьесой для одного актера, целью которой было внушить спокойную решимость и донести неявную угрозу. «Уже слишком долго, — заявил мистер Ли, — наш достойный вид позволяет разрушать и подтачивать свои традиции. Когда требовалось единство, люди выбирали множество путей. Когда солидарность была достоинством, эволюция и естественный отбор были заменены прихотями и капризами. Однако новое руководство исправит прежние ошибки. Добропорядочные мужчины и женщины погибали в великом сражении, но новые герои обнаруживаются ежедневно. (Ли смотрит на своего будущего вице-президента, что награждается взрывом аплодисментов, а Джо кивает своему благодетелю, демонстрируя одновременно гордость и скромность)». Речь завершилась обещанием победы на основных выборах, через шесть недель, и Джо аплодировал вместе с остальными. Но вставал он медленно, по-стариковски, словно был еще очень слаб.

Он стал первым, кто поздравил кандидата, пожав ему руку.

И он же первым сел снова, изображая мучительную усталость, накопившуюся за последние пять лет.

* * *

Три дня спустя одинокий снайпер был убит возле арены, где должен был выступать кандидат в вице-президенты. Группу охраны Джо возглавлял офицер полиции, высококвалифицированный и удивительно эффективный. Спокойно и невозмутимо он объяснил, что произошло, и показал своему боссу фотографии несостоявшегося убийцы. Женщины.

— Она чистый сапиенс, — заметил офицер. — Но связана с Возрожденными. Два любовника и много политики.

Джо просмотрел не только фото этой женщины, но и досье на нее.

— Она работала в одиночку.

— Насколько я могу судить, да. Сэр.

— Что это за винтовка?

— Самодельная. Старая чешская модель, выращенная где-нибудь в сарае в репликаторе. Наверное, она думала, что так ее будет трудно отследить. Пожалуй, так оно и случилось бы, не окажись у нас лишних десяти минут, чтобы отследить ее по изотопным соотношениям в материале.

— Насколько она точна? — спросил Джо.

— Винтовка? Ну, с хорошим прицелом и в умелых руках…

— А в ее руках? Она была умелым стрелком?

— Пока не знаем, сэр. — Офицер дорожил этими редкими разговорами. В конце концов, Джо Кэрроуэй спас человечество как минимум дважды, при минимальных шансах на успех. — Полагаю, она где-то практиковалась в стрельбе. Но дело в том…

— Что?

— Ствол уже не настолько хорош, как мог бы быть. Примеси в составе керамики и высокая температура при стрельбе мощными патронами вызвали повышенный износ ствола. Ирония заключается в том, что чем больше снайпер тренировалась, тем ненадежнее становилось ее оружие.

Джо улыбнулся и кивнул.

Офицер кивнул в ответ, дожидаясь, пока живая легенда ответит.

— Это могло бы нам помочь, — заметил Джо. — В смысле, если бы мы дали ей выстрелить раз-другой.

— Помочь?

— На выборах.

Офицер долго смотрел на него, не произнося ни слова. Мрачноватый юмор Кэрроуэя был хорошо известен. И что это было — его достойный пример? Офицер разглядывал человека, которого поклялся защищать, и, после долгих размышлений, негромко рассмеялся и пожал плечами:

— Но что если бы ей удалось сделать один хороший выстрел?

— Кажется, именно это я и имел в виду, — усмехнулся Джо.

* * *

Чтобы иметь возможность оставаться одному, Джо завел любовницу.

Молодая женщина выглядела и польщенной, и сильно испуганной. Когда ее проверила служба безопасности, они встретились в его гостиничном номере, и когда великий человек попросил разрешения послать несколько сообщений с ее коммуникатора, она радостно согласилась. Никто не увидел бы в этих сообщениях ничего подозрительного. Но когда они достигли адресатов, были отправлены другие сообщения, дожидавшиеся этого момента годами. Все они в конечном итоге прибыли в одно и то же секретное электронное хранилище. Затем Джо занялся с женщиной сексом, а потом смешал ей коктейль со снотворным. Как только она заснула, он закрепил на руках и ногах экзоскелет, предназначенный для самой тяжелой физической нагрузки. Потом Джо открыл окно и, на высоте десятого этажа над ярко освещенным холодным городом, выбрался на узкий карниз и ускользнул через заранее проделанные дыры в системе безопасности.

Полчаса спустя, дрожа от усталости, Джо стоял в конце длинного переулка.

— Она была ошибкой, — произнес он, глядя куда-то в темноту.

Ответа не последовало.

— Помехой, — добавил он.

— Так ли? — спросил низкий голос.

— Но ты всегда умел слишком хорошо вдохновлять других, — продолжил Джо. — Делать людей нетерпеливыми, заставлять их прыгать раньше, чем они будут готовы.

Из темноты послышался ленивый вздох могучих легких.

— Я могу убить тебя сам, — заметил голос. — Прямо сейчас. — Голос был низкий и медленный, и в нем слышалось веселье. Совсем чуть-чуть. — Охранников с тобой нет, а с собой у тебя, насколько я вижу, лишь пара детских пистолетиков.

— Это смешно, — сказал Джо.

Молчание.

— Я не тот, кого ты хотел, — продолжил он. — Наверное, ты лишь согласился на меня. Но подумай о нашей истории, друг. Забудь о публичном шуме. А теперь вспомни все, что происходило между нами.

Возле старой кирпичной стены шевельнулось крупное тело. Потом голос произнес:

— Напомни.

— Балтимор, — сказал Джо.

— Да.

— И Сингапур.

— Там мы друг другу помогали.

— А как насчет Киева?

— Я пребывал в великодушном настроении. Проявил слабость, как сейчас понимаю.

— Независимо от настроения, ты все же не убил меня.

Голос слегка изменился, зарождаясь в глубине невидимого тела. Став более теплым, он признал:

— Я знал, кем ты был, Джо. Понимал, как ты мыслишь. И я понял, что мы достигли взаимопонимания.

— Да, оно у нас было.

— Ты никогда не трогал нас.

— Не было причин вас трогать.

— Мы не были для тебя угрозой.

— Вам никогда ничего не грозило — до сих пор.

— Но человек, которому ты помогаешь… этот монстр Ли… он совершенно другой, насколько я понимаю…

Джо промолчал.

— И ты ему помогаешь. Не отрицай.

— Не стану.

Из темноты донесся мощный выдох, пахнущий сырой рыбой и мятой.

— Через два дня… — заговорил Джо.

— На «Конференции по процветанию».

— …мы с монстром будет вместе ехать по Сан-Пауло. В бронированной машине, окруженные несколькими взводами солдат.

— Могу представить.

— Ты знаешь наш маршрут?

— Нет. А ты?

— Пока нет.

Тень не ответила, и даже не дышала, замерев настолько, что можно было поверить, будто она незаметно ускользнула. Потом голос очень тихо спросил:

— Когда ты узнаешь маршрут?

— Завтра вечером.

— Но ты уже сказал, что уровень защиты будет очень высоким.

— А ты хочешь, чтобы все делалось легко? Да?

Послышался неторопливый смех:

— Я хочу знать твои намерения, Джо. Что ты станешь делать, организовав это силовое столкновение? Притворишься, будто заболел в последний момент? Встанешь на тротуаре и будешь радостно махать своему благодетелю, проезжающему мимо навстречу судьбе?

— А кто сказал, что я с ним не поеду?

На сей раз смех прозвучал громче, увереннее и с искренним весельем:

— Допустим, ты узнаешь маршрут и сообщишь его мне. Представим, что, несмотря на все организационные кошмары, у меня хватит времени собрать достаточно сил для засады. Так я правильно понял, что ты поедешь навстречу худшим неприятностям?

— Я уже выжил в нескольких засадах.

— Тогда ты был молод. И еще не растратил запас удачи.

Джо промолчал.

— Но разумный довод в твоих словах есть, — продолжил голос. — Если ты не поедешь с монстром, появятся вопросы. Зародятся сомнения. Возможно, тебе придется вытерпеть очень жесткую проверку.

— Конечно, и это один хороший повод остаться с ним.

— А второй?

— Ты потерпишь неудачу. Не сможешь добраться до Ли. Так разве ты не хочешь иметь в запасе второй вариант, на всякий случай?

— Какой вариант?

— Меня.

Это вызвало настоящий взрыв смеха:

— Ты прав, друг мой! Ты прав.

* * *

Лимузин мог бы быть поменьше и не столь претенциозным, но человек, пристегнутый ремнями к самому безопасному сидению, не согласился бы на нечто меньшее, чем крепость на колесах. И, в соответствии с той же королевской логикой, броня лимузина и его плазменное оружие тоже были весьма впечатляющи. Водитель-искин был способен творить чудеса, если бы пришлось маневрировать на скорости под обстрелом. Но самой верной тактикой при такой машине, в большинстве случаев, было бы выдерживать осаду. Сотня солдат-людей и в десять раз больше механических солдат перемещались по той же улице, прочесывая ее на наличие малейших угроз. В любой битве они представляли бы собой внушительную силу — разумеется, если некоторые из них не окажутся предателями, идейными или подкупленными. Именно с этой точки зрения Джо и рассматривал вопрос атаки на их кортеж. Зря потраченное усилие — это потерянное время. Главное — то, что произойдет в следующие десять или одиннадцать минут, как он себя поведет, и как сможет контролировать события в пределах досягаемости.

Ли и два советника по его избирательной кампании совещались в центре лимузина. Опросы избирателей оставались болезненной темой. Имелись кое-какие критические точки, и пропагандистское крыло империи Ли испытывало тревогу. Идеи новых кампаний предлагались и тут же хоронились. Через какое-то время разговор сменился мрачным молчанием и взглядами, уставленными в пол, покрытый ковром из шкурок белых горностаев.

Именно тогда Джо отстегнулся и подошел к совещавшимся.

Ли посмотрел на него. Но вопрос задал не он, а его помощник — коротышка-швед по имени Хусейн:

— Что вам нужно, мистер Кэрроуэй?

— Просто хочу высказать свое мнение.

— Мнение? О чем?

Джо изобразил пальцами пистолет и нацелил его на Хусейна, а потом дернул им так неожиданно, что тот вздрогнул.

— В чем дело, Джо? — спросил Ли.

— Люди — идиоты, — сообщил Джо.

Эти слова озадачили кандидата:

— В каком смысле?

— Мы не можем заглянуть в будущее.

— Не можем?

— Никто из нас не может, — подтвердил Джо. Он улыбнулся и подмигнул. — В некоторых случаях, даже на десять секунд вперед.

— Тем не менее, мы справляемся на удивление хорошо, несмотря на всю нашу ограниченность. — Кандидат откинулся на спинку, стараясь придумать способ, как отделаться от навязчивой знаменитости.

— Мы не можем увидеть завтрашний день, но мы проницательны, — сказал Джо.

— В смысле, люди?

— Особенно когда десять миллиардов людей упорно размышляют об одной и той же проблеме. И именно поэтому вы не победите в этой гонке. Никто не видит будущего, но в вашем случае очень легко предположить, чем обернется президентство Ли.

Хусейн ощетинился, но Ли дал знак ему и остальным не вмешиваться и позволить Джо высказаться.

— Вы предполагаете, что я ненавижу людей всех других видов, — продолжил Джо. — Фактически, вы полагались на это с самого начала. Но правда в том, что я не испытываю особой привязанности к сапиенсам. По большому счету, я просто аморальное существо. В то время как вы, сэр, — изувер и кровожадная сволочь. И если вы когда-либо придете к власти, в Солнечной системе с очень большой вероятностью разразится полномасштабная гражданская война.

Ли на секунду задумался и возразил:

— За всю жизнь я никого не убил. Ни единого Возрожденного или, между нами говоря, сапиенса.

— В то время как я убивал тысячами, — признал Джо. — И стоял в стороне, пока умирали миллионы.

— Возможно, вы и есть моя проблема. Пожалуй, нам следует вычеркнуть вас из списков.

— Это вариант, — согласился Джо.

— Так вы это хотели мне сказать? Что вы хотите выйти из игры?

Джо еле заметно улыбнулся.

— Моя жизнь, — сказал он.

— Не понял? — переспросил Ли.

— Когда я был молод, я решил жить так, словно я очень важная личность. Как если бы я одарен замечательными талантами. Я верил, что владею ключами от двери, за которой открывается достойное будущее, и от меня требуется лишь тщательно рассчитать все то, что всегда приводило других в замешательство.

— Извини, Джо, но я не очень понимаю…

— Я всегда понимал, что я самая важная личность здесь, на Земле, или на любой другой планете в пределах досягаемости человечества. И я всегда был готов сделать или сказать что угодно, лишь бы это помогло мне взобраться на вершину.

— Но как можешь ты быть таким особенным? Поскольку это мое место…

Ли рассмеялся, его помощники охотно присоединились.

Джо снова изобразил пистолет и направил указательный палец в лицо кандидата.

— Ты очень пуглив, — заметил Ли и попытался отмахнуться от Джо, глядя куда-то вдаль: — Наверное, тут потребуется медицинская помощь. Возможно, небольшой отпуск для нашего дорогого друга.

Хусейн кивнул.

Вдалеке послышался негромкий хлопок.

Джо вернулся на свое место.

Рядом с ним сидел его охранник.

— Что это было? — спросил он с тревогой и любопытством.

— Ничего, — ответил Джо. — Не обращай внимания.

За вторым негромким хлопком последовало нечто более громкое и близкое.

Охранник на всякий случай потянулся к оружию. Но обнаружил, что его кобура пуста.

Его пистолет каким-то образом перебрался в руку Джо.

— Держись ближе ко мне, — велел Джо.

— Это моя работа, — пробормотал тот.

Потом сверкнула микробомба и раздались пронзительные вопли людей, умоляющих о милосердии и спасении их славных и важных жизней.

КОНЕЦ СВЕТА

Три президентских срока завершились разнообразными скандалами — мелкие и крупные преступления, и в довесок к ним целый набор историй, очень удачно прикрытых подписками о неразглашении, — и за этими неприятностями последовало внезапное объявление о том, что Джозеф Кэрроуэй тихо и мирно уйдет в отставку. Потом начались упорные разговоры о серьезных расследованиях и снятии секретности с древних архивов. Старые обвинения отказывались умирать. Мог ли былой лидер человечества быть виновен хотя бы в десятой части тех преступлений, которые он, по слухам, совершил? Мудрецы в юридических кругах обсуждали перспективы обвинения Старика и признания его виновным в наиболее вопиющих оскорблениях общественной морали. Политики вопили о правосудии, не называя конкретно, чего это правосудие требует. Некоторые разумные виды жаловались громче остальных, но этого следовало ожидать. Однако наиболее удивительным стало количество чистых сапиенсов, обвиняющих президента во всех смертных грехах. Основная доля гнева обрушилась на бывших коллег и союзников Джо. Лишившись покоя и сна, они сидели по домам, тайком оценивая свое участие в древних сражениях и недавних деяниях, а также бездействия и ошибки, которые прежде казались им отличными решениями, но теперь, в ином свете, выглядели довольно зловеще.

Но весь пар ушел в свисток.

Магия Кэрроуэя победила и в этот раз.

Его преемником стала талантливая и благородная личность. Никто не сомневался в ее страстном желании мира или порядочности ее стремлений. И она была единственным гражданином населенных Миров, севшим за стол и подписавшим документ, прощающий все прежние преступления, нарушения обязательств, ошибки и ошибочные суждения. А затем она обратила свое кошачье лицо к камерам и завоевала признание публики, отметив, что на судебные процессы ушли бы десятилетия, их приговоры оспаривались бы столетиями, а все возможные обвиняемые были в свое время избраны и затем достойно служили всем гражданам.

Новый президент отработала один шестилетний срок, а затем покинула общественную жизнь.

Джозеф Кэрроуэй вступил в следующую президентскую гонку в последний момент и выиграл ее, получив ошеломляющие семьдесят процентов голосов. Но к тому времени Старик был именно стариком: медлительной и жалкой версией прежнего Джо, зависящей от штата талантливых помощников и правительства, работающего на автопилоте, которое добивается порядка без ажиотажа или слишком бурных дебатов.

Через пятнадцать месяцев после начала последнего президентского срока Джо в Солнечную систему вошел инопланетный звездолет. В физическом смысле то была скромная машина: двадцать кубических километров металла и алмазов, обволакивающих пустоту. Ни экипажа, ни даже пилота у корабля не имелось. Не было и голосового сообщения, объясняющего его появление. Но курс его был ясен с самого начала. Двигаясь со скоростью примерно в один процент от скорости света, «Чужак», как его назвали, пролетел всего в нескольких тысячах километров от Луны. Ученые и все телескопы изучали его конфигурацию, а поблизости от него взорвали два термоядерных заряда — не настолько близко (как все надеялись), чтобы повредить корабль. Электромагнитные импульсы взрывов помогли получить подробное изображение того, что находилось внутри судна. Работая независимо, команды искинов сошлись на единой ужасной гипотезе, а в одном из гнезд муравьиного народа, занимавшегося наиболее экзотической физикой, эту гипотезу, к всеобщему унынию, подтвердили. К тому времени «Чужак» уже проходил сквозь солнечную корону, его корпус раскалился докрасна, а начинка пробуждалась. Сон, который, возможно, продолжался сотни тысяч лет, подходил к концу. Менее чем за минуту непрошенный гость исчез, оставив после себя облачко ионов и крошечную вспышку, которая при обычных обстоятельствах никого бы не встревожила, и уж тем более не стала бы предвестником гибели человечества.

* * *

Джо рассказали о том, что произойдет.

Его научный советник говорил первым, а когда на спокойном лице Джо не отразилось ожидаемой реакции, два помощника изложили Старику свою интерпретацию событий. И опять никакой реакции. Неужели Джо все-таки потерял хватку? Он, переживший и уцелевший во всех мыслимых катастрофах… неужели он внезапно утратил разум?

Но нет, это его стариковский ум неторопливо состыковывал кусочки подброшенной ему головоломки.

— Сколько осталось времени? — спросил он.

— Десять минут. Может быть, двенадцать, — сообщил научный советник. — А потом еще восемь минут, прежде чем радиация и испепеляющий жар достигнут Земли.

Остальные надеялись на более длительную отсрочку. Можно подумать, что лишние двадцать или тридцать минут им бы очень помогли.

Джо посмотрел в окно и с кривоватой улыбкой отметил:

— Прекрасный сегодня день.

Другими словами, солнце взошло, и они мертвы.

— Насколько далеко распространится катастрофа? — спросил он.

Никто не ответил.

Посол муравьиного народа наблюдала за происходящим из орбитального посольства, соединенного с кабинетом президента прямой линией связи. Она ненавидела этого сапиенса по множеству причин. Но он был правителем Великого Гнезда, и в этот ужасный момент она была готова сделать или сказать что угодно, лишь бы ему помочь, даже если это подразумевает, что он услышит чистую, неразбавленную правду.

— Наши малые планеты испарятся. Поверхности крупных астероидов расплавятся и закупорят более глубокие отсеки наших гнезд. — Она сделала печальный жест всеми руками и добавила: — Марсу придется хуже, чем Земле, потому что его терраформирование только началось. А на лунах Юпитера просто не останется твердых поверхностей.

Джо повернулся к научному консультанту:

— Американские континенты уцелеют?

— Кое-где — может быть. — Советник едва не рыдал. — Вспышки завершатся до восхода солнца, и даже после климатических изменений и выпадения пепла остается ненулевая вероятность, что атмосфера останется пригодной для дыхания.

Джо кивнул. Потом спокойно и твердо проговорил:

— Я хочу говорить со всем миром в прямом эфире. Через тридцать секунд.

Но прежде чем кто-либо успел отреагировать, младший из помощников не выдержал.

— За что?! — взвыл он. — Почему они обрушили на нас этот ужас?

Джо усмехнулся. И голосом мудрого дедушки ответил:

— Потому что могли это сделать.

* * *

— Для меня было честью быть вашим президентом, — сказал Джо аудитории в два, потом в три, а потом и в четыре миллиарда зрителей и слушателей. Большинство граждан было слишком занято, чтобы смотреть эту незапланированную речь — что являлось важным элементом в расчетах Джо. — Но мой срок истек. Корабль чужаков проник в атмосферу Солнца, использовал его водород для изготовления ужасающей бомбы, и почти все, кто сейчас меня слышит, совсем скоро будут мертвы.

Если вы меня слышите, то слушайте внимательно.

Единственный способ выжить в грядущем аду — найти тех очень немногих людей, которым вы доверяете. Сделайте это немедленно. Вернитесь к семьям, возьмите за руки любимых. Обнимите кого угодно, если вы верите, что он всегда прикроет вам спину. А потом вам надо найти тех, кто не будет знать, что я вам сейчас велю сделать.

Убейте этих других людей.

Все, что у них есть ценного — заберите.

И сохраните их трупы, если сможете. Через неделю-другую вам может понадобиться белок.

Джо помолчал секунду. Затем продолжил:

— Следующие десять поколений вам нужно будет думать только о себе. Будьте эгоистами. Будьте злыми. Будьте сильными, и не забывайте: доброта — это роскошь. Сочувствие — ущербная слабость.

Но еще через пятьдесят поколений мы сможем возродить все, что утратили сегодня. Я верю в это, друзья мои. Доброта сможет вернуться. Порядочность может расцвести на любых обломках. И еще через пятьдесят поколений мы снова отправимся к звездам.

Хорошо запомните это сегодня, и помните всегда.

Когда-нибудь мы накажем мерзавцев, которые поступили с нами так. Но чтобы это произошло, хотя бы немногие из вас обязаны выжить!..

Джей Лейк {12}

ГОЛУБОЕ НЕБО, ОБНИМАЮЩЕЕ ЗЕМЛЮ И УХОДЯЩЕЕ ВО ТЬМУ

(Пер. Ольги Ратниковой)

Я считаю, что все вещи, в конце концов, останавливаются. Даже свет, хотя в школе учат иначе. А откуда ученым это знать? Может быть, через миллиард миллиардов лет даже общая теория относительности станет историей. Фотоны усядутся где-нибудь, сбившись в небольшие невесомые заряженные кучки, натыкаясь друг на друга, словно лодки в гавани Коулуна.[43]

Тогда вселенная станет голубой, и все, от одного космического горизонта событий до другого, приобретет цвет летнего неба.

Я говорю это себе, расписывая небольшие осколки камня, разложенные передо мной. Их доставляют мне люди Хуанга. Мы создаем ценные вещи, этот гангстер и я. Я увеличиваю его и без того огромное богатство. И каждое утро, что я просыпаюсь живым, — это его плата за мою работу.

Это честная сделка.

Я веду комфортабельную жизнь в старом доме на аллее, с центральным двориком, заросшим восковницей. Посередине узкой проезжей части течет сточная канава, покрытая черно-зеленой слизью от помоев, которые каждое утро и вечер выплескивают со ступеней. Крыши сделаны в традиционном стиле, с крутыми скатами и узорчатой черепицей. Я пристально рассмотрел крыши в своем дворе. Они стерлись за много лет, но, по-моему, мне удалось разглядеть на черепицах оттиски фигурки цыпленка. «Петушок», — говорит мой повар с грубым кантонским акцентом, не замечая двусмысленности.

Даже эти побитые жизнью старые дома оснащены широкополосными и параболическими антеннами, которые улавливают развлекательные программы, разведданные и финансовые сводки, льющиеся с орбиты и из космоса. Иногда эти три вида информации неотличимы друг от друга. Линии передачи персональных данных натянуты на незаконно установленных кронштейнах или с помощью стяжек прикреплены к шатающимся бетонным телеграфным столбам. Сами столбы пестрят обрывками выцветших молитвенных флагов, обугленными стержнями от бенгальских огней, остатками по меньшей мере полудюжины поколений технологий, направленных на передачу чего-либо.

Тесла был прав. В конце концов, электричество — всего лишь форма сигнала. Если с помощью прикосновения руки можно зажечь огонь, значит, цивилизация развивается нормально.

Несмотря на то, что над землей болтаются гниющие остатки космических технологий, внизу, на земле, жизнь течет, как в древности. Годовалые дети в выцветших шортах швыряют камни в тени. Шелудивая чау-чау живет под заросшей виноградной лозой тележкой, прикованная к ограде чьего-то сада. Горничные проветривают постельное белье на деревянных перилах балконов, блестящих от прикосновений локтей многих поколений. Худые морщинистые мужчины на велосипедах с огромными корзинами за спиной развозят овощи, газеты, мясо и карты памяти к задним дверям домов. Пахнет имбирем, нечистотами и вездесущей плесенью.

Каждый день я просыпаюсь с первыми лучами солнца. Справившись с удивлением от того, что я дожил до очередного рассвета, я натягиваю кимоно из дешевой набивной ткани и отправляюсь на поиски кофе. Мой повар, такой же худой и сморщенный, как уличные торговцы, но разукрашенный татуировками «тонг»,[44] напоминающими о давно минувшей эпохе, от которой осталось лишь несколько дешевых фильмов плохого качества, не верит в этот напиток. Вместо него он не устает при любой возможности вежливо потчевать меня черным чаем с горьким запахом. Я точно так же не устаю вежливо отказываться. Чайник — хрупкое изделие из фарфора, которое, вероятно, было изготовлено в Китае еще до прихода электричества и спутникового телевидения. Он выкрашен в голубой, почти васильковый цвет и украшен изображением круглого храма со ступенчатой крышей, поднимающейся над каким-то восточным садом.

Я видел это здание на почтовых марках; значит, такой храм действительно где-то есть. Или, по крайней мере, был.

Когда заканчивается первое беззвучное сражение кофеина со сном, я, шаркая ногами, иду в мастерскую, где меня ждут кисти. Хуанг наделен той странной комбинацией железного терпения и склонности к внезапным вспышкам гнева, которую я много раз наблюдал у могущественных людей в Китае. Я уверен, что если мой наниматель решит, что я нарушил условия сделки, меня убьет повар. Мне нравится представлять его последнюю услугу мне, когда глаза мои будут закрываться, так: он вливает чай мне в глотку, словно возлияние в честь нашей встречи в ином мире.

Существует один особый цвет, которого большинству людей не суждено увидеть. Для этого нужно, облачившись в скафандр, выйти в Глубокую Тьму, в высокий вакуум, где на тебя, словно невидимый радиоактивный дождь, обрушивается солнечный ветер. Там вы можете закрыть глаза и плыть, лишившись всех пяти чувств, в камере размером с вселенную. Через какое-то время крошечные кусочки мозаики, кружащиеся у вас перед глазами, перекрываются тонкими, беспорядочно расположенными полосами необыкновенно нежного, яркого светло-голубого цвета.

Мне говорили, что эти полосы — следы нейтрино, проходящих через жидкое содержимое глазного яблока. Ученые когда-то помещали контейнеры с водой в пещеры Антарктиды, чтобы увидеть эти следы; это было еще до того, как полет на орбиту подешевел, и астрономы и физики стали работать в космосе, как им и подобает. Сейчас все, что вам нужно — это выйти за пределы магнитосферы планеты и набраться терпения.

Именно этот голубой цвет я и уловил для Хуанга. Этим цветом я расписываю крошечные осколки, которые он присылает мне завернутыми во вчерашние номера орбитального издания «Асахи симбун».[45] Этот цвет я вижу во сне.

В этот цвет окрашен конец вселенной, где умирает даже свет.

Там, в Глубокой Тьме, мы называли их васильками. Они напоминают фишки для старой детской игры в «камешки», только вместо шести расположенных на равных расстояниях «хвостиков» у них четыре, и они немного больше, чуть менее шести сантиметров от кончика до кончика. Многие находят разбитыми, некоторые — целыми, но даже разбитые предметы все похожи друг на друга. Они распространены во многих местах на Поясе, почти всегда — на скалах из кристаллических горных пород. Раньше было принято считать, что это минеральные кристаллы, являвшиеся эндемичными для поверхности Мардука еще до того, как планета сошла с орбиты двести пятьдесят мегалет назад. Разумеется, исследования их микроструктуры подтвердили эту теорию — это оказалась решетка из атомов углерода с вкраплениями различных примесей.

Не могу сказать, сколько васильков было выброшено, повреждено или просто уничтожено в процессе переработки руды, в которой они содержались.

Наверное, несколько миллионов.

Но какое-то время спустя было установлено, что васильки созданы искусственно. Они оказались остатками технологий. Эти чертовы штуки были изготовлены еще тогда, когда наши предки даже не собирались слезать с деревьев, и человеческая раса была всего лишь потенциалом, притаившимся в генетическом материале некоего подотряда терапсид.[46]

До этого открытия никому не приходила в голову подобная мысль. Оно явилось результатом серьезного недоразумения, возникшего по моей вине. Из-за своей жадности и под влиянием ошибочного суждения я уничтожил устройство, которое обнаружил один из моих товарищей. Возможно, этот древний остаток технологии позволил бы нам извлечь из васильков нечто. На самом деле, это мой вклад в историю — если не считать скромной роли в приобретении Хуангом нескольких миллионов его постоянно растущего богатства. То, что открытие происхождения васильков является результатом человеческого несовершенства — комичное дополнение к утверждению о том, что мы действительно не одиноки во вселенной.

Или, по крайней мере, были не одиноки в какой-то момент.

Сейчас искусственное происхождение васильков признано всеми. Однако вопрос о том, что именно представляют собой эти предметы, возможно, навсегда останется без ответа благодаря мне. Большинство людей предпочитают не вспоминать о потере миллионов васильков во время горных работ на Поясе за те несколько десятилетий, в течение которых там хозяйничает компания «Минеральные ресурсы Цереры».[47]

Несмотря на то, что васильки состоят из углерода, при земном освещении они имеют тусклый серовато-голубой цвет. Это мало кому известно на Земле. Не потому, что это держится в секрете — отнюдь, — а из-за «Цветов Глубокой Тьмы», виртуального видеофильма о Лэппет Угарте, получившего премию Академии. Эта женщина сыграла важнейшую роль в установлении искусственного происхождения васильков. Женщина, которую я пытался убить и ограбить. В своей мудрости, создатели этой эпической болливудской документальной драмы сочли нужным сделать васильки вдвое больше, чем в реальности, и вдобавок артефакты светились зловещим голубым светом, напоминавшим излучение Вавилова — Черенкова.[48] Наверное, настоящие васильки не очень впечатляюще смотрелись на экране.

Поэтому большинство граждан планеты Земля верят, что перед ними настоящий василек из космоса, если предмет в виде крестика имеет неземной голубой цвет.

Хуанг присылает мне краску в микроскопических сосудах. Они завернуты в свинцовую фольгу, что делает их необычно тяжелыми. Когда я снимаю маленькие крышечки, то вижу тусклое радиоактивное подобие того цвета, который мелькал у меня перед глазами там, в Глубокой Тьме.

Каждый раз, когда я окунаю в краску свою кисть, я извлекаю из банки очередную крошечную струйку радиации. Каждый раз, когда я облизываю кисть, я проглатываю несколько капель космического дождя. Я последний из «Радиевых девушек».[49]

Хуангу нет необходимости приказывать старому повару убивать меня. Я делаю это сам, каждый день.

Я редко думаю о том, куда деваются мои радиоактивные осколки, покинув дом неподалеку от аллеи Хунг Конг Цаи. Люди покупают их, потому что надеются на что-то, потому, что любят, потому, что хотят иметь у себя кусочек невообразимо далекого прошлого. Вся эта история, можно сказать, привела к тихой революции в человеческом обществе. Для некоторых важно прикасаться к ней, словно к медальону с именем святого Христофора.[50] Однако, если прикасаться к ней слишком часто, дело может закончиться онкологическими заболеваниями.

По-настоящему забавно во всем этом то, что я раскрашиваю ярко-голубым цветом умирающего неба настоящие осколки васильков. Мы делаем фальшивки из подлинных вещей, Хуанг и я.

Истина является древней, словно время, а я снабжаю ее спецэффектами.

Клянусь, когда-нибудь я сам убью себя.

Сегодня повар приносит мне в качестве ланча жаренную на сильном огне пекинскую капусту и странные скользкие грибы. Он скрытен, словно один из японских солдат, которые в прошлом веке несколько десятков лет защищали лавовую пещеру на острове в Тихом океане. Разумеется, снова чай, который я, разумеется, оставляю нетронутым. Мы могли бы так же легко совершать этот ритуал с пустым чайником, но повар тщательно следует всем правилам ведения кулинарной войны.

Овощи имеют странный лохматый вид, несмотря на то, что недавно побывали на раскаленной сковороде. Они политы едким желто-коричневым соусом, подобного которому я никогда не пробовал. Вся эта каша расположена на комке липкого риса, прямо из маленькой лиловой печи «Панасоник», которая стоит на кухне.

Пища — барометр этого дома. Когда повар в хорошем настроении, я питаюсь, словно монарх. Когда он недоволен жизнью или обижен на какую-то небрежность с моей стороны, еда ужасна.

Интересно, что я сделал сегодня такого, что рассердило его. Ведь, в конце концов, наш утренний ритуал — это всего лишь ритуал.

Встретившись взглядом с поваром, я замечаю в его глазах что-то еще. Какая-то новая тревога прячется за морщинами на туго натянутой коже его лба. Я знаю, что я потерял, когда приехал сюда. На самом деле не больше того, что потерял много лет назад, когда судьбы людей и планет решались где-то в Глубокой Тьме, и я отправился на поиски состояния, которого могло хватить на дюжину жизней. И все же я не готов к этому новому зловещему нарушению монотонности моего существования.

— Ты пришел убить меня? — спрашиваю я по-английски. Я не говорю на кантонском наречии, только на отрывочном, ломаном, с неверными интонациями мандаринском диалекте, на котором говорят иностранцы в каменных портах пояса астероидов. Я не уверен, понимает ли он меня, но вопросительная интонация моей фразы ему ясна.

— Хуанг, — скрипучим голосом произносит он. Мы с этим человеком можем неделями не обменяться ни единым словом. Не думаю, что он разговаривает с другими людьми больше, чем со мной.

— Он едет сюда?

Повар кивает. Очевидно, что он расстроен.

Я ковыряюсь в тарелке с жареными овощами и вдыхаю запах горелой рыбы и имбиря, исходящий от соуса. Хуанг приезжает — это сюрприз. Все это время я тихо сидел здесь со своим раком в начальной стадии и состарившейся душой и готовил осколки васильков для продажи. Их привозит сюда Истинный Герой Пояса, как сказано в его рекламе. Наша сделка не нарушена.

Что ему может быть нужно от меня? У него уже есть полная власть над моей жизнью и смертью. Все мои труды принадлежат ему. Моя репутация погибла, по крайней мере, под моим настоящим именем. У меня остались лишь воспоминания о небе и крошечный осколок знания о том, что было когда-то.

Этого должно быть достаточно.

Через некоторое время повар, как бы извиняясь, забирает миску с остывшей едой и ставит на ее место тарелку из тонкого фарфора, на которой красуется политый медом лунный пряник.[51] Я начинаю подозревать, что он не лишен чувства юмора, хотя время для шуток далеко не самое подходящее.

— Xie xie,[52] — говорю я ему на своем ломаном китайском. Он не улыбается, но напряженное выражение исчезает с его лица.

И все же я не собираюсь соглашаться на чай.

Хуанг появляется под звуки собачьего лая. Я стою у зарешеченного окна, пробитого в стене моего сада, и наблюдаю за аллеей. «Мерседес» на водородных топливных элементах, принадлежащий гангстеру, имеет знакомый синий оттенок. Но я сомневаюсь, что мастера, красившие его машину, пользовались высокорадиоактивной краской для самолетов.

За машиной следует небольшая стайка бродячих собак. Жужжат моторы, открывающие двери — это единственный производимый машиной шум — и появляется водитель. Это крупный мужчина, что необычно для китайца, высокий и сильный, в кожаной куртке и спортивных штанах, обязательных для всех охранников и бандюг, прислуживающих богачам от Берлина до Джакарты. Зеркальные темные очки имеют необычно толстую оправу — сразу ясно, что они напичканы сенсорами и компьютерами. Интересно, он их вообще когда-нибудь снимает, или это имплантаты? Жизнь в наше время превратилась в дешевый научно-фантастический роман восьмидесятых годов двадцатого века.

Водитель окидывает собак долгим взглядом, после чего они смолкают, затем открывает Хуангу дверь. Хозяин выходит из машины без дальнейших церемоний. Может быть, его прикрывают с воздуха, а может, на крышах находятся снайперы, но я никого не вижу.

Хуанг невысокого роста, обладает компактным сложением борца. Лицо его представляет собой сморщенную маску, и возраст его определить невозможно. В нашей окружающей среде достаточно вредных веществ, чтобы состарить человека без помощи неумолимого времени. Сегодня на нем длинная бледно-голубая рубаха и пиджак из акульей кожи. Он поднимает голову к моему окошку — глаза его имеют водянистый цвет, как дневной свет во время дождя.

Я медленно иду через двор. Здесь мы и встречаемся с Хуангом — под восковницей, на каменной скамье с ногами в виде львов.

Я сажусь, но он уходит. Без сомнения, дать инструкции повару. Я жду, пристально рассматривая пруд. Он невелик — не больше двух метров в самой широкой части. Пруд обрамлен необработанными камнями — казалось, они появились из недр Земли как раз перед тем, как каменщик положил их на место. Там, на Поясе, после четверти биллиона лет столкновений, пылевых бурь, трения друг о друга, не осталось таких острых граней. На поверхности воды плавает пена ярко-зеленого цвета, способного испугать любого человека, когда-либо имевшего дело с загрязнениями воздуха.

Говорят, что вода голубая, но ведь вода — это на самом деле всего лишь свет, схваченный взглядом. Она похожа на стекло, она принимает цвет того, что в ней растворено, что находится под ней, того, что проплывает сквозь нее. Большинство людей в Глубокой Тьме имеют мистические взаимоотношения с водой. Сама мысль об океанах кажется им божественной и невозможной. Что касается меня, то мои родители родом с Самоа. Я родился в Такоме[53] и вырос на заливе Пьюджет-Саунд, после чего отправился Наверх. Для меня океан — это просто вода.

И все же этот крошечный пруд, заросший вредными водорослями, кажется, говорит о том, что не все в порядке на Земле, в Глубокой Тьме, на маленьких искорках колоний на Церере, Марсе и в других местах. Интересно, думаю я, что произойдет с прудом, если я вылью в него мою голубую краску из запаянных свинцом бутылочек?

— Твои поделки хорошо продаются, — говорит Хуанг. Я не слышал, как он подошел. Глядя в землю, я замечаю туфли на резиновой подошве — казалось, этот миллионер купил их у какого-то уличного торговца на соседнем углу.

Я встречаю взгляд водянисто-голубых глаз. Они бледные, такие бледные, что отражают цвет его рубашки-поло.

— Спасибо, сэр.

Он некоторое время смотрит на меня. Таким взглядом служанка на рынке смотрит на куски рыбы. Наконец, он снова заговаривает:

— Начались расспросы.

Я говорю, не подумав:

— Насчет радиации?

Он слегка поднимает одну бровь.

— Что?

Я молчу. Я на миг забылся, перестал притворяться, будто не знаю, что он отравляет своими фальшивками десятки тысяч людей по всему миру. Подобная ошибка может стоить мне жизни. То, что я каждую минуту могу расстаться с жизнью — не оправдание такой глупости.

Хуанг принимает мое молчание за ответ.

— Ко мне приходили некие люди и спрашивали человека, по описанию похожего на тебя.

Я пожимаю плечами:

— Когда-то, на короткое время, я был известен. — В качестве одного из исторических злодеев. Вот кем я являлся в момент своей всемирной славы.

— Ты заплатил мне кое-что, чтобы я держал тебя здесь… они сделали мне гораздо более выгодное предложение.

Тем странным, холодным утром в вонючей чайной в Сэндае,[54] в прошлом году, я продал ему собственную жизнь. Заплатил немалую сумму денег, заплатил трудом и последними остатками своей репутации за тихое, мирное отбывание наказания и освобождение от обязательств. К сожалению, я уже понял, кому именно могло понадобиться выкупить меня у Хуанга.

Он ждал, что я спрошу. Но я молчал. Я хотел дать ему повод не отсылать меня отсюда.

— Моя работа удовлетворяет вашим требованиям, верно? — Я хотел напомнить ему о радиоактивной краске, об ответственности, которая, в конце концов, может настигнуть распространителя этого голубого свечения.

Даже гангстерам, давно позабывшим, что такое страх перед законом, можно предъявить иск в гражданском суде.

— Возможно, ты захочешь, чтобы я принял это предложение, — медленно говорит он.

— Разве собака может выбирать, на какой цепи сидеть?

На лице Хуанга мелькает усмешка, которая затем исчезает среди морщин.

— Тебе это безразлично?

— Я только хочу тихо и мирно жить в этом доме до тех пор, пока не выполню условий сделки.

Хуанг долго молчит и думает о чем-то. Затем говорит:

— Деньги решают все, космонавт. — Он кивает и идет прочь.

Трудно запугать такого человека, как я — без семьи, без друзей, без будущего. Должно быть, это необычный урок для Хуанга.

Я медленно иду обратно к зарешеченному окошку. Он стоит на улице, разговаривая сам с собой — то есть по крохотному мобильному телефону, встроенному в ухо. Люди, подобные Хуангу, не вживляют себе имплантатов. Собаки сидят тихо, пока он залезает в голубой «мерседес». Когда машина уезжает прочь, бесшумно, словно оседающая пыль, они начинают лаять и скулить.

Только в этот момент до меня доходит, что стая собак — это голограмма, часть машины Хуанга.

Пока люди не вышли в Глубокую Тьму, мы до конца не понимали, как на самом деле добра к нам Земля. Человек, стоящий на дрожащей от землетрясения почве посреди неистового урагана, находится в полной безопасности, как дитя на руках матери, по сравнению с каждой минутой, проведенной в высоком вакууме. Самый маленький герметичный клапан, размером с монету в пять цзяо, купленный со скидкой и установленный лентяем-техником, страдающим от похмелья, может лопнуть и принести быструю мучительную смерть.

Риск меняет людей, хотя большинство из них даже не понимают этого. От дружбы до ненависти становится совсем близко. Совершенно незнакомые люди делят последние пол-литра воздуха, чтобы остаться в живых еще ненадолго, в надежде, что спасение придет. Преднамеренное убийство — редкость в Глубокой Тьме, хотя непредумышленное, к сожалению — обычное явление. Человек может погибнуть в любой драке, стоит лишь в критический момент на мгновение отвлечься от окружающих опасностей.

Поэтому люди находят друг в друге ценности, которые никогда бы не разглядели на Земле. Только менеджеры и чиновники, работающие в каменных портах и колониях, сохранили старые, человеческие установки, привычки разделять людей на «своих» и «чужих», строить козни и убивать душу и тело.

Вопрос был в том, кто пришел за мной — старый враг или кто-то из чиновников корпорации «Минеральные ресурсы Цереры». Не говоря уже о непоправимом ущербе, нанесенном нашим знаниям о вселенной уничтожением первого артефакта иной расы, я стал непосредственной причиной потери кое-какими людьми миллиардов юаней. Некоторые менеджеры, которые предпочли бы обменять свои белые воротнички на внушительные банковские счета, восприняли мои действия резко отрицательно.

Какой-нибудь шахтер с Пояса, поддавшись приступу раздражения, мог бы просто выдернуть из моего скафандра кислородный шланг, но разозленный чиновник, лишь слегка улыбаясь, планирует мою смерть на экране компьютера. Здесь, в стальных лапах Хуанга, я уже решил, что мне удалось неплохо пережить потерю всей прошлой жизни. И вот теперь кто-то предлагает за меня большие деньги.

Странно, Хуанг хотел предложить мне выбор. Или, по крайней мере, так мне показалось. Значит, предложение неизвестного для него — вопрос чести. Хуанг, как и все ему подобные, был весьма гибок в денежных вопросах, по крайней мере, пока деньги продолжали литься в его закрома, но непреклонен, когда дело касалось чести.

И, судя по всему, даже моей чести.

Эта логическая цепочка кажется слишком хрупкой, чтобы опираться на нее. Я мог просто продолжать раскрашивать осколки до тех пор, пока меня не убьет лучевая болезнь, рак или старый повар. Или сказать Хуангу, чтобы он расторг нашу сделку и выпустил меня из этого дома живым.

Если вспомнить, сколько усилий я потратил на то, чтобы избавиться от ответственности за свою жизнь, мне показалась странно заманчивой возможность снова получить контроль над ней.

Когда вечером повар принес мне чаю, я налил немного напитка в крошечную чашку без ручек. Старик долго смотрел на меня.

— Вы уходите?

— Да, с мистером Хуангом, — сказал я ему.

Повар проворчал что-то и ушел на кухню.

Чай был таким горьким, что я решил было, будто он сдобрил его крысиным ядом. Как только я отбросил эту мысль, повар вернулся со второй чашкой и налил чаю себе. Он уселся напротив меня — это еще одна вещь, которой он никогда прежде не делал. Затем вытащил из-за ворота своей грязной белой футболки небольшой сетчатый мешочек на цепочке.

— Смотрите, а? — Он открыл мешочек, и оттуда выкатился один из моих синих осколков василька. Мне даже показалось, что он сверкнул в его ладони.

— Это нельзя носить на себе.

Повар поднял мешочек из металлической сетки.

— Свинец. Не опасно.

Я протянул руку и дотронулся до лепестка. Это был всего лишь лепесток, отломанный от стебля. Мне показалось, что он теплый на ощупь. И он был сияющего голубого цвета.

— Зачем? — спросил я.

Он поднял глаза к потолку и медленно провел рукой над головой, словно указывая на бесчисленные россыпи звезд в Глубокой Тьме.

— Мы слишком маленькие. Мир слишком большой. Это, — он встряхнул мешочек, — это цена времени.

Я попытался вникнуть в его ломаный английский.

— Цена времени?

Повар яростно закивал.

— Вы покупаете время для каждого, для всех.

Я небольшими глотками пил свой чай и размышлял о словах старика. Я побывал в Глубокой Тьме. Я прикоснулся к небу, которое обнимает Землю, а затем из голубого становится черным.

— Голубой, — сказал он, прерывая течение моих мыслей. — Мы пришли из моря, и мы уходим в небо. Из голубого в голубой, а?

Из голубого в голубой. Жизнь выползла из голубых океанских вод для того, чтобы, в конце концов, взобраться на широкое голубое небо. Если нам повезет, мы сможем дойти до конца вселенной и увидеть голубой цвет ее смерти.

— Время, — произнес я, пробуя слово на вкус. — Ты имеешь в виду будущее?

Повар затряс головой.

— Будущее, а.

Покончив с приготовленной им великолепной уткой, я устало отправился в свою мастерскую. Я уже продал почти все свое время, но я мог с помощью светящихся голубых осколков создавать время для других. Какая разница, кто меня ищет, думал я. Пусть Хуанг делает, что хочет. Мои грехи были так велики, что их ничем было не смыть, даже радиоактивным дождем.

Я мог провести оставшееся мне время, давая возможность людям, подобным старому повару, стать ближе к небесам — осколок за осколком.

Пол Макоули {13}

ПРИЕЗЖИЕ

(Пер. Ольги Ратниковой)

Марк Гриффин был убежден, что в этом травнике есть что-то подозрительное.

— Скажи мне, кто он такой, Скай. Бьюсь об заклад, какой-то убийца-извращенец.

Скай Болофо был хакером; квантовый процессор больших очков в красной оправе, которые примостились у него на носу, был забит разнообразными хитрыми программами. Сейчас на лице его появилось сосредоточенное выражение, и левая линза очков стала серебристой — на ней что-то высветилось. Он ответил: — Никаких проблем. Моя программа распознавания лиц сразу его идентифицировала, сейчас я просматриваю его публичную страницу. Его зовут Алгрен Рис. Он живет здесь, в старом городе, торгует травами…

— Это я и сам вижу, — перебил Марк. — Что еще?

— Еще он лечит домашних животных, — ответил Скай.

— А как насчет личной информации? — спросил Марк. — Есть там какая-нибудь грязь?

— Нет проблем, — самодовольно произнес Скай и застучал пальцами по груди — он пользовался виртуальной клавиатурой своих очков, и положение его пальцев считывалось с серебряных колец, которыми были унизаны его руки.

У Джека Мияты, который выдвинул идею посетить продуктовый рынок, возникло тревожное ощущение, что Марк собирается нарваться на серьезные неприятности. Он вмешался:

— Этот человек торгует травами. В этом нет ничего плохого и ничего особенного.

— Если он добропорядочный торговец, — возразил Марк, — то почему он живет среди местных уродов? Либо он чокнутый, либо у него на уме что-то нехорошее.

Человек, которого они обсуждали, сидел за небольшим столиком на краю рынка: перед ним были разложены пучки свежих трав и дюжина пакетиков с травяными чаями, достоинства которых рекламировались на табличках, написанных от руки. Он определенно был приезжим. Местные жители — ксамбанцы, родившиеся и выросшие в условиях низкой гравитации Реи, были высокими и костлявыми, большинство из них обладали нордической внешностью — бледная кожа, светлые волосы, голубые глаза. Травник был крепко сбитым человеком неопределенного возраста (в конце двадцать четвертого века это означало возраст между сорока и ста годами), ростом не выше Ская Болофо, и кожа его имела цвет старого тикового дерева. Он был совершенно лысым. У него не было даже ресниц. Джек считал, что это его единственная странность, но Марк придерживался иного мнения.

Джек привел своих друзей на продуктовый рынок, потому что считал его кладезем чудес, но Марк и Скай решили, что это вонючая клоака, до предела переполненная народом и, откровенно говоря, весьма примитивная. Сейчас из дрожжей и водорослей можно создать все, что угодно — неужели кто-то захочет есть мясо настоящих живых животных, вроде рыбы, цыплят и карликовых коз, особенно если их перед этим надо убить? Убить, выпотрошить и бог знает что еще? Они уже несколько часов бродили между прилавками, разглядывая незнакомые цветы, фрукты и овощи, красные, зеленые и золотисто-коричневые ленты водорослей, аквариумы с рыбой и креветками, птиц и крыс в клетках и бутылки-виварии, в которых жуки-олени неуклюже ползали, словно миниатюрные носороги, по джунглям из мха и папоротника. Марк и Скай отпускали ехидные замечания насчет чудных людей и еще более чудных товаров, которыми они торговали, притворялись, что их тянет блевать при виде особенно необычного зрелища, и вообще старались дать понять, что они совершенно иначе понимают развлечения.

— Ты действительно думаешь, что я вообще хочу знать о существовании людей, которые едят подобное? — обратился Марк к Джеку, указывая на проволочную клетку с крысами, покрытыми пятнами, как леопарды, и полосами, словно тигры.

— Мне кажется, они держат их в качестве домашних животных, — объяснил Джек, чувствуя, как уши его горят от смущения — высокая, стройная женщина, стоявшая за прилавком, смотрела прямо на них.

— Когда-то у меня было домашнее животное, — сказал тогда Марк, встретившись взглядом с женщиной. — Это была смышленая маленькая обезьянка, которая умела сама принимать душ. Совершенно непохожая на этих больных вредителей.

При этих словах Скай чуть не лопнул от смеха, а Джек покраснел еще сильнее.

Все трое, Джек, Марк и Скай, были примерно одного возраста — шестнадцати лет, ходили в одну школу и жили в одном жилом комплексе в новой части Ксамбы, крупнейшего города Реи, второго по величине спутника Сатурна. Их родители были инженерами, сотрудниками охранной службы и дипломатами, приехавшими сюда, чтобы помочь в расширении и реконструкции Внешних Колоний после Тихой Войны. В отличие от большинства городов-государств в системе Сатурна, Ксамба сохраняла нейтралитет во время Тихой Войны. После окончания войны Союз Трех, который сейчас управлял всеми городами и орбитальными поселениями во Внешних Колониях, поместил основную часть своей администрации на мирной, не пострадавшей от войны Рее и построил новый город над старым.

Спустя пятнадцать лет Ксамба еще продолжала расти. Родители Джека, Марико и Дэвис, были инженерами-энергетиками и работали на строительстве завода, который был призван преобразовывать остаточное тепло ядра спутника и обеспечивать энергией сотню новых жилых комплексов, фабрик и ферм. Они переехали на Рею всего два месяца назад. За это короткое время Джек успел исследовать большую часть старого и нового города, окончил курсы обращения со скафандром и совершил несколько долгих походов в дикую местность в южной части большого кратера, в котором располагалась Ксамба и от которого она получила свое название. Он даже поднимался на обсерваторию, на вершину большой горы в центре кратера. Хотя Марк и Скай жили здесь гораздо дольше, ни один из них, подобно большинству приезжих, никогда не ступал на поверхность планеты, даже не посещал старый город. Джек горел желанием показать им продуктовый рынок, его любимую часть старой Ксамбы, но сейчас он расстроился из-за того, что они так грубо посмеялись над ним. Он уже хотел все бросить и предложить уйти, когда Марк заметил травника.

— Это явно прикрытие, — сказал Марк. — Как там у тебя, Скай?

Скай, сосредоточенный на своих очках, ответил, что он работает над этим.

— Может, он шпион. Торговля травами — прикрытие, а на самом деле он ищет террористов и так называемых борцов за свободу. А может, он двойной агент. Может, он перешел на сторону повстанцев, — продолжал Марк, развивая свою небольшую фантазию. — Может, он снабжает наших ложной информацией, чтобы саботировать восстановление. Вот месяц назад в космопорте был взрыв. Говорили, что это несчастный случай, а вдруг кто-то испортил шлюз и впустил вакуум?

— Это воздух выходит в вакуум, — возразил Джек, — а не наоборот.

— Кому какое дело, куда идет вакуум? — небрежно сказал Марк.

— Неважно, ведь власти заявили, что это был несчастный случай.

Марк поднял брови. Брови были густыми и почти срастались над переносицей. Это был коренастый белокожий парень, с черными, как смоль, волосами и вечно нахмуренным лбом, очень похожий на своего отца-полицейского. Мать его тоже служила в полиции, отвечала за безопасность в аэропорту.

— Разумеется, они так заявили, но это совершенно не значит, что это на самом деле был несчастный случай. Ну, в чем там дело, Скай? Что скрывает этот парень?

— У меня проблема, — произнес Скай. Пальцы его бешено стучали по груди, и он смотрел в свои очки так сосредоточенно, что казалось, будто он страдает косоглазием.

— Говори, в чем дело, — потребовал Марк.

— Его публичная страница хорошо охраняется. Я был вынужден быстро отступить, прежде чем подняли тревогу. Сейчас я проверяю, не оставил ли я следов, которые могут привести ко мне.

Марк сказал:

— Значит, ты говоришь, что Алгрен Рис — если это его настоящее имя — что-то скрывает.

Скай пожал плечами.

Глаза Марка засверкали от возбуждения, и он воскликнул:

— Клянусь, вы думали, что я шучу, но у меня с самого начала возникло чувство, что с этим парнем что-то не так. Толстяк, — так он именовал своего шарообразного и не слишком умного отца, — называет это «нутром чуять». Так вот, мое нутро сказало мне, что с Алгреном Рисом что-то не то, мой Скай только что подтвердил это, и теперь мы все просто обязаны выяснить, в чем дело. Это наш долг.

Джек хотел было сказать Марку, что не желает ввязываться в его глупые выдумки, но он стремился понравиться новым друзьям (именно поэтому он привел их на рынок), и это желание оказалось сильнее голоса совести. К тому же были школьные каникулы, родители его проводили большую часть времени на строительстве электростанции, в ста километрах к северу от города, и приезжали домой только на выходные, так что Джек был предоставлен сам себе. А поскольку торговец травами Алгрен Рис явно не был ни преступником, ни шпионом, то простая слежка за ним ничем не угрожала.

Следующие три дня Джек следил за Алгреном Рисом, иногда вместе с Марком, иногда в одиночку. Скай Болофо, напуганный после бегства от электронных сторожевых псов Алгрена Риса, отделался неубедительной отговоркой насчет каких-то дополнительных заданий к новому учебному году. В слежке не было ничего сложного; на самом деле, это оказалось даже занятно. Травник большую часть дня проводил за прилавком на продуктовом рынке либо работал в садике, где выращивал свои растения, а чаще просто сидел у дверей своего жилища, однокомнатной съемной квартиры прямо над рынком, пил чай или самодельный лимонад и наблюдал, как люди идут мимо. Он также любил долгие прогулки, и каждый раз, что Джек следовал за ним, он шел по новому маршруту. За эти три дня Джек узнал о старом городе больше, чем за прошедшие два месяца.

Старый город прятался внутри западной стенки гигантского кратера, и некоторые его помещения имели шестигранные «окна», из которых открывался вид на один из самых прекрасных пейзажей на всех спутниках Сатурна. За террасами оползней и похожими на веера ледниками, на краю близкого, полукруглого горизонта, поднимался центральный пик кратера. Внутри, в старом городе, залы, квартиры, магазины, кафе, мастерские и сады громоздились друг на друга, образуя террасы с отвесными краями. Они были соединены крутыми тропинками, покатыми настилами, канатными дорогами и кресельными подъемниками с длинными узкими парками, лугами и крошечными озерами, расположенными на дне камер. На Рее не было недостатка в воде, поскольку спутник представлял собой ледяной шар диаметром в полторы тысячи километров, образовавшийся вокруг небольшого каменного ядра. Серия узких, длинных озер петляла, соединяя между собой несколько камер; озера кишели яликами и каноэ, которые сновали среди плавучих островов, плотов и понтонов, а главные дороги были забиты велосипедами, рикшами и толпами пешеходов.

Старая часть Ксамбы представляла собой шумное, людное место, и Джек, следуя за Алгреном Рисом по тротуарам, паркам, рынкам, торговым центрам и площадям, без труда смешивался с толпой, несмотря на то, что большинство обитателей города были высокими, худощавыми Внешними Жителями. Они подверглись генетическим модификациям, что позволяло им существовать в условиях почти незаметной гравитации без медицинских имплантатов, необходимых Джеку и другим чужакам. Эти имплантаты не давали их костям превратиться в известковое кружево, сердцам — раздуться от избытка жидкости, подобно переполненным воздухом баскетбольным мячам, и решали многие другие проблемы. Джек даже как-то набрался смелости и поболтал с женщиной, хозяйкой кафе, в котором Алгрен Рис ел завтрак и ланч; там он узнал, что травник два года назад приехал из Большой Бразилии, где работал спасателем в службе скорой помощи. Казалось, к нему здесь относились неплохо. Он всегда останавливался потолковать с соседями, когда шел по своим делам, долго разговаривал с людьми, подходившими к его прилавку. Он был постоянным посетителем кафе и нескольких баров в различных частях города. По-видимому, деньги он получал только от торговли травами и травяными чаями и лечения больных животных.

— А это означает, что у него наверняка имеется еще какой-то источник дохода, — заявил Марк.

— Может, у него какая-нибудь частная рента.

— У него есть секреты, вот что у него есть. Алгрен Рис. Мы даже не знаем, настоящее ли это имя.

Мальчишки стояли у стойки уличного кафе на продуктовом рынке, потягивая из груш фруктовый сок. Алгрен Рис сидел за своим прилавком в двадцати метрах дальше по проходу, читая книгу (в старой Ксамбе существовала знаменитая традиция печатания книг на бумаге) и совершенно не замечая двух мальчишек, которые наблюдали за ним и обсуждали его; каждый раз, перед тем как перевернуть страницу, он слюнявил палец.

Джек сказал:

— Он травник. Он работает на рынке. Он работает в саду. Он совершает долгие прогулки. Иногда он ходит к людям и лечит их домашних животных. Если у него и есть какие-то секреты, я не смог их раскрыть.

Он надеялся, что на этом все и закончится, но на лице Марка появилось решительное выражение, и он выставил вперед массивную челюсть, словно бульдог, схвативший кость и не желающий ее выпускать.

— Нам нужно сделать вот что, — сказал Марк. — Нужно забраться к нему в квартиру. Могу поклясться, у него там спрятано множество интересных штук.

Джек попытался отговорить его от этой затеи, но Марк был настроен воинственно. Джек не верил, что Алгрен Рис — шпион, но теперь для него стало делом чести выяснить, кто он на самом деле такой, зачем он приехал в Ксамбу и обосновался среди Внешних Жителей. Джек также вынужден был признаться, что трехдневная слежка за этим человеком обострила его любопытство; и в конце концов мальчикам удалось выработать план, более или менее удовлетворяющий их обоих.

На следующий день, в понедельник, рынок был закрыт. Марк велел Джеку подойти к Алгрену Рису в кафе, где тот ежедневно завтракал, и отвлечь его, пока сам он будет шарить в его квартире.

Джек спросил:

— А как ты собираешься забраться туда?

— Это полицейское ноу-хау, — ответил Марк. — За меня не волнуйся. Просто держи его в кафе.

Несмотря на то, что Джек разработал неплохой, как ему казалось, отвлекающий маневр, в ту ночь он спал плохо, обдумывая детали своего плана. С каждой минутой затея казалась ему все более глупой и безнадежной, и он был очень утомлен и нервничал, когда рано утром они с Марком ехали на поезде в город. Марк спросил, что Джек везет в коробке, которую он прижимал к груди, и Джек ответил с уверенностью, которой вовсе не чувствовал, что там находится абсолютно надежное средство отвлечь нужного им человека.

— Я отвечу тебе, что это, если ты расскажешь, как собираешься взломать его квартиру.

— Я не собираюсь ее взламывать, я собираюсь туда войти, — фыркнул Марк. — Могу тебе это объяснить, но тогда мне придется тебя прикончить. Ты уверен, что сможешь занять его разговором на полчаса?

Джек постучал по крышке пластиковой коробки; то, что находилось внутри, пошевелилось — это было медленное, неуклюжее движение, и через мгновение все стихло. Он сказал:

— Совершенно уверен.

На самом деле он был как на иголках. Это было гораздо опаснее простого наблюдения за человеком, спешащим по людным улицам города. В том, чтобы идти следом за человеком, не было ничего противозаконного. А вот вломиться в его квартиру — совершенно точно противозаконно. Джека охватило то же тошнотворное чувство приближающегося конца, которое несколько дней мучило его перед тем, как он с родителями сел на лайнер, доставивший их с Земли на Сатурн. Он чувствовал, что скоро совершит поступок, который навсегда изменит его жизнь, и если план провалится, то изменения будут к худшему. Это было очень взрослое чувство, и оно ему сильно не нравилось. Проведя полчаса с Марком, наблюдавшим за квартирой Алгрена Риса из небольшой беседки, образованной ветвями плакучей ивы, Джек последовал за травником в кафе. Он был возбужден до предела, но в то же время ноги у него подгибались, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Кафе находилось на том же уровне, что и квартира, и представляло собой бамбуковый прилавок, расположенный в тени огромной смоковницы; вдоль прилавка тянулась скамья, на которой могла разместиться дюжина посетителей. На стойке шипела кофеварка, которую хозяйка, седая женщина, похожая на осу, собрала сама по чертежам вековой давности. Здесь подавали блюда, приготовленные из овощей и фруктов, росших в саду за смоковницей, и продуктов, которыми расплачивались клиенты; у жителей старой Ксамбы действовала сложная экономика, основанная на обмене товарами и услугами.

Джек сел рядом с Алгреном Рисом и впервые оказался в непосредственной близости от этого человека. Он спросил у хозяйки свежего сока, поставил пластиковую коробку на прилавок. Затем повернулся к травнику и, стараясь говорить небрежным тоном, заявил, будто слышал о его ветеринарном искусстве.

— Кто вам это сказал? — откликнулся, не поднимая головы, Алгрен Рис, который согнулся над миской овсяной каши, посыпанной орехами и какими-то семенами. У него оказался сиплый голос с сильным акцентом — это был голос крестьянина из дешевой компьютерной игры.

— Она, — Джек кивнул на хозяйку кафе, которая наполняла блендер кусочками апельсинов и клубники.

— Верно, я сказала, — весело откликнулась женщина и включила агрегат.

— Зайдите ко мне домой, когда позавтракаете, — сказал Алгрен Рис Джеку. — Это сразу за углом, за зарослями черного бамбука. Красная дверь.

Человек медленно продолжал есть свою кашу, положив локти на стойку. Через несколько минут он ее доест. Он встанет, отправится обратно домой и обнаружит открытую дверь…

Джек слегка подтолкнул коробку к человеку и сказал:

— Оно у меня вот здесь.

— Я вижу, — произнес Алгрен Рис, даже не взглянув на Джека. — А у меня здесь мой завтрак.

— Оно принадлежит моей младшей сестре, — продолжал Джек; и эта маленькая ложь легко слетела у него с языка. — Она любит его до смерти, но мы боимся, что оно подохнет.

— Взгляни, Алгрен, — сказала владелица кафе, ставя перед Джеком грушу с соком. — Самое худшее, что может с тобой случиться — то, что ты обогатишь свою карму.

— Для этого нужно намного больше, чем просто вылечить животное, — улыбнулся ей Алгрен Рис.

Женщина улыбнулась в ответ. Они напомнили Джеку его родителей, когда те обменивались шуткой, понятной только им двоим.

— Ну ладно, парень, — согласился Алгрен Рис. — Показывай, что у тебя там.

Это была искусственная черепаха, наполовину живое существо, которое не производило ни экскрементов, ни неприятных запахов и нуждалось лишь в паре часов подзарядки батарей и чашке воды в день. У нее были большие, печальные темные глаза, желтый клюв, мягкий, как рот куклы-петрушки, и словарь из пятидесяти слов. Цвет и текстуру ее панциря можно было изменять с помощью заражения простыми ретровирусами из примитивного набора, который продавался в комплекте; эта черепаха была покрыта густым розовым мехом. Разумеется, она не принадлежала несуществующей сестре Джека, он взял ее у младшей дочки одного из своих соседей, но она действительно была больна. Мех ее слипался и начал выпадать; глаза были затянуты белой пленкой, мягкий клюв непрерывно жевал, изо рта исходил неприятный металлический запах.

Алгрен Рис осмотрел искусственную черепаху, затем вытащил из кармана своего парчового жилета диагностический карандаш, приподнял ее и вставил инструмент в гнездо, расположенное позади короткой толстой передней лапы.

— Щекотно, — пожаловалась черепаха, слабо пошевелив ногами.

— Это для твоей же пользы, — сказал Алгрен Рис. — Посиди тихо.

У него были небольшие, сильные ладони с аккуратно подстриженными ногтями. На внутренней стороне широких запястий виднелись овальные шрамы; когда-то там были расположены гнезда для взаимодействия с компьютерами. Он, прищурившись, взглянул на голографическое изображение, возникшее, словно цветок, над верхушкой диагностического карандаша, потом спросил Джека:

— Ты знаешь, что такое прион?

— Чтобы белки работали правильно, их молекулы должны складываться определенным образом. Прионы — белки, которые складываются неправильно.

Алгрен Рис кивнул.

— Инженер-генетик, создавший эти существа, взял большое количество бесплатного программного обеспечения, и один из миоэлектрических белков, который он использовал, имеет свойство производить прионы. Боюсь, что это произошло с животным твоей сестры. Это автокаталитическая реакция — ты знаешь, что это означает?

— Она распространяется, как пожар. Прионы превращают белки в новые прионы.

Алгрен Рис снова кивнул, вытащил из гнезда диагностический карандаш и посадил черепаху обратно в коробку.

— Миоэлектрические протеины снабжают ее энергией. Если они сворачиваются неправильно, они не могут больше переносить заряд, и когда определенное их количество превратится в прионы, она умрет.

— Вы не можете вылечить ее?

Алгрен Рис покачал головой.

— Лучшее, что можно сделать — это усыпить ее.

Он выглядел искренне огорченным, и Джек ощутил чувство вины. Сейчас Марк вламывается в его квартиру, шарит в его вещах…

— Если хочешь, я могу сделать это прямо сейчас, — предложил Алгрен Рис.

— Сначала я должен сказать сестре.

Алгрен Рис пожал плечами и отстранился от прилавка со словами:

— Сожалею, что не смог помочь тебе, сынок.

— Подождите, — воскликнул Джек; он знал, что Марк сейчас еще в квартире. Когда Рис оглянулся на него, он добавил: — То есть, я хотел спросить вас, как вы выращиваете свои травы?

— Думаю, это ты рассказала ему про травы, — обратился Алгрен Рис к женщине, и та весело пожала плечами.

— Я видел вас на продуктовом рынке, — дерзко сказал Джек. — А потом заметил вас здесь.

Алгрен Рис несколько мгновений смотрел на него. Джека охватило беспокойство, он уже решил, что его раскрыли, но травник улыбнулся и произнес:

— У меня было такое чувство, что я уже где-то видел тебя. Тебе нравится рынок, а?

— Я интересуюсь биологией, — выпалил Джек первое, что пришло ему в голову, и это была правда. Он хорошо знал биологию, мог, не особенно напрягаясь, решать генетические задачи или сбалансировать простую экосистему, и ему это нравилось. До того, как переехать на Рею, он жил с родителями на восточном побережье Австралии, и, покинув Землю, он сильно скучал по подводному плаванию над изящными коралловыми постройками, по стаям ярких рыб в заливе, по аквариуму, на создание которого у него ушел целый год — это был настоящий миниатюрный риф. Он добавил:

— И я хотел бы узнать, как вы выращиваете травы, которые продаете.

— В грязи, с помощью воды и солнечного света.

— Я не это хотел спросить. Мне интересно, каким образом в низкой гравитации…

Алгрен Рис поднял ладонь.

— У меня встреча, — сказал он. — Подходи к моему лотку, и если я буду не очень занят, мы поговорим.

Он попрощался с хозяйкой кафе, которая с улыбкой попросила его не забывать о ней, и ушел прочь по тропинке. Но не в сторону своей квартиры, а в противоположном направлении, к небольшому фуникулеру, на котором можно было спуститься на пол камеры.

Джеку хотелось спросить у хозяйки, куда он пошел, но он не осмелился. Когда женщина отказалась взять плату за сок («В следующий раз, когда пойдете на рынок, принесите мне несколько кислых апельсинов»), он отправился вслед за Алгреном Рисом; по пути он позвонил Марку, рассказал об их разговоре, о том, что он сейчас делает. Марк ответил, что догонит его, и подбежал к нему у пристани на озере, возбужденный, задыхающийся, как раз когда Алгрен Рис садился в одну из лодок, похожих на лебедей.

— Куда он едет? — спросил Марк.

— Не знаю, — ответил Джек. — Но сказал, что у него свидание.

— С женщиной?

— Понятия не имею.

— А ты действительно с ним говорил?

— Он сказал, что у него встреча, и ушел. Что мне было делать — арестовать его?

— Ничего страшного. Наша миссия увенчалась успехом.

— Ты что-то нашел. Что это?

— Я был прав — он шпион. — Марк похлопал себя по карману и приподнял густые черные брови. — Сейчас я тебе покажу. Но сначала нам нужна лодка.

У причала было пришвартовано несколько моторных лодок с высокими бортами; они покачивались на длинных, неторопливых волнах, катившихся по озеру. Джек с Марком забрались в одну из лодок; Марк вставил что-то в толстый сенсорный стержень, торчавший на носу, сказал лодке, что это полиция, велел ей перейти на ручную систему управления и приказал следовать за только что отчалившим яликом.

Когда реактивный мотор взревел, и лодка понеслась к центру узкого длинного озера, Джек спросил:

— Значит, ты именно так влез в его квартиру, да? Отключил автоматическую систему управления?

Он сидел на корме, держа на коленях пластиковую коробку с искусственной черепахой.

Марк, стоявший на носу и державшийся за сенсорный стержень, оглянулся.

— Конечно.

— Наверное, ты украл карту у кого-то из родителей.

— Скай скопировал карту моей матери, — объяснил Марк.

— Если она узнает…

— Ее не волнует, чем я занимаюсь, если я при этом не попадаю в неприятности. Толстяка тоже. Они слишком заняты продвижением по карьерной лестнице, слишком заняты зарабатыванием денег, — фыркнул Марк. Он стоял спиной к Джеку, но тот различал горечь в его голосе. — Что меня вполне устраивает, потому что когда они заработают достаточно, мы бросим этот мерзкий кусок льда и вернемся на Землю.

Воцарилась тишина. Джек был смущен — он чувствовал, что ненамеренно заглянул сквозь щель в броне из беззаботности и жесткости, окружавшей душу его друга, и увидел там злость, чувство обиды и одиночество. Наконец он произнес:

— Если мы докажем, что Алгрен Рис действительно шпион, родители будут гордиться тобой.

Марк обернулся.

— О, он шпион, это точно. Угадай, что я нашел у него в квартире.

На подобный вопрос было просто невозможно ответить верно, и Джек молча пожал плечами.

Марк улыбнулся дьявольской ухмылкой, сунул руку в карман джемпера и вытащил небольшой серебристый пистолет.

Джек был одновременно возбужден и шокирован.

— Он настоящий? — выдохнул он.

— Разумеется. И к тому же заряжен, — сказал Марк, указывая на небольшой зеленый огонек, мигавший над рукояткой, покрытой перекрестными диагональными штрихами.

Он объяснил, что это рельсовая пушка, которая с помощью магнитного поля стреляет металлическими «занозами», снаряженными взрывчаткой или токсинами, или после попадания в цель выбрасывающими крючья и ножи, которые вгрызаются в плоть. Он играл по сети в «стрелялки», основанные на событиях Тихой Войны, и знал все о многочисленных способах подавления восставших колоний, все об огнестрельном и прочем оружии, которым пользовались обе стороны. Обнаружение пушки не только подтвердило его подозрения относительно Алгрена Риса, но придало ему храбрости и дерзости. Он возбужденно говорил о поимке шпиона во время совершения акта саботажа, о его аресте вместе с сообщником и о том, как заставить их заговорить.

Хотя Джек тоже был возбужден, ему стало ясно, что друг зашел слишком далеко.

— Это не меняет нашего плана, — сказал он. — Мы последуем за этим человеком и узнаем, что он собирается делать, а потом решим, как поступить дальше.

Марк пожал плечами и небрежно заметил:

— Там посмотрим.

— Я хочу сказать, что мы не будем делать глупостей, — настаивал Джек. — Если он действительно шпион, то он опасен.

— Если боишься, можешь уйти хоть сейчас.

— Ничего я не боюсь, — возразил Джек, несмотря на то, что его охватило леденящее предчувствие опасности. — Я просто говорю, что нам надо быть осторожнее, и все.

Лодка, на которой плыл Алгрен Рис, останавливалась три раза; люди выходили из нее, садились новые пассажиры; затем она направилась по каналу, который шел по длинному прозрачному туннелю, соединявшему две камеры. Марк с Джеком следовали за лодкой на расстоянии двухсот метров. Туннель был проложен вдоль края крутого обрыва. Снаружи, на Рее, стояла ночь. Наверху, в черном небе, висел огромный шар Сатурна, похожий на рождественское украшение; тонкие, словно лезвия бритвы, кольца пересекали его испещренный полосами диск, мутный желтый свет заливал террасы, покрытые льдом. Джек откинулся на спинку сиденья; его захватила красота необыкновенного газового гиганта, окруженного желтыми, грязновато-белыми и розовыми кольцами, покрытыми оборками и замерзшими волнами, и он на десять минут, пока они плыли по туннелю, забыл и о пистолете в кармане Марка, и о преследовании Алгрена Риса.

Туннель закончился; здесь канал впадал в озеро со скалистыми берегами, зажатое между двумя крутыми холмами, которые были покрыты цветущими лугами и рощами деревьев и бамбука. В этой камере не было ни домов, ни мастерских, ни рынков, ни садов, ни ферм. Это было городское кладбище. Подобно всем городам Внешних Колоний, Ксамба перерабатывала своих мертвых. Умерших хоронили в камере-кладбище, и над ними сажали деревья, чтобы содержащийся в их телах углерод, азот, фосфор и другие полезные элементы снова вошли в круговорот веществ замкнутой экосистемы города. Это было тихое, живописное место, залитое неярким золотым светом летнего вечера. На одном из крутых склонов возвышалась черная пирамида, высеченная из кристаллического железа, встречающегося на астероиде. Она отмечала общую могилу людей, погибших во время несчастных случаев на постройке старого города. На противоположной стороне озера стояла тонкая белая колонна, увенчанная голубым вечным огнем — это был памятник гражданам Ксамбы, жертвам Тихой Войны. Несмотря на то, что город сохранял нейтралитет, во время войны погибло более тысячи его жителей, почти все они были пассажирами или членами экипажей космических кораблей. Они погибли от воздействия нейтронных лазеров, микроволновых разрывных снарядов или электромагнитных мин в первые несколько часов вторжения в систему Сатурна. Кроме этих двух памятников, среди лесов и лугов не было никаких следов присутствия человека; это был миниатюрный девственный лес, в котором свободно жили птицы, олени размером с кошку и панды, похожие на плюшевых медведей.

Лодка причалила у пристани из черного дерева, вход на которую был увенчан китайскими воротами с красными иероглифами; Алгрен Рис и две женщины сошли на берег. Женщины отправились вдоль берега; Алгрен Рис начал подниматься по крутой, белой, как слоновая кость, тропе, которая извивалась среди рощи разросшихся кипарисов.

Когда лодка мальчиков ткнулась носом в пристань, Марк спрыгнул на берег, пробежал через китайские ворота и двинулся вверх по склону. Джеку пришлось напрячься, чтобы догнать его. Они преодолели долгий, утомительный подъем через кипарисовую рощу, пробрались вдоль небольшого ручейка, звеневшего на белых камнях, среди которых чернели глыбы кварца, образовавшегося под сверхвысоким давлением, и последовали за Алгреном Рисом, который пересек полосу сосен. Дальше лежал холмистый участок, поросший пучками жесткой травы, пурпурным вереском и цветущими кустами утесника; склон террасами поднимался и в конце концов почти упирался в голубую куполообразную крышу камеры. Алгрен Рис остановился у памятника погибшим на войне, белой колонны, увенчанной пламенем, поднимавшейся из моря сосен почти к самому крашеному небу, и склонил лысую голову.

Он стоял так более пятнадцати минут, неподвижно, словно статуя. Джек, скрючившийся рядом с Марком за деревом, был уверен в том, что травник действительно пришел на встречу со вторым шпионом. Он решил, что они с Марком случайно обнаружили настоящий заговор, и что, узнав достаточно, они сообщат обо всем властям. Они возбужденным шепотом обсуждали, что сделают, когда появится сообщник Алгрена Риса, и решили разделиться и следить за обоими. Но никто так и не пришел. Над кустами утесника порхали большие серебристые и золотистые бабочки; один за другим кролики выскочили из своих нор и начали грызть траву. В конце концов, Алгрен Рис отвернулся от монумента и двинулся дальше вверх по склону; когда он добрался до вершины, силуэт его на мгновение вырисовался на фоне твердого голубого неба, затем он скрылся из виду.

Джек и Марк рванулись за ним, подпрыгивая на неровном склоне, обходя желтые кусты; кролики бросились врассыпную. Марк быстро обогнал Джека, который еще не до конца освоил бег в низкой гравитации, и с нетерпением ждал его около вершины холма, скрючившись среди камней, покрытых пятнами оранжевого лишайника. Алгрен Рис своим обычным неторопливым шагом спускался на дно оврага к стальной двери, окруженной широкой каймой, раскрашенной желто-черными предупреждающими полосами — дверь вела в шлюзовую камеру.

— Он идет наружу! — крикнул Марк и бросился вниз по склону; сверкнул выхваченный пистолет. Он выкрикнул предупреждение, приказал человеку остановиться, угрожая выстрелить.

К тому моменту, когда Джек добрался до дна оврага, Алгрен Рис и Марк стояли в нескольких ярдах друг от друга, повернувшись друг к другу лицом. Марк направил пистолет в грудь Рису, но крепкий, безволосый человек, не обращая на пистолет внимания, взглянул на Джека и негромко произнес:

— Скажи своему другу, что он совершает ошибку.

— На колени, — приказал Марк. Он держал пистолет в правой руке, а левой поддерживал запястье. — Встань на колени, положи руки за голову.

Алгрен Рис едва заметно покачал головой.

— По-моему, это мое оружие. Как ты раздобыл его?

— Просто встань на колени.

— Ты вломился в мою квартиру, пока твой друг… — Он снова посмотрел на Джека, который почувствовал, что краснеет, — отвлекал меня. Зачем все это? Что это за глупые игры?

— Это не игра, — ответил Марк. — Мы знаем, что ты шпион.

Алгрен Рис рассмеялся.

— Заткнись! — рявкнул Марк так громко, что эхо его крика прокатилось среди каменных склонов оврага и голубого бетонного неба.

Джек, прижимавший к груди пластиковую коробку, вообразил, что его друг сейчас пристрелит Алгрена Риса на месте, и вставил:

— Вы сказали, что встречаетесь здесь с кем-то.

— Так вот в чем дело? — усмехнулся Алгрен Рис. — Да, я навещаю кое-кого. По понедельникам. Об этом все знают. Дай мне пистолет, сынок, пока у тебя не начались неприятности.

— Ты шпион, — упрямо повторил Марк. — Встань на колени…

Перед глазами у Джека мелькнула смутная тень, его обдало порывом ветра. Марка швырнуло на него, и оба они покатились на землю. Алгрен Рис стоял в ярде от них, держа в руке пистолет. Он был покрыт потом и слегка дрожал, как лошадь после скачек. Он пристально смотрел на мальчишек, и Джека кольнул страх — он испугался, что этот человек сейчас пристрелит его и Марка и сбросит их тела в какую-нибудь глубокую расщелину на поверхности астероида. Но тот засунул пистолет за пояс своих зеленых холщовых штанов и сказал:

— Когда я служил в военном флоте, моя нервная система была усовершенствована. Это было давно, но еще работает. Идите домой, мальчики. Идите в ваш дивный новый город.[55] Никогда больше не попадайтесь мне на глаза, и я никому не расскажу о том, что произошло. Бегите!

Они поднялись на ноги и бросились бежать.

На обратном пути через озеро Марк выплеснул свое нервное напряжение и стыд, изобретая всевозможные планы и бормоча хвастливые угрозы. Он был зол и напуган. Он жаждал отомстить. Он жаждал выяснить правду. Он жаждал отдать врага в руки правосудия. Он пригрозил Джеку, что если тот хоть одним словом обмолвится о происшедшем, у него будут такие неприятности, от которых он не отделается до конца жизни.

Джек молчал. Он знал, что уже угодил в заваруху. Даже если Алгрен Рис и был шпионом, они ничем не могли ему помешать, потому что сами тоже стояли вне закона. Они вломились в его квартиру, украли его пистолет и угрожали ему. Что будет, если об этом узнают Марико и Дэвис? Что будет, если узнает полиция? Они попали в тупик.

Джек провел следующую неделю под гнетом дурных предчувствий, страха и вины. Когда родители вернулись домой, он старательно избегал их, отказался от предложения совершить путешествие в северные каньоны. Если бы это было возможно, он сел бы на ближайший рейс на Землю, оставив позади весь этот ужасный, кошмарный инцидент. Но такой возможности у него не было, и он большую часть времени проводил у себя в комнате, занимаясь или без энтузиазма возясь с виртуальной экосистемой, которую он конструировал. Иногда он слонялся без дела по ближайшему торговому центру.

Именно там он встретил Ская Болофо, который рассказал ему о том, что затевает Марк. Скай хотел узнать, что так жутко разозлило Марка, и в конце концов он вытянул у Джека все.

— Ух ты. Повезло вам, что этот мужик не донес на вас, — сказал Скай, когда Джек закончил свой рассказ.

— Как будто я этого не знаю.

Они сидели в ресторанном дворике торгового комплекса. Вокруг гомонили люди, шум поднимался через кроны высоких пальм к стеклянному куполу. Скай, разглядывая Джека сквозь свои очки в красной оправе, спросил:

— Как ты думаешь, он действительно на это пойдет?

— Пойдет на что? Что он тебе наговорил?

Только тогда Джек узнал, что Марк твердо решил доказать вину Алгрена Риса и отомстить ему за унизительную сцену на кладбище. Джек попытался дозвониться другу, но Марк не отвечал, и когда Джек отправился к нему домой, никто не открыл дверь. Но к тому времени у Джека уже появились подозрения насчет планов Марка. Каждый понедельник Алгрен Рис ходил на какие-то свидания. День, когда они проследили за ним до двери шлюза, был понедельник, а это означало, что встреча, скорее всего, происходила где-то за пределами города…

Джек понимал, что не может рассказать об этом ни своим родителям, ни родителям Марка. Он был так же виновен, как и его друг, и у него тоже начнутся проблемы. Он решил уладить все самостоятельно; и поскольку Марк отказался говорить с ним, нужно поймать его на месте, остановить его прежде, чем он действительно успеет натворить каких-нибудь глупостей.

Когда он попросил Ская помочь ему, тот сначала отказался, сказал, что он уже представляет, что потом произойдет; Марк орал и на него, он не хочет иметь с этим ничего общего, спасибо… Но он быстро передумал, когда Джек сказал ему, что если Марка схватят, все выйдет наружу, включая клонированную полицейскую карту. Скай уже давно проник в систему видеонаблюдения их жилого комплекса; он сказал, что может загрузить программу незаконного доступа в очки Джека и добавить туда программу распознавания лиц. Таким образом, Джек сможет воспользоваться системой видеонаблюдения, чтобы узнать, куда направляется Марк, если он будет находиться в большом здании или общественном месте. Когда Джек рассказал ему о своих догадках относительно затеи Марка, Скай сказал, что добавит туда искусственный разум, который сообщит Джеку, если Марк окажется поблизости от шлюзов жилого комплекса.

— И это все, большего от меня не жди. Если кто-нибудь спросит, где ты раздобыл эти штуки, скажи, что сделал их сам.

— Об этом не волнуйся, — успокоил его Джек. — Я понимаю, что сам во всем виноват. Если бы я не потащил вас на рынок и не показал занятного дядьку, торгующего травами…

— Не надо заниматься самобичеванием, — возразил Скай. — Рано или поздно Марк все равно нарвался бы на неприятности. Ему скучно, он ненавидит это место. Вполне очевидно, что вся эта история — просто глупый бунт.

— Ты тоже ненавидишь, — сказал Джек. — Но ты не проникал в чужую квартиру и не крал там пистолет.

— Мне безразлична эта планета и люди, которые на ней живут, — ответил Скай, — но до тех пор, пока меня не трогают и позволяют заниматься своими делами, это не имеет значения. Марк — с ним все наоборот, он как тигр в клетке. Будь осторожен, Джек. Не позволяй ему втянуть себя в какую-нибудь дерьмовую историю.

Искусственный разум разбудил Джека в понедельник рано утром. Он не снимал очки даже во сне. После того, как ему удалось отключить сигнал тревоги, он какое-то время лежал в темноте, глядя на искаженное изображение Марка, который сидел в конструкции для переодевания; она собирала вокруг него скафандр. Наконец он проснулся полностью и понял, что все происходит по-настоящему. Что Марк действительно собрался выполнить свой план.

Главный комплекс шлюзовых камер представлял собой вспомогательную структуру, до которой можно было добраться по длинному наклонному туннелю. Когда Джек подошел к шлюзу, Марка давно уже не было там, но Джек, помня то, чему его учили на курсах, не стал торопиться. После того, как автомат надел на него скафандр, он тщательно проверил, в порядке ли его электронные системы, имеются ли достаточные запасы воздуха и энергии, и только тогда направился к системе из трех камер.

Последняя дверь открывалась на плоский участок пыльного льда, покрытый отпечатками сапог с шипами; он напомнил Джеку снег вокруг подъемника для лыжников на горном курорте, куда они с родителями несколько раз ездили на каникулы. По городскому времени было шесть утра, но снаружи, на Рее, стоял полдень ее долгого дня. Над головой висел «рогами» вверх узкий полумесяц Сатурна, окруженный петлями тонких колец. Солнце блестело холодным алмазным блеском; оно казалось в сто раз менее ярким, чем на Земле. Его лучи заливали наклоненную немного назад башню жилого комплекса, другие башни города и широкий полукруглый обрыв позади них; в бледном свете виднелись гребни беспорядочно нагроможденных ледяных холмов, протянувшихся до самого горизонта.

В обычный день Джека захватила бы красота инопланетного пейзажа, но сейчас тревога гнала его вперед. Он попытался поймать приемник скафандра Марка, но ему это не удалось; очевидно, Марк его выключил. Но это не имело значения. Джек точно знал, куда направляется его друг. Он подошел к стойке, где подзаряжались велосипеды — все они были на месте. Марк не обучался пользованию скафандром, должно быть, он воспользовался клонированной блокировочной картой, чтобы заставить автомат одеть себя. Либо он не знал насчет велосипедов, либо не смог взломать простой код, позволяющий отцепить их.

Они были трехколесными, с толстыми шинами из ромбовидной сетки, низко посаженным седлом и простой системой управления. Джек вскочил на один из велосипедов и поехал по дороге, ведущей к восточному краю старого города. Его охватил оптимизм. Он был на велосипеде, а Марк шел пешком. Он легко догонит его.

Однако дорога уходила к югу и описывала широкий полукруг, огибая поля ледяных обломков и валунов у основания гигантского обрыва, стенки кратера, и Джек быстро понял, что пешком, идя по прямой, можно добраться до цели гораздо быстрее. Слева от него покрытая морщинами равнина, дно кратера, тянулась до группы центральных пиков; справа на фоне серой скалы прозрачные стены камер старого города светились зеленым светом, словно иллюминаторы гигантского океанского лайнера.

Через десять минут Джек заметил среди каменных россыпей у подножия холма движущуюся точку. Он остановил велосипед, увеличил изображение на щитке шлема и разглядел фигурку в белом скафандре, широкими шагами спешившую среди поваленных грязных ледяных колонн размером с дом. Он попытался окликнуть друга, но тот, должно быть, выключил не только радио, но и телефон, и Джек съехал с дороги, намереваясь отрезать ему путь. Сначала ехать было несложно, пришлось обогнуть только несколько глыб, но вскоре местность начала подниматься и опускаться в виде серии длинных холмов, похожих на замерзшие волны, стало больше обломков, упавших с обрывов. Джек постоянно терял Марка из виду и замечал его только тогда, когда он взбирался на гребни «волн», и, попадая в широкие долины между ними, он увеличивал скорость, боясь, что окончательно упустит друга.

Он несся вдоль вереницы валунов, когда впереди, в чернильно-черной тени, обнаружилась узкая, но глубокая трещина, в которую угодило переднее колесо велосипеда. Велосипед развернулся, Джек нажал на тормоза, все накренилось, и он оказался висящим на ремнях безопасности, лицом к черному небу, на котором светился месяц-Сатурн, окруженный кольцами. Когда ему удалось расстегнуть четыре пряжки ремней безопасности и выкарабкаться из пут, он проверил целостность своего скафандра и вытащил велосипед из трещины. Сетка с одной стороны была сильно сплющена, вилка переднего колеса погнулась — велосипед больше не мог проехать и ярда.

Тем не менее, костюм был в порядке, сам Джек не был ранен, у него имелся достаточный запас воздуха и заряд батареи, и в случае опасности он всегда мог вызвать помощь по телефону. Но увы, ничего не поделаешь, подумал он, придется следовать за Марком пешком.

Два часа потребовалось ему на то, чтобы преодолеть четыре мили по пересеченной местности. Он спотыкался о кучи камней, карабкался вниз по склонам оврагов и снова поднимался вверх, обходил расселины с зазубренными краями. Иногда впереди мелькала фигура Марка, медленно продвигавшегося вперед. На Земле Джек мог бы окликнуть его, но здесь, в вакууме, до него не донесся бы даже звук ядерного взрыва. В основном ему помогала следовать за Марком навигационная система скафандра. Когда он, наконец, вышел на дорогу, ведущую к шлюзу камеры-кладбища, он обливался потом, у него болели щиколотки и колени, и он только что перешел на запасной баллон кислорода. Он был уверен, что именно здесь Марк устроит засаду Алгрену Рису. Он медленно, осторожно пробирался среди каменных обломков на краю дороги, прячась в тени и воображая самое худшее. Марка, скорчившегося за валуном с оружием, выкраденным у матери или отца, ожидающего Алгрена Риса…

Но оказалось, что прятаться было не нужно. Фигура в белом скафандре была распростерта на дороге, примерно в двухстах ярдах от двери шлюза. Джек сразу понял, что что-то случилось, адреналин ударил ему в голову, и он тремя огромными прыжками подскочил к фигурке в белом. На ранце костюма мигал красный огонек — у Марка кончился кислород. Джеку удалось перевернуть тело. Марк бессмысленно смотрел мимо него сквозь покрытый золотой пленкой щиток шлема, невидящие глаза его были полузакрыты, кожа приобрела синеватый оттенок.

Джек включил тревожный маяк своего скафандра и потащил тело Марка к желтой стальной двери шлюза. Он преодолел половину пути, когда дверь открылась, и на пороге показался человек в скафандре.

— Опять вы, дети, — раздался у Джека в наушниках голос Алгрена Риса. — Клянусь, вы меня в могилу сведете.

Три дня спустя, когда улеглась ужасная суматоха, возникшая после того, как Джек и Алгрен Рис притащили тело Марка в камеру-кладбище и прибыла группа спасателей, после того, как Джек рассказал все Дэвису и Марико, после посещения больницы, где приходил в себя Марк (когда запас кислорода снизился до угрожающего, система скафандра погрузила его в кому и охладила тело, чтобы как можно дольше поддерживать в нем жизнь, но все равно его едва удалось спасти), Алгрен Рис взял его с собой на то место, куда он ходил каждый понедельник.

Они сели на нечто вроде лифта для лыжников, который поднял их на полмили вдоль отвесной стены твердого, как камень, черного льда, к гребню вала, окружавшего кратер. Затем прошли по мосту из стальной сетки вдоль изгиба окаменевшей «волны» к наблюдательной платформе, с которой открывался вид на покрытую кратерами поверхность планеты. Там стоял стальной столб высотой в ярд; в его косо срезанную верхушку была вделана табличка и встроена аудиосистема, которая после нажатия на красную кнопку проигрывала сообщение в наушниках скафандра. Но Алгрен Рис сказал, что не нужно смотреть на надпись или слушать текст, потому что он сам хотел рассказать, зачем приходит сюда.

Было раннее утро, блестящая точка Солнца низко висела над горизонтом, заливая поверхность спутника яркими лучами. Кратеры и пики отбрасывали извилистые тени, но длинная расселина в грунте, которую они пришли увидеть, была ясно видна даже спустя пятнадцать лет и походила на сверкающий меч, разрезающий тени и направленный к западному горизонту.

— Ее звали Роза Люкс, — начал Алгрен Рис. — Она была пилотом небольшого грузового корабля. Одного из тех наемных кораблей, что не больше буксиров — основная часть занята двигателем, крошечный грузовой отсек, кабина размером с гроб. Но она везла в трюме особый груз — мэра города Камелот, с Мимаса.[56] Он был одним из руководителей восстания, положившего начало Тихой Войне. Его город пал, и на Ксамбе ему могли предоставить политическое убежище. Моей задачей было остановить его. Я был тогда пилотом одиночного судна, которое являлось частью пикета, вращавшегося на орбите Реи с целью заблокировать движение кораблей сразу после окончания войны. Когда корабль Розы Люкс засекли, я оказался единственным, кто мог перехватить его, но даже при этом мне пришлось сжечь почти все топливо, чтобы ее догнать. Она была отважным пилотом и спускалась очень быстро; пролетела всего в миле над поверхностью планеты и воспользовалась ее гравитацией, чтобы замедлить движение, затем намеревалась выйти на большую орбиту и приземлиться во время следующего круга. Она направлялась к поверхности, когда наши орбиты пересеклись. У меня была только одна возможность остановить ее, и я все провалил. Я выпустил две ракеты. Одна промахнулась на несколько миль и врезалась в спутник; вторая тоже не попала в цель, но, пролетая в сотне ярдов от корабля, взорвалась. Она не уничтожила корабль, но повредила главный двигатель и изменила его курс. Теперь корабль летел не к космопорту Ксамбы, а к валу кратера — прямо на город.

— И тогда я увидел, что она сделала. Я увидел, как она включила маневровые двигатели и слила топливо из основного бака. Она пожертвовала собой, чтобы спасти город. Все произошло менее чем за пять секунд, она едва не врезалась в гребень вала, но все-таки миновала его. И разбилась вон там, и погибла. Розе Люкс оставалось жить всего пять секунд, и она воспользовалась этими последними мгновениями, чтобы спасти жизни ста тысяч человек.

— Как это ни странно, мэр Камелота выжил. Он летел в грузовом отсеке корабля, в «гробу», наполненном амортизационным гелем, охлажденный почти как твой друг в своем скафандре. Грузовой отсек прокатился по поверхности два километра, как волчок, но остался в целости и сохранности. Когда мэра оживили, он потребовал убежища. Он до сих пор живет на Ксамбе — женился на местной женщине и заведует городской библиотекой.

Алгрен Рис смолк. Джек смотрел на расселину, освещенную утренним светом, и ждал, когда травник закончит свой рассказ. Он был уверен, что сейчас последует мораль; это была одна из тех историй, что всегда заканчиваются моралью. Но Алгрен Рис, казалось, не собирался продолжать, и, в конце концов, Джек спросил его, зачем он прилетел на Рею.

— После войны я вернулся на Большую Бразилию. Я оставил военную службу и выучился на спасателя, продолжал жить дальше. Мои дети выросли, жена умерла. Я решил в последний раз навестить место, в котором произошло самое напряженное и самое важное событие в моей жизни, и купил билет «туда и обратно». Но когда я оказался здесь, то влюбился в одну женщину. Вообще-то, ты с ней почти знаком.

— Женщина, которой принадлежит кафе!

— Мы любили друг друга, потом любовь прошла, но к тому времени я уже начал новую жизнь и решил остаться здесь. Однако с самого начала меня привела сюда случайная встреча с другой женщиной — самой смелой из всех, кого я знал. Одно мгновение, одна встреча могут изменить все. Возможно, ты еще слишком молод, чтобы понять это, но мне кажется, то же произошло и с тобой.

Джек обдумал эти слова, подумал о том, что случилось за прошедшую неделю, и понял, что его новый друг прав.

Грег Иган {14}

КРИСТАЛЬНЫЕ НОЧИ

(Пер. Андрея Новикова)

1

— Еще икры? — Дэниел Клифф сделал жест в сторону блюда, и его крышка стала прозрачной. — Она свежая, обещаю. Моему шефу ее сегодня утром доставили из Ирана.

— Нет, спасибо. — Джули Дехгани коснулась губ салфеткой и решительно положила ее на тарелку. Окна столовой выходили на мост через пролив Золотые Ворота, и большинство людей, приглашенных сюда Дэниелом, намеревались провести час-другой, просто наслаждаясь этим видом, но он видел, что его светская беседа все больше раздражает гостью.

— Хочу вам кое-то показать, — сказал Дэниел и провел ее в соседний зал для совещаний. На столе она увидела беспроводную клавиатуру, настенный экран отображал интерфейс командной строки операционной системы «Линукс». — Присаживайтесь, — предложил он.

Джули села за стол.

— Если это какая-то проверка, то вы могли бы меня предупредить, — сказал она.

— Вовсе нет. Я не собираюсь просить вас прыгать сквозь какие-либо обручи. Я лишь хочу услышать ваше мнение о производительности этого компьютера.

Она слегка нахмурилась, но ей захотелось ему подыграть. Она запустила несколько стандартных контрольных программ. Дэниел увидел, как она щурится на экран, едва не протянув руку туда, где мог бы стоять настольный дисплей, чтобы еще раз проверить количество цифр в числе «флопов»[57] подсчитывая их пальцем. Их оказалось гораздо больше, чем она ожидала, но все же не вдвое.

— Поразительно, — сказала она. — Неужели все здание набито процессорами, объединенными в сеть, а для людей остался лишь пентхаус?

— Вот вы и скажите. Это процессорный кластер?

— Гмм-м-м… — Вот и верь обещаниям не заставлять ее прыгать сквозь обручи, но на деле задачка не очень-то сложная. Она запустила несколько других контрольных программ, основанных на алгоритмах, которые невозможно выполнять параллельно. И каким бы умным ни был компилятор, эти программы заставляли компьютер пошагово выполнять строго последовательные действия.

Количество «флопов» не изменилось.

— Ладно, это один процессор, — признала Джули. — Теперь вы меня точно заинтриговали. Где он находится?

— Переверните клавиатуру.

Она увидела угольно-серый модуль — пятисантиметровый квадрат толщиной пять миллиметров, вставленный в разъем в клавиатуре. Джули осмотрела его, но не увидела ни логотипа производителя, ни других опознавательных отметок.

— Эта штуковина подключается к процессору? — спросила она.

— Нет. Это и есть процессор.

— Да вы шутите. — Она вытянула модуль из разъема, и настенный экран погас. Джули поднесла модуль к глазам и повертела. Дэниел не понял, что она ищет. Наверное, место, куда можно вставить отвертку и разобрать модуль.

— Если вы его сломаете, он станет вашим, — предупредил Дэниел, — поэтому надеюсь, что у вас есть несколько лишних сотен.

— Несколько сотен тысяч? Вряд ли.

— Несколько сотен миллионов.

Она покраснела:

— Ну, конечно. Если бы он стоил несколько сотен тысяч, то имелся бы у каждого. — Она положила процессор на стол, и, словно спохватившись, чуть отодвинула его от края. — Как я уже говорила, вы меня заинтриговали.

Дэниел улыбнулся:

— А вы меня извините за этот спектакль.

— Нет-нет, такое заслуживает чуточку театральности. Так что же это?

— Одиночный трехмерный фотонный кристалл. Никакой электроники, замедляющей работу, абсолютно все компоненты процессора оптические. Его архитектура создана с помощью нанотехнологий, которые я предпочел бы не описывать подробно.

— Вполне справедливо. — Она ненадолго задумалась. — Полагаю, вы не ожидаете, что я куплю такой процессор. Бюджета моих исследований на ближайшую тысячу лет едва ли хватит.

— На вашей нынешней должности. Но вы не прикованы к университету цепями.

— Так это собеседование перед приемом на работу?

Дэниел кивнул.

Джули не смогла удержаться, она взяла кристалл и снова его рассмотрела, словно у него была какая-то особенность, различимая человеческим глазом.

— Можете описать мне предлагаемую работу?

— Акушерка.

Она рассмеялась:

— Чего?

— Истории.

Ее улыбка медленно угасла.

— Я считаю, что в вашем поколении вы лучший специалист по искусственным интеллектам, — сказал он. — И хочу, чтобы вы работали на меня. — Он протянул руку и взял у нее кристалл. — Только представьте, что вы сможете сделать, имея такую вычислительную платформу.

— Но что конкретно вы от меня хотите? — спросила Джули.

— Вот уже пятнадцать лет вы заявляете, что конечной целью ваших исследований является создание обладающего сознанием искина человеческого уровня.

— Правильно.

— Значит, мы хотим одного и того же. Я хочу, чтобы вы добились успеха.

Она провела ладонью по лицу. О чем бы она в тот момент ни думала, было несомненно, что искушение оказалось сильным.

— Приятно, что вы настолько уверены в моих способностях, — сказала она. — Однако нам необходимо кое-что прояснить. Этот ваш прототип изумителен, и если вам когда-нибудь удастся снизить себестоимость его производства, то не сомневаюсь, что он найдет какие-нибудь необыкновенные области применения. Такой процессор будет незаменим для предсказания климата, в квантовой хромодинамике, астрофизическом моделировании, протеомике…

— Конечно. — Реально Дэниел не намеревался выпускать свое изделие на рынок. Он за собственные средства купил у изобретателя технологию его изготовления, поэтому ни другие акционеры, ни директора не могли ему указывать, как именно использовать эту технологию.

— Но искин — это совсем другое, — продолжила Джули. — Мы в лабиринте, а не на шоссе, и одной лишь скорости для успеха недостаточно. Сколько бы экзафлопов скорости ни было в моем распоряжении, они никогда спонтанно не разовьются в сознание. И вовсе не университетские компьютеры меня сдерживают — у меня в любое время есть доступ к сети совместных вычислительных ресурсов. Меня сдерживает собственное недостаточное проникновение в суть проблем, которыми я занимаюсь.

— Лабиринт — не тупик, — заметил Дэниел. — Когда мне было двенадцать лет, я написал программу для поиска выхода из лабиринтов.

— И не сомневаюсь, что она хорошо работала — для небольших лабиринтов на плоскости. Но вы и сами знаете недостатки алгоритмов таких программ. Запустите вашу старую программу работать в этом суперпроцессоре, и я все равно за полдня придумаю лабиринт, который поставит ее на колени.

— Конечно, — согласился Дэниел. — Именно поэтому я так и заинтересован вас нанять. О лабиринте искусственного интеллекта вы знаете намного больше меня, и любая разработанная вами стратегия будет неизмеримо превосходить слепой перебор вариантов.

— Я не говорила, что бреду на ощупь в темноте, — возразила она. — Если бы дело обстояло настолько плохо, я занималась бы совершенно другой проблемой. Однако я не вижу, какую принципиальную разницу может создать этот процессор.

— Что создало единственный известный нам пример разума? — спросил Дэниел.

— Эволюция.

— Совершенно верно. Но я не хочу ждать три миллиарда лет. Поэтому мне нужно сделать процесс отбора намного более совершенным, а источники вариаций — более целевыми.

Джули обдумала его слова.

— Вы хотите попытаться методом эволюции создать настоящий искин? Разумный, человеческого уровня искусственный интеллект?

— Да.

Дэниел увидел, как напряглись ее губы, как тщательно она подбирает слова, прежде чем ответить.

— При всем моем уважении, — сказала она в конце концов, — я не считаю, что вы тщательно все обдумали.

— Как раз наоборот, — заверил Дэниел. — Я планировал это двадцать лет.

— Эволюция — это история и неудач, и смертей. Вы хотя бы представляете, сколько разумных существ жило и умерло на пути к Homo Sapiens? И сколько страданий было на этом пути?

— Частью вашей работы будет свести эти страдания к минимуму.

— К минимуму? — Похоже, его слова ее искренне потрясли, словно его предложение было еще хуже небрежного предположения о том, что процесс не затронет этические проблемы. — Да какое у вас есть право вообще их причинять?

— Вы ведь благодарны тому, что существуете, разве не так? Независимо от страданий ваших предков.

— Да, благодарна, — признала она, — но в человеческом случае эти страдания не были сознательно кем-либо навязаны, а любого альтернативного пути, ведущего к появлению человека, не имелось. И если бы справедливый творец действительно существовал, то я не сомневаюсь, что он буквально действовал бы так, как описано в книге Бытия, и совершенно точно не использовал бы эволюцию.

— Справедливый и всемогущий, — уточнил Дэниел. — Жаль, что второе качество еще реже первого.

— А по-моему, для создания чего-либо по образу и подобию своему всемогущество не требуется. Лишь чуть больше терпения и самопознания.

— Но мой метод не будет подобен естественному отбору. Не такой слепой, не такой жестокий, не такой расточительный. И вы будете вольны вмешиваться в него, когда пожелаете — чтобы ввести те смягчающие меры, которые сочтете подходящими.

— Смягчающие меры? — Джули встретила его взгляд, и он увидел, как неверие в ее глазах мгновенно сменилось чем-то более мрачным. Она встала и взглянула на телефон у себя на запястье. — У меня здесь не ловится сигнал. Вы не могли бы вызвать мне такси?

— Пожалуйста, выслушайте меня. Дайте мне еще десять минут, а потом вертолет доставит вас в аэропорт.

— Я предпочла бы добраться домой самостоятельно. — Она бросила на Дэниела взгляд, ясно показывающий, что ее решение окончательное.

Он вызвал ей такси и проводил к лифту.

— Я знаю, что вы сочли это морально вызывающим, и я уважаю ваше мнение, — сказал он. — Я и не мечтал нанять того, кто считает подобные темы мелкими и тривиальными. Но если я этого не сделаю, то сделает кто-то другой. Тот, чьи намерения намного хуже моих.

— В самом деле? — Теперь в ее тоне прозвучал неприкрытый сарказм. — А как именно само существование вашего проекта помешает этому гипотетическому бин Ладену от ИИ осуществить свой?

Дэниел был разочарован — он ожидал, что она хотя бы поймет, что стоит на кону.

— Это гонка, в которой предстоит сделать выбор между богоравностью и порабощением, — сказал он. — Того, кто добьется успеха первым, остановить будет невозможно. А я не собираюсь быть чьим-то рабом.

Джули вошла в лифт. Он вошел следом.

— Знаете, как звучит современная версия «пари Паскаля»?[58] Подлизывайся к как можно большему числу трансгуманистов — а вдруг кто-нибудь из них превратится в бога? Наверное, вам подошел бы такой девиз: «Будь добр к каждому говорящему роботу, он может оказаться дядюшкой божества».

— Мы будем добры, насколько это возможно, — сказал Дэниел. — И не забывайте, что мы сможем выбрать природу этих существ. Они будут счастливы тому, что существуют, и благодарны своему создателю. Мы можем делать отбор по этим признакам.

— Значит, вы намерены создать недочеловеков, которые станут махать хвостами, когда вы почешете их между ушей? Вы можете обнаружить, что получите от этого что-то в обмен.

Лифт прибыл в вестибюль.

— Подумайте о моем предложении, не принимайте решение сгоряча, — попросил Дэниел. — Может звонить мне в любое время.

Сегодня вечером коммерческого рейса в Торонто не было, она застрянет в гостинице, тратя на это деньги, которые у нее далеко не лишние, и думая о зарплате, которую сможет потребовать от него теперь, после столь тяжелого торга. Если она переосмыслит все это твердолобое морализаторство, взглянув на него как на осознанную стратегию переговоров, то без труда проглотит свою гордость.

Джули протянула руку, он пожал ее.

— Спасибо за обед, — поблагодарила она.

Такси уже ждало. Он прошел с ней через вестибюль.

— Если хотите увидеть ИИ до конца своей жизни, — сказал он, — то это единственная возможность осуществить такое желание.

Она повернулась в нему:

— Может быть, и так. Посмотрим. Но лучше потратить тысячу лет и сделать все правильно, чем десятилетие и добиться успеха вашими методами.

Глядя вслед уезжающему в туман такси, Дэниел заставил себя принять реальность: она никогда не передумает. Джули Дехгани была первой в его списке, идеальным сотрудником. И он не мог сделать вид, что не потерпел неудачу.

Но все же незаменимых нет. В какой бы восторг ни привело бы его согласие Джули, в его списке еще много других имен.

2

Запястье Дэниела защекотало — пришло сообщение. Он взглянул на циферблат часов и увидел зависшее над ним слово «УСПЕХ!»

Собрание совета директоров почти закончилось. Он вспомнил о самодисциплине и не позволил себе отвлечься еще десять минут. С помощью WiddulHands.com он заработал свой первый миллиард, и это все еще был превосходящий другие сайт социальной сети для детей возрастной группы до 3 лет. Прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как он основал свою компанию, и ее деятельность развилась во многих направлениях, однако он не намеревался снять руки с рычагов управления.

Когда собрание закончилось, он выключил настенный экран и с полминуты расхаживал по пустой комнате для совещаний, поворачивая голову в стороны и разминая плечи. Затем произнес: «Люсьен».

На экране появился Люсьен Грейс.

— Значительный успех? — спросил Дэниел.

— Несомненно. — Люсьен пытался вежливо смотреть Дэниелу в глаза, но что-то упорно заставляло его отводить взгляд. Не дожидаясь объяснений, Дэниел сделал жест в сторону экрана и вывел на него то, что видел Люсьен.

Пустынный и каменистый ландшафт тянулся до самого горизонта. Среди камней ползали десятки крабообразных существ — некоторые темно-синие, другие кораллово-розовые, хотя сами существа эти цвета бы не увидели, то были просто маркеры видов, добавленные к изображению для его более легкой интерпретации. Пока Дэниел разглядывал пиджак, из пролетающего облака посыпались крупные капли едкого дождя. Здесь наверняка была самая унылая окружающая среда во всем Сапфире.

Во вложенном окне все еще виднелся Люсьен.

— Видишь тех синих возле кратерного озера? — спросил он и обвел нужный участок изображения, чтобы указать его Дэниелу.

— Да.

Пятеро синих собрались вокруг одинокого розового. Дэниел снова сделал жест, и нужный участок приблизился. Синие вскрыли тело своего пленника, но тот не был мертв; Дэниел был в этом уверен, потому что розовые недавно обрели способность превращать свои тела в кашу сразу после «смерти».

— Они нашли способ его изучать, — пояснил Люсьен. — Поддерживать его живым и изучать.

С самого начала проекта они с Дэниелом решили наделить «фитов» — обитателей Сапфира — способностью изучать свои тела и максимально ими манипулировать. В мире ДНК глубокое знание анатомии и понимание работы наследственности стали доступны только после изобретения сложных технологий. В Сапфире эти барьеры были спроектированы намного более низкими. Здесь базовыми единицами биологии стали «бусины» — шарики, обладающие горсткой простых свойств, но без сложной внутренней биохимии. Они были крупнее клеток в мире ДНК, а лишенная дифракции оптика на Сапфире делала их видимыми для невооруженного глаза нужной конструкции. Животные усваивали бусины из пищи, а в растениях они воспроизводились на солнечном свету, но, в отличие от клеток, в бусинах не возникали мутации. Бусины в теле фита можно было перетасовать с минимальными усилиями, что обеспечивало такой уровень самомодификации, о котором человек-хирург или конструктор протезов не мог даже мечтать. И это умение было чрезвычайно важным как минимум однажды в жизни каждого фита: в процессе размножения два фита смешивали свои лишние бусины и даже совместно «лепили» из них младенца, частично путем прямого копирования текущей структуры тела каждого из родителей.

Разумеется, эти крабы ничего не знали об абстрактных принципах конструирования и проектирования, но суммарные выгоды метода проб и ошибок, экспериментирования на себе и межвидового плагиата довели их до эскалации войны за инновации. Розовые первыми прекратили грабеж своих трупов ради секретов, наткнувшись на способ заставлять мертвые тела буквально рассыпаться на составляющие, зато теперь синие, похоже, нашли метод, как это обойти, и теперь пировали на месте вивисекции, приравненной к промышленному шпионажу.

Дэниел ощутил симпатию к все еще сопротивляющемуся розовому, но сразу же отмел ее. Он не только сомневался, что по уровню сознания фиты превосходят обычных крабов, у них наверняка было и радикально иное отношение к целостности тела. Розовый сопротивлялся, потому что его расчленители принадлежали к другому виду, а будь на их месте его сородичи, он вполне мог и не сопротивляться. Когда что-то происходит наперекор твоим желаниям, это неприятно по определению, но было бы абсурдом вообразить, что розовый сейчас испытывает такие же мучения, какие испытывала бы антилопа, раздираемая стаей шакалов — не говоря уже об экзистенциальном ужасе человека, пойманного и искалеченного враждебным племенем.

— Это даст им огромное преимущество, — с восторгом произнес Люсьен.

— Синим?

Люсьен покачал головой:

— Не синим над розовыми, а фитам над традиционной жизнью. Бактерии могут обмениваться генами, но такой вид активной мимикрии беспрецедентен без культурной поддержки. Да Винчи мог наблюдать за полетом птиц и делать чертежи планеров, но ни один лемур никогда не расчленил тело орла и не украл его секреты. Со временем у них появятся прирожденные умения, столь же мощные, как целые отрасли человеческой технологии. И все это происходит еще до того, как у них появился язык.

— Гмм-м. — Дэниелу тоже хотелось быть оптимистом, но его насторожили расхваливания Люсьена. У того имелась докторская степень по генетическому программированию, но имя он себе сделал, работая на FoodExcuses.com. Этот сетевой сервис прочесывал медицинскую литературу, чтобы лепить квазинаучные оправдания для потакания вашим любимым кулинарным порокам. Он умел выдавать технотреп, способный выдоить деньги из рисковых предпринимателей, и хотя Дэниел восхищался этим умением, примененным в должном месте, он ожидал от Люсьена более высокого соотношения проницательности к чепухе, раз тот теперь получает он него зарплату.

Синие начали расползаться от пленника. Тот заживил раны и поковылял к группе соплеменников. Синие теперь подробно разглядели структуру дыхательной системы, которая давала розовым преимущество в разреженном воздухе этого горного плато. Несколько синих ее испробуют, и если она для них сработает, то ее скопирует все племя.

— Так что ты думаешь? — спросил Люсьен.

— Выбери их.

— Только синих?

— Нет, оба вида. — Синие и сами по себе могли со временем разделиться на несколько конкурирующих подвидов, но наличие рядом старых соперников не даст им расслабиться.

— Готово, — сообщил Люсьен. В одно мгновение десять миллионов фитов были стерты, оставив всю планету в наследство нескольким тысячам синих и розовых фитов из этой горной пустыни. Сожаления Дэниел не испытал — уничтожение, которое он приказал сделать, было наверняка самым безболезненным в истории.

Теперь, когда мир больше не требовал человеческого наблюдения, Люсьен запустил кристалл процессора, а вместе с ним и симуляцию, на полную скорость. Автоматические приборы дадут им знать, когда возникнет следующее интересное достижение. Дэниел наблюдал, как растет цифра количества населения — избранные им виды распространялись и заново колонизировали Сапфир.

Станут ли их далекие потомки гневаться на него за этот акт «геноцида», создавший пространство, на котором они смогли преуспевать и процветать? Вряд ли. В любом случае, какой у него имелся выбор? Он не мог изготовлять новые кристаллы для каждой бесполезной боковой ветки эволюционного дерева. Ни у кого не хватит денег, чтобы потешить себя экспоненциально растущим количеством виртуальных приютов для животных — по пятьсот миллионов долларов каждый.

Он всего лишь творец, но не всемогущий. И его единственный путь — аккуратная обрезка всего лишнего.

3

В последующие месяцы продвижение шло рывками. Несколько раз Дэниел «отматывал» историю назад, менял прежние решения и испытывал новый путь. Поддерживать каждый вариант фитов живым было непрактично, но он сохранял достаточно информации, чтобы при желании воскресить утраченный вид.

Лабиринт создания искусственного интеллекта все еще оставался лабиринтом, но скорость работы процессора служила им хорошо. Всего через восемнадцать месяцев после начала проекта «Сапфир», фиты уже демонстрировали базовые признаки разума: их действия показывали, что они могут делать выводы о том, что другим известно о мире — в отличие от того, что известно им. Другие исследователи ИИ вставляли подобные вещи в программы вручную, но Дэниел был убежден, что его версия более интегрированная и прочная. Созданные людьми программы были хрупкими и жесткими, его же фиты были выкованы в пламени изменений.

Дэниел пристально следил за конкурентами, но ничто из увиденного не дало ему повод усомниться в собственном подходе к решению проблемы. Сунил Гупта купался в деньгах, заработанных на программе сетевого поиска, способной «понимать» все виды текста, аудио и видео, используя методы «нечеткой логики», известные уже как минимум лет сорок. Дэниел уважал деловую хватку Гупты, но в маловероятном случае, если его программа когда-либо обретет сознание, откровенная жестокость ее творца, заставлявшего ее просеивать бесконечные горы блогореи[59] наверняка обратит ее против него и подтолкнет к мести, по сравнению с которой «Терминатор» покажется пикником. Анжела Линдстром добилась некоторых успехов своего убогого проекта «ПослеЖизнь», в котором умирающие клиенты давали откровенные интервью программе, создававшей затем аватары, способные общаться с пока еще живыми родственниками. А Джули Дехгани все еще транжирила свой талант — писала программы для роботов, которые играли разноцветными кубиками вместе с малышами и учились языкам у взрослых добровольцев, имитируя для взаимодействия с ними детский лепет. Ее предсказание о том, что понадобится тысяча лет, чтобы «сделать это правильно», кажется, постепенно сбывалось.

Когда второй год проекта подходил к концу, Люсьен связывался с Дэниелом один-два раза в месяц, чтобы объявить о новом прорыве. Конструируя различные виды окружающей среды, обеспечивающие подходящие уровни давления естественного отбора, Люсьен генерировал последовательности новых видов, которые использовали простые инструменты, строили грубые жилища и даже одомашнивали растения. Они все еще выглядели более или менее наподобие крабов, зато по разуму как минимум не уступали шимпанзе.

Фиты работали совместно за счет взаимного наблюдения и имитации, при этом они направляли и ускоряли друг друга, пользуясь ограниченным набором жестов и криков, но пока не имели того, что можно было бы назвать языком. Дэниела все больше охватывало нетерпение — чтобы продвинуться дальше горстки специализированных навыков, его созданиям требовалось умение обозначить любой предмет, любое действие и все, с чем они могут столкнуться в мире, с помощью речи, а через нее — и в мыслях.

Дэниел вызвал Люсьена, и они принялись искать путь вперед. Не составляло труда немного изменить анатомию фитов, чтобы наделить их способностью к более тонкой вокализации, но в одном только этом смысла было не больше, чем вручить шимпанзе дирижерскую палочку. Им требовался способ, как сделать долгосрочное планирование и навыки общения средствами выживания.

В конце концов, они с Люсьеном запустили серии модификаций окружающей среды, предоставляющие существам возможность на них реагировать. Большинство таких сценариев начиналось с голода. Люсьен губил основные пищевые растения, затем предлагал ощутимую награду за прогресс, подвешивая какой-нибудь соблазнительный новый фрукт на ветку, к которой нужно было лишь руку протянуть. Иногда эту метафору можно было воспринять почти буквально: он вводил растение со сложным циклом развития, требующее быстрой обработки, чтобы сделать его съедобным, или новое хищное животное — умное и злобное, но с точки зрения питательности весьма достойное, чтобы научиться на него охотиться.

Снова и снова фиты не выдерживали испытание — локализированные виды постепенно вымирали. Дэниел наблюдал за этим с тревогой. Он не стал сентиментальным, но всегда внутренне гордился тем, что задал свои стандарты выше, чем экстравагантные жестокости природы. Он подумывал об изменении физиологии своих существ, чтобы голод приносил им более скорую и менее мучительную смерть, но Люсьен указал ему на то, что он начнет обрезать шансы на успех, если сократит этот период напряженной мотивации. Всякий раз, когда группа вымирала, из праха возрождалась новая группа ее мутировавших родственников, чтобы занять их место. Без такого вмешательства Сапфир превратился бы в пустыню уже в течение нескольких дней в реальном времени.

Дэниел закрыл глаза на эту бойню и полностью доверился времени и количествам. В конце концов, именно такую возможность и предоставил ему кристалл: когда все остальное потерпело неудачу, он мог отбросить всякие претензии на то, будто знает, как достичь цели, и просто испытывать одну случайную мутацию за другой.

Шли месяцы, посылая сотни миллионов голодающих племен в могилу. Но какой у него имелся выбор? Если он станет кормить этих существ молоком и медом, они останутся жирными и тупыми, пока сам Дэниел не умрет. Голод же не давал им покоя, заставлял искать и бороться, и хотя у любого человека-наблюдателя возникло бы искушение окрасить такое поведение в цвета собственной палитры эмоций, Дэниел убедил себя, что страдание фита — не более чем пустяк, и лишь чуть выше инстинкта, заставляющего его отдергивать руку от пламени еще до того, как сознание оценит опасность.

Они не равны людям. Пока.

А если у него сдадут нервы, то никогда и не будут.

* * *

Дэниелу приснилось, что он в Сапфире, но фитов вокруг нет. Перед ним стоит узкий черный монолит, из трещины на его гладкой обсидиановой поверхности сочится струйка гноя. Кто-то держит его запястье, пытаясь засунуть его руку в яму, источающую зловоние. Дэниел знает, что яма доверху наполнена тем, что он не хочет увидеть, и уж тем более прикоснуться.

Он метался на кровати, пока не проснулся, но ощущение давления на запястье осталось. Его создавали часы. Когда он прочел сообщение, всего одно слово, его желудок сжался. Люсьен не посмел бы будить его в такое время ради какого-нибудь рядового события.

Дэниел встал, оделся, потом долго сидел у себя в кабинете, потягивая кофе. Он сам не понимал, почему тянет с ответным звонком. Он ждал этого момента более двадцати лет, но он не станет вершиной его жизни. Будут еще тысячи новых вершин, и каждая вдвое величественнее предыдущей.

Он допил кофе и посидел еще немного, массируя виски, чтобы голова стала ясной. Он не собирался встречать новую эру с затуманенными глазами и сонным. Дэниел записывал не все свои звонки, но этот разговор он сохранит для истории.

— Люсьен, — произнес Дэниел. На экране появился улыбающийся Люсьен. — Успех?

— Они разговаривают.

— О чем?

— Пища, погода, секс, смерть. Прошлое, будущее. На любые темы. Болтают и болтают.

Люсьен переслал расшифровки по каналу данных, и Дэниел их внимательно прочитал. Лингвистическая программа не просто наблюдала за поведением фитов и соотносила его со звуками, которые те издавали, а заглядывала напрямую в их виртуальные мозги и отслеживала поток информации. Такая задача была далека от тривиальной, и не имелось гарантии, что эти переводы безупречны, но Дэниел не верил, что программа смогла бы изобрести полновесный язык и выдумать эти богатые, детальные разговоры.

Он последовательно изучил статистические сводки, технические обзоры лингвистической структуры и фрагменты миллионов разговоров, сохраненные программой. Пища, погода, смерть, секс. Как человеческие разговоры эти переводы выглядели бы совершенно банальными, но в контексте они были захватывающими. То были не «разговорные роботы», слепо бредущие по «цепочками Маркова»[60] и созданные, чтобы произвести впечатление на судей в тесте Тьюринга.[61] Фиты обсуждали темы, среди которых они действительно жили и умирали.

Когда Дэниел вывел на экран страницу с темами разговоров в алфавитном порядке, его взгляд зацепился за единственное слово на букву «Г». Горе. Он активировал ссылку и несколько минут читал отрывки разговоров, иллюстрирующие появление концепции, следующей за смертью ребенка, родителя, друга.

Он потер глаза. Было три часа ночи, и все воспринималось с той отвратительной ясностью, которая приходит только по ночам. Дэниел повернулся к Люсьену:

— Больше никаких смертей.

— Босс? — изумился Люсьен.

— Я хочу сделать их бессмертными. Пусть они эволюционируют культурно, пусть их идеи живут и умирают. Пусть изменят свои мозги, раз они стали достаточно умными. Остальную свою анатомию они уже научились менять.

— И где мы их всех разместим?

— Мне по карману еще один кристалл. Может быть, и два.

— Этого надолго не хватит. При нынешней рождаемости…

— Придется резко снизить их плодовитость, практически до нуля. После этого, если они захотят плодиться снова, им придется как следует пошевелить мозгами.

Им понадобится узнать, как устроен внешний мир, и понять его чужую физику достаточно хорошо, чтобы разработать новый кристалл или другое оборудование, куда они смогут мигрировать.

— Но как мы их будем контролировать? — нахмурился Люсьен. — Как станем формировать? Если мы не сможем отбирать тех, кто нам нужен…

— Это решение не обсуждается, — тихо произнес Дэниел. Что бы о нем ни думала Джули Дехгани, он не был монстром. Если он верил, что эти существа такие же разумные, как и он, то он не станет убивать их, как скот — или стоять в стороне и дать им вымереть «естественным образом», — когда в его воле переписать правила, по которым живет этот мир.

— Мы будем формировать их через их мемы, — решил он. — Станем убивать плохие мемы, и поможем распространять те, успеху которых мы хотим помочь.

Однако ему придется держать фитов и их культуру железной хваткой, иначе он никогда не сможет им доверять. Если он не собирается в буквальном смысле разводить их, отбирая по лояльности и благодарности, ему придется сделать такое с их идеями.

— Мы к такому не готовы, — сказал Люсьен. — Нам понадобятся новые программы, новые инструменты анализа и вмешательства.

Дэниел понял.

— Тогда останови время в Сапфире. Потом сообщи нашей команде, что у них есть восемнадцать месяцев на подготовку.

4

Дэниел продал свои акции в WiddulHands и ему изготовили еще два кристалла. Один предназначался для поддержания увеличившегося населения Сапфира, чтобы среди бессмертных фитов сохранялось как можно большее разнообразие. Второй обеспечивал работу новых программ — Люсьен назвал их «полиция мыслей» — необходимых для контроля поведения фитов. Если бы людям-наблюдателям пришлось отслеживать и формировать каждый шаг развивающейся культуры, это замедлило бы процесс до скорости ползущего ледника. Но все же полностью автоматизировать процесс было сложно, и Дэниел предпочел склониться в сторону осторожности — всякий раз, когда ситуация становилась излишне деликатной, полиция мыслей «замораживала» Сапфир и сообщала ему об этом.

Если прекращение смертей было воспринято фитами со смесью удивления и ликования, то прекращение рождений им оказалось принять не столь легко. Когда все попытки совокупляющихся пар сформировать потомство из своих лишних бусин оказались столь же безуспешными, как изготовление глиняных кукол, это привело к смеси настойчивости и душевных страданий, за которыми было больно наблюдать. Люди привыкли к неудачным зачатиям, но для фитов это было подобно рождению одного мертвого ребенка за другим. Даже когда Дэниел вмешался и изменил базовые физиологические потребности фитов, нечто вроде культурной или эмоциональной инерции заставляло многих из них повторять эти попытки. Хотя новые инстинкты побуждали их всего лишь смешать лишние бусины и на этом остановиться, получив удовлетворение, они, тем не менее, все равно продолжали выполнять старый ритуал, несчастные и озадаченные, пытаясь сформировать их бесполезной кучки бусин нечто живое и дышащее.

«Идите вперед», — мысленно подталкивал их Дэниел. «Преодолейте старое». Он не мог уделить много сочувствия бессмертным существам, которые заполнят галактику своими потомками, если когда-либо научатся действовать совместно.

У фитов пока не было письменности, но у них развились сильные устные традиции, и некоторые вложили скорбь по прежним дням в слова элегий. Полиция мыслей идентифицировала эти мемы и приняла меры, чтобы они не распространились далеко. Некоторые фиты предпочли самоубийство жизни в новом бесплодном мире. Дэниел решил, что у него нет права их останавливать, но таинственные обстоятельства блокировали пути любого фита, безответственно попытавшегося романтизировать или поощрять такие поступки.

Фиты могли умереть только по собственной воле, но тем, кто сохранил волю к жизни, не было суждено дремать и бездельничать столетия напролет. Дэниел запретил повальный голод, косивший целые племена, но само чувство голода никто не отменял, и он поддерживал достаточное давление на пищевые и другие ресурсы, чтобы заставлять фитов изобретать, улучшать сельское хозяйство, развивать торговлю.

Полиция мыслей идентифицировала семена письменности, математики и естествознания, и стала за ними ухаживать. Физика Сапфира была упрощенной, нечто вроде модели игрового мира — не настолько произвольной, чтобы быть несвязной, но и не столь глубокой и сложной, чтобы заложить в ее основу физику частиц. По мере того, как время в кристалле мчалось вперед, а бессмертные искали утешение в познании своего мира, в Сапфире вскоре появились свои Евклид и Архимед, Галилей и Ньютон. Их идеи распространялись со сверхъестественной эффективностью, рождая целые плеяды математиков и астрономов.

Звезды в Сапфире были только фоном наподобие планетария, они требовались, чтобы помочь фитам обрести правильные представления о гелиоцентричности и инерции. Зато луна была столь же реальной, как и сам их мир. Технологиям, необходимым для полетов на луну, еще только предстояло возникнуть, но это было нормально — Дэниел не хотел, чтобы они опережали себя. На луне их ждал сюрприз, и Дэниел предпочитал, чтобы они продвинулись в биотехнологиях и компьютерах, прежде чем встретиться лицом к лицу с этим откровением.

Из-за отсутствия ископаемых останков, ограниченной биологической вариативности Сапфира и всех неуклюжих внешних вмешательств, которые требовалось тщательно скрывать, фитам было тяжело достичь великого дарвиновского взгляда на биологию, однако их прирожденные навыки обращения с бусинами дали им стартовый рывок в практических умениях. Получив легкий толчок, они начали экспериментировать со своими телами, исправляя кое-какие неудобные анатомические особенности, которые пропустили на своей до-сознательной фазе развития.

По мере того, как они совершенствовали знания и технологии, Дэниел позволил им вообразить, будто они работают над восстановлением плодовитости — в конце концов, это было чистой правдой, пусть даже от цели их отделяло на несколько концептуальных революций больше, чем они осознавали. Людям ведь тоже пришлось отбросить наивные представления о философском камне, но в конце концов они все же овладели ядерными трансмутациями.

Фиты, как он надеялся, будут трансмутировать себя: исследуют собственные мозги, разберутся в принципах их работы, и начнут их совершенствовать. То была задача ошеломляющей сложности для кого угодно — даже Люсьен и его команда, смотрящие на этих существ взглядом бога, не могли и близко подобраться к ее решению. Но когда кристалл работал на полной скорости, фиты могли думать в миллионы раз быстрее, чем их создатели. Если Дэниел сумеет удержать их на правильном курсе, то все, что человечество могло когда-то представить как плоды тысячелетий прогресса, теперь находилось для фитов на отдалении всего нескольких месяцев.

5

— Мы теряем нить их языка, — сказал Люсьен.

Дэниел находился в своем офисе в Хьюстоне — он приехал в Техас для нескольких встреч лицом к лицу, желая понять, сможет ли заработать остро необходимые деньги, лицензируя процесс изготовления кристаллов. Он предпочел бы сохранить эту технологию за собой, но почти не сомневался, что к настоящему моменту настолько опередил конкурентов, что ни у кого из них не осталось шансов его догнать.

— Что значит — теряем нить? — вопросил Дэниел. Люсьен кратко сообщил ему об этом лишь три часа назад, и не предупреждал о надвигающемся кризисе.

Люсьен объяснил, что полиция мыслей хорошо поработала: они на полную катушку запустили мем нейронной самомодификации, и теперь по всему Сапфиру распространяется успешная форма «разгона мозгов». Она требовала детального рецепта, но не технических средств — вполне хватало все тех же прирожденных навыков наблюдения и манипулирования бусинами, которые фиты использовали для копирования себя во время воспроизводства.

Во многом это был тот результат, на который Дэниел надеялся, но имелся и тревожный негативный аспект. «Ускоренные» фиты создали плотный и сложный новый язык, который не понимали аналитические программы.

— Замедли их еще больше, — посоветовал Дэниел. — Дай лингвистическим программам дольше поработать.

— Я уже заморозил Сапфир. А программы работали целый час, используя ресурсы всего кристалла.

— Мы можем точно увидеть, что именно они сделали со своими мозгами, — раздраженно заметил Дэниел. — Почему же тогда мы не можем понять влияние этих изменений на язык?

— В общем случае, выведение языка только на основе нейронной анатомии не может быть отслежено программными средствами. В случае старого языка нам повезло — у него была простая структура и высокая корреляция с наблюдаемыми элементами поведения. Новый же язык намного более абстрактный и концептуальный. В нашем языке может даже не отыскаться корреляций для половины его концепций.

Дэниел не намеревался выпускать события в Сапфире из-под контроля. Одно дело надеяться, что фиты со временем освоят физику реального мира, которая была временно за пределами их понимания, но любой смышленый десятилетний мальчишка способен понять законы нынешней вселенной фитов, а их технология была все еще далека от ракетной техники.

— Оставь Сапфир замороженным, — велел он, — и проанализируй записи о фитах, которые первыми проделали такое ускорение мозгов. Если они понимали, что делали, то и мы сможем разобраться.

В конце недели Дэниел подписал договор о лицензировании и улетел обратно в Сан-Франциско. Люсьен ежедневно сообщал ему новости и, по настоянию Дэниела, нанял десяток новых компьютерных лингвистов, чтобы помочь ему разобраться с проблемой.

Через полгода стало ясно, что они в тупике. Фиты, которые изобрели «ускорение», имели одно большое преимущество, когда ковырялись в мозгах друг у друга: для них это не было чисто теоретическим упражнением. Они не разглядывали анатомические схемы, чтобы потом изобрести конструкцию получше. Они опирались на эффекты тысяч небольших экспериментальных изменений, и результаты по ходу процесса обострили их интуицию. Очень малая часть этих интуитивных прозрений обсуждалась вслух, и уж тем более не записывалась и не формализировалась. И процесс расшифровки этих озарений только на основе структуры их мозгов оказался столь же труден, как и расшифровка самого языка.

Дэниел не мог больше ждать. Теперь, когда его кристалл выходил на рынок, а другие сравнимые технологии приближались к стадии практического применения, он не мог допустить, чтобы его лидерство растаяло.

— Нам нужно, чтобы сами фиты работали переводчиками, — сказал он Люсьену. — Необходимо изобрести ситуацию, в которой достаточно большая часть фитов решит не подвергаться ускорению — ради того, чтобы старый язык использовался и дальше.

— Значит, нужно, чтобы примерно двадцать пять процентов отказались ускориться? — предложил Люсьен. — И чтобы ускоренные фиты хотели рассказывать им о том, что происходит — на языке, который мы все понимаем.

— Именно так, — согласился Дэниел.

— Думаю, мы сможем замедлить распространение ускорения, — задумчиво произнес Люсьен, — если подбросим им мем традиционализма, утверждающий, что лучше сохранить две культуры и два языка, чем полностью заменить старое новым.

Команда Люсьена принялась за работу, настраивая полицию мыслей на новое задание, и затем перезапустила Сапфир.

Похоже, их усилия дали желаемый результат: фитам внушили идею о необходимости сохранения связи с прошлым. И хотя ускоренные фиты рванулись вперед, они также упорно работали над тем, чтобы и неускоренные фиты оставались в курсе событий.

Однако то был неуклюжий компромисс, и Дэниела не очень-то устраивала перспектива обходиться разбавленной, «для чайников», версией интеллектуальных достижений фитов. Реально же ему хотелось, чтобы кто-нибудь «изнутри» отчитывался перед ним напрямую — нечто вроде фитовской версии Люсьена.

Настало время подумать о найме работников.

* * *

Люсьен поддерживал скорость работы Сапфира ниже обычной — чтобы дать полиции мыслей вычислительное преимущество хотя бы сейчас, раз уж они потеряли так много необработанных данных наблюдений. Но даже при пониженной скорости ускоренным фитам понадобилось всего шесть дней в реальном времени, чтобы изобрести компьютеры — сперва как математическое понятие, а вскоре и как последовательность работающих машин.

Дэниел уже попросил Люсьена уведомить его, если кто-либо из фитов догадается об истинной природе своего мира. В прошлом несколько из них дошли до расплывчатых метафизических предположений, которые лишь ненамного отклонялись от истины, но теперь, когда у них имелась четкая идея универсальных вычислений, они наконец-то оказались в состоянии понять, что кристалл есть нечто более, чем плод их фантазии.

Сообщение пришло чуть за полночь, когда Дэниел собирался лечь спать. Он пришел в свой кабинет и запустил программу общения, которую для него написал Люсьен, указав серийный номер интересующего его фита.

Для облегчения диалога программа предложила Дэниелу ввести человеческое имя для будущего собеседника. Усталый разум Дэниел никак не мог справиться с этой задачей, но после двадцати секунд ожидания программа сама предложила имя: Примо.

Примо был из ускоренных фитов, и недавно изготовил собственный компьютер. Вскоре после этого полиция мыслей услышала, как он рассказывает нескольким неускоренным друзьям о забавной возможной идее, которая пришла к нему в голову.

Сапфир был замедлен до человеческой скорости, затем Дэниел взял управление аватаром фита, и программа организовала встречу, сведя их наедине в хижине, которую Примо построил для себя. В соответствии с текущим архитектурным стилем, деревянное строение было все еще живым, самовосстанавливающимся и удерживалось на грунте корнями.

— Доброе утро, — сказал Примо. — Кажется, мы незнакомы.

То, что незнакомец вошел в чье-то жилище без приглашения, не было особым нарушением вежливости, но Примо высказал меньше удивления, чем испытывал — в этом мире бессмертных существ, где не было пассажирских самолетов, вероятность повстречать где-либо незнакомца была очень невелика.

— Меня зовут Дэниел. — Примо услышит не это имя, а одно из имен фитов, которое вставит программа. — Я услышал, как ты вчера вечером рассказывал друзьям о своем новом компьютере. И размышлял о том, на что эти машины окажутся способны в будущем. И смогут ли когда-либо стать настолько мощными, чтобы содержать в себе целый мир.

— Я тебя там не видел, — возразил Примо.

— Меня там и не было, — пояснил Дэниел. — Я живу за пределами этого мира. Я построил компьютер, в котором он находится.

Примо изобразил жест, который программа распознала как удивление, затем произнес несколько слов на языке ускоренных фитов. Оскорбления? Насмешка? Проверка всеведения Дэниела? Он решил блефовать до конца и вести себя так, как будто эти слова к делу не относятся.

— Пусть начнется дождь, — сказал он. По крыше хижины забарабанил дождь. — Пусть дождь прекратится. — Дэниел указал клешней на большой горшок в углу. — Песок. Цветок. Пламя. Кувшин для воды. — Горшок послушно принимал указанный облик.

— Хорошо, я тебе верю, Дэниел, — сказал Примо. Дэниел уже имел кое-какой опыт понимания языка тела фитов, и Примо, судя по всему, сохранял разумное спокойствие. Возможно, когда тебе столько лет, и ты видел столько перемен, подобное откровение шокирует меньше, чем оно подействовало бы на человека на заре компьютерной эры.

— Ты создал этот мир? — спросил Примо.

— Да.

— Ты формировал нашу историю?

— Частично. Много было предоставлено шансу. Или вашему собственному выбору.

— Это ты сделал так, чтобы у нас больше не было детей?

— Да, — признал Дэниел.

— Зачем?

— В компьютере больше не было места. И надо было выбирать: или нет детей, или много новых смертей.

— Значит, ты мог бы предотвратить смерть моих родителей, если бы захотел? — подумав, спросил Примо.

— Если хочешь, я могу вернуть их к жизни. — Дэниел не солгал — он сохранил подробную информацию обо всех последних смертных фитах. — Но не сейчас, а только когда появится компьютер большего размера. Когда для них будет место.

— А смог бы вернуть их родителей? И родителей родителей? До самого начала времен?

— Нет. Эта информация утрачена.

— Что ты там говорил про ожидание большого компьютера? Ты легко можешь остановить время для нас, и запустить его снова, когда будет создан твой новый компьютер.

— Нет. Не могу. Потому что мне надо, чтобы вы создали этот компьютер. Я не такой, как вы — я не бессмертный, и мой мозг нельзя ускорить. Я сделал все, что было в моих силах, а теперь мне нужно, чтобы вы сделали еще лучше. А это может произойти только в том случае, если вы освоите науку моего мира и придумаете, как сделать эту новую машину.

Примо подошел к кувшину, созданному магией Дэниела:

— Мне кажется, что ты был плохо подготовлен к задаче, которую перед собой поставил. Если бы ты ждал ту машину, которая тебе действительно нужна, ты не сделал бы нашу жизнь такой тяжелой. И если такая машина не может быть создана в течение твоей жизни, то что помешает твоим внукам продолжить эту работу?

— У меня не было выбора. Я не мог оставить создание вас своим потомкам. Между моими людьми идет война. Мне требовалась ваша помощь. Я нуждался в сильных союзниках.

— У тебя нет друзей в своем мире?

— Ваше время бежит быстрее моего. Мне требовались такие союзники, которыми может стать только ваш народ — со временем.

— Что именно ты хочешь от нас?

— Чтобы вы создали новый компьютер, который вам нужен. Чтобы вас стало больше, чтобы вы стали сильнее. Затем, чтобы вы подняли меня, сделали более великим, как я это сделал для вас. Когда война будет выиграна, настанет вечный мир. Шагая рядом, мы будем править тысячей миров.

— И чего ты хочешь от меня? — вопросил Примо. — Почему ты говоришь со мной, а не со всеми нами?

— Большинство людей не готово такое услышать. Лучше, если они пока не будут знать правду. Но мне нужен кто-то, кто мог бы работать со мной напрямую. Я могу видеть и слышать в вашем мире все, но мне нужен ты, чтобы во всем разобраться. Ты нужен мне, чтобы понимать происходящее и все рассказывать мне.

Примо молчал.

— Я дал тебе жизнь, — сказал Дэниел. — Как ты можешь мне отказать?

6

Дэниел протолкался сквозь небольшую толпу протестующих, собравшихся перед входом в его офисное здание в Сан-Франциско. Он мог бы прилетать и улетать вертолетом, но его консультанты по безопасности сочли, что эти люди не представляют для него существенной угрозы. Немного плохого пиара его не волновало; Дэниел уже не продавал что-либо такое, что люди могли напрямую бойкотировать, и ни одну из компаний, с которыми у него были деловые отношения, похоже, не беспокоило, что сотрудничество с ним может запятнать их репутацию. Он не нарушал законы и не подтверждал слухи. А несколько мрачных киберфилов, размахивающих плакатиками «Программы — не твои рабы!», ничего не значили.

Но все же, если он узнает, кто из его сотрудников допустил утечку информации о проекте, то переломает ему ноги.

Дэниел находился в лифте, когда Люсьен прислал ему сообщение: «ЛУНА ОЧЕНЬ СКОРО!». Дэниел остановил подъем лифта и направил его в подвал.

Все три кристалла сейчас располагались в подвале, всего в нескольких сантиметрах от Игровой Площадки — вакуумной камеры, содержащей атомный микроскоп с пятьюдесятью тысячами независимо перемещающимися рабочими головками, массив полупроводниковых лазеров и фотодетекторов, и тысячи микроемкостей, наполненных образцами всех стабильных химических элементов. Временной сдвиг между Сапфиром и этой машиной должен быть как можно более коротким, чтобы фиты могли проводить эксперименты по физике реального мира в условиях, когда их мир работает на полной скорости.

Дэниел прихватил стул и уселся возле Игровой Площадки. Если он не собирается замедлить скорость работы Сапфира, то бессмысленно организовывать наблюдение за текущими достижениями фитов. Наверное, запись высадки на луну он еще посмотрит, когда поднимется в офис, но к тому времени, когда он выведет ее на экран, это будет уже древняя история.

В их случае «один гигантский прыжок» высадки на Луну станет преуменьшением: в какой бы точке луны это ни произошло, они найдут там поджидающий их странный черный монолит. Внутри него будут средства для управления Игровой Площадкой; им не потребуется много времени, чтобы разобраться с управлением или понять, что это означает. Если же они будут слишком долго разбираться с находкой, то Дэниел проинструктировал Примо, чтобы тот все объяснил.

Физика реального мира была намного сложнее той, к какой фиты привыкли, но ведь и никто из людей тоже никогда не был хорошо знаком с квантовой теорией поля, а полиция мыслей уже поощрила фитов развить большую часть той математики, которая им понадобится для начала. В любом случае, не имело значения, если фитам понадобится больше времени, чем людям, чтобы открыть научные принципы двадцатого столетия, а потом шагнуть дальше. Если наблюдать снаружи, это произойдет через несколько часов, дней или максимум недель.

Ряд индикаторов замигал: на Игровой Площадке началась активность. У Дэниела пересохло в горле. Фиты наконец-то выбрались из своего мира во внешний.

Панель над машиной отображала гистограммы, классифицирующие эксперименты, уже проведенные фитами. К тому времени, когда Дэниел обратил на них внимание, они уже обнаружили типы связей, которые могут образовываться между различными атомами, и сконструировали тысячи различных небольших молекул. Прямо у него на глазах они привели спектроскопические анализы, создали простые наномашины и изготовили устройства, которые, несомненно, были элементами памяти и логическими вентилями для компьютеров.

Фиты хотели детей, и теперь они поняли, что это — единственный путь. Вскоре они будут строить мир, в котором они будут не только более многочисленны, но и быстрее и умнее, чем сейчас в кристалле. И это будет лишь первым из тысячи повторов. Они прокладывали себе путь к богоравности, и на этом пути вверх они возвысят и своего создателя.

Дэниел вышел из подвала и направился в свой офис. Придя туда, он связался с Люсьеном.

— Они построили компьютер с логическими элементами атомного масштаба, — сообщил Люсьен. — И скормили ему какие-то очень сложные программы. Но, похоже, это была не обычная загрузка программы. И уж точно не прямое копирование на уровне бусин. — В его голосе пробивалось беспокойство — Дэниел запретил ему замедлять скорость работы Сапфира, чтобы не рисковать всем экспериментом, поэтому даже с помощью отчетов Примо ему было трудно оставаться информированным обо всем.

— А ты можешь смоделировать их компьютер, а потом смоделировать то, что делают их программы? — предложил Дэниел.

— У нас в команде только шесть физиков-атомщиков, — ответил Люсьен. — Тут фиты уже превосходят нас в соотношении тысяча к одному. К тому времени, когда мы сумеем со всем этим разобраться, они уже будут заниматься чем-то другим.

— А что говорит Примо? — Полиция мыслей не смогла включить Примо ни в одну из лунных экспедиций, но Люсьен наделил его способностью делаться невидимым и телепортироваться в любую точку Сапфира или на лунную базу. В любом варианте он мог подслушивать что угодно.

— Примо с трудом понимает многое из услышанного. Даже ускоренные — не универсальные эрудиты и мгновенные эксперты по любой разновидности жаргона. Главное в его сведениях то, что фиты из лунного проекта изготовили очень быстрый компьютер во внешнем мире, и это поможет решить проблему бесплодия… каким-то образом. — Люсьен рассмеялся. — Слушай, может быть, фиты поступят именно так, как поступили мы: проверят, не получится ли у них изготовить нечто достаточно умное, чтобы им помочь? Вот будет круто, верно?

Дэниел даже не улыбнулся. Рано или поздно, но кому-то нужно проделать реальную работу, и если фиты лишь переложат ответственность на других, все задуманное попросту рухнет, как карточный домик.

У Дэниела было назначено несколько деловых встреч, которые он не мог отложить. К тому времени, когда он разобрался с делами, перевалило за полдень. Фиты уже успели построить нечто вроде крошечного полупроводникового ускорителя и теперь изучали внутреннюю структуру протонов и нейтронов, бомбардируя их высокоскоростными электронами. Атомный компьютер, подключенный к различным детекторам, выполнял анализ данных, обрабатывая результаты быстрее, чем мог любой компьютер в их мире. Фиты уже разработали стандартную кварковую модель. Может быть, они намереваются пропустить этап нанокомпьютеров, и направиться прямиком к какой-нибудь фемтомашине?

Однако в сводках разговоров с Примо не упоминалось использование сильных внутриатомных сил для вычислений. Они пока лишь все еще удовлетворяли любопытство относительно фундаментальных законов природы. Дэниел напомнил себе их историю. Они углублялись в научные исследования, подбираясь к тому, что прежде казалось им основами физики — и только чтобы обнаружить, что эти простые правила не имеют никакого отношения к абсолютной реальности. И вполне логично, что они попытаются копнуть как можно глубже в тайны Внешнего Мира, прежде чем осмелятся основать там колонию, не говоря уже о массовой эмиграции.

К закату дня фиты уже прощупывали окрестности Игровой Площадки различными видами излучений. Уровни этих излучений были чрезвычайно низкими — и уж точно слишком низкими, чтобы повредить кристалл, — поэтому Дэниел не видел нужды вмешиваться. Сама Игровая Площадка не была подключена к мощному источнику питания, не содержала радиоизотопов, а полиция мыслей включила бы сигнал тревоги и вызвала людей-экспертов, если бы фиты предприняли какой-нибудь опасный эксперимент типа настольного холодного термоядерного синтеза. Поэтому Дэниел был вполне обоснованно уверен, что фиты не смогут совершить какую-нибудь глупость и все взорвать.

Из сообщений Примо было ясно, что у фитов имеется нечто вроде «астрономии». Дэниел подумывал, не следует ли предоставить им доступ к приборам для серьезных наблюдений — таких, что позволят им понять релятивистскую гравитацию и космологию. Но даже если он арендует время какого-нибудь крупного телескопа, одно только наведение его в нужную точку неба затянется для фитов на целую вечность. А он не собирался замедлять Сапфир и превращаться в старика, пока они изучают небо, и следующим их шагом станут запуски космических зондов с миссиями длительностью лет по тридцать. Может быть, настало время повысить уровень сотрудничества и просто дать им книги по астрономии и звездные карты? У человеческой культуры есть свои, с трудом завоеванные достижения, с которыми фитам сравняться будет нелегко.

Поздним вечером фиты снова вернули фокус исследований в субатомный мир. Ускоритель частиц нового типа принялся сталкивать одиночные ионы золота, разогнанные до огромной скорости (и энергии) — хотя общая мощность, затраченная на это, все еще оставалась ничтожной. Примо вскоре сообщил, что они составили таблицы всех трех поколений кварков и лептонов. Теперь знания фитов по физике элементарных частиц почти сравнялись со знаниями людей; Дэниел уже больше не мог разбираться в технических деталях, но его эксперты подтверждали, что у фитов все правильно, и все в порядке. Дэниел ощутил гордость — конечно же, его дети знали, что делают, и если они достигли точки, в которой уже могут ненадолго ввести его в заблуждение, то скоро он попросит их затаить дыхание и введет их в курс дела. Прежде чем разрешить им эмигрировать, он замедлит скорость кристалла и представится всем. Кстати говоря, это может стать идеальным моментом, чтобы дать им следующую задачу; понять биологию человека — достаточно хорошо, чтобы загрузить его в компьютер. Сделать его бессмертным, вернуть ему долг.

Он сидел, разглядывая изображения новейших компьютеров фитов — реконструкции на основе данных, текущих в обоих направлениях через насадки атомного микроскопа. Огромные решетки мерцающих атомов уходили вдаль, соединяющие их электронные облака трепетали наподобие ртутных бусин в каком-нибудь сюрреалистическом жидком абаке. Пока он смотрел, во встроенном окне появилось сообщение, что ускорители ионов были переделаны и запущены снова.

Дэниелу не сиделось на месте. Он направился к лифту. В подвале не было ничего такого, чего он не смог бы увидеть из кабинета, но ему хотелось постоять возле Игровой Площадки, положить ладони на ее корпус, прижаться носом к стеклу окошка. Эра Сапфира как виртуального мира, события в котором не имеют последствий в его мире, подходила к концу, и ему хотелось постоять рядом с ним, чтобы напомнить себе, что Сапфир столь же осязаем, как и он сам.

Лифт опускался, миновал десятый этаж, девятый, восьмой. И тут, без предупреждения, из часов вырвался голос Люсьена — приоритетный вызов, пробивший все барьеры уединенности и протокола:

— Босс, там радиация. Потребление энергии сильно возросло. Немедленно поднимайтесь к вертолету.

Дэниел замешкался, подыскивая аргумент. Если это был термоядерный синтез, то почему он не был обнаружен и пресечен? Он нажал кнопку остановки лифта, почувствовал, как сработали тормоза. А потом мир растворился в яркости и боли.

7

Когда Дэниел вынырнул из опиатного забытья, врач сообщил, что у него ожоги шестидесяти процентов площади тела. Скорее от температуры, чем от радиации. Не смертельно.

Возле кровати стоял сетевой терминал. Дэниел связался с Люсьеном и узнал, к каким выводам пришли физики из его команды, изучив последние данные приборов, имевшихся на Игровой Площадке.

Скорее всего, фиты открыли поле Хиггса, и вызвали вспышку чего-то наподобие «космического расширения». Однако то, что они проделали, не было столь простым, как всего лишь раздувание крошечного кусочка вакуума в новую вселенную. Они не только ухитрились создать «холодный Большой Взрыв», но еще и затащили большой кусок обычной материи в созданную ими «карманную вселенную», после чего ведущая к ней «червоточина» сжалась до субатомного размера и провалилась сквозь Землю.

Кристаллы они, разумеется, прихватили с собой. Если бы они попытались загрузить себя в карманную вселенную через линию связи с луной, то полиция мыслей их бы остановила. Поэтому они эмигрировали по совершенно другой дороге. Схватили весь свой субстрат, и сбежали.

Мнения о том, что именно будет содержать в себе новая вселенная, разделились. Кристаллы и Игровая Площадка, парящие в пустоте и лишенные источника энергии, быстро превратят фитов в покойников, но кое-кто из команды полагал, что там может существовать и разреженная плазма из протонов и электронов, порожденная одной из форм Хиггсовского распада, которая «обходит» невыносимо горячий кварково-глюонный огненный шар горячего Большого Взрыва. Если они построили правильные наномашины, то имелся шанс, что они смогут преобразовать Игровую Площадку в структуру, которая будет оберегать кристаллы, пока фиты погрузятся в долгий сон, ожидая, пока в их вселенной вспыхнут первые звезды.

* * *

Кусочки кожи, взятые врачами, наконец-то выросли в листы, достаточно большие для имплантации. Дэниел метался между темными волнами боли и лекарственной эйфорией, но одна мысль оставалась с ним на протяжении всего этого бурного путешествия, как путеводная звезда: «Примо меня предал». Он дал этому поганцу жизнь, наделил его властью, дал привилегированные знания, осыпал его благосклонностью богов. И как он ему за это отплатил? Дэниел вернулся в исходную точку. Он поговорил со своими юристами; поймав слухи о «незаконном источнике радиации», страховая компания не собиралась без боя выплачивать страховку за кристаллы.

Люсьен сам пришел в больницу. Дэниел был тронут — они не встречались лицом к лицу с того дня, когда он принимал его на работу. Он пожал ему руку.

— Ты меня не предал.

Люсьен смутился:

— Я увольняюсь, босс.

Дэниела новость ошеломила, однако он заставил себя принять ее стоически:

— Понимаю, у тебя нет выбора. У Гупты вот-вот будет свой кристалл. А в войне с богами тебе надо быть на стороне победителя.

Люсьен положил на прикроватный столик заявление об увольнении.

— Какой войне? Ты все еще цепляешься за ту фантазию, в которой сверхпридурки сражаются за то, чтобы превратить луну в компьютроний?

Дэниел моргнул:

— Фантазию? Если ты в нее не верил, то почему работал со мной?

— Ты мне платил. Очень много.

— А сколько тебе будет платить Гупта? Я заплачу вдвое больше.

Люсьен улыбнулся и покачал головой:

— Я не собираюсь работать у Гупты. Я переключаюсь на физику частиц. Фиты, когда они от нас сбежали, не очень-то нас опережали — лет на сорок или пятьдесят. Как только мы их догоним, то, по моим прикидкам, личная вселенная будет стоить примерно столько же, сколько личный остров, а со временем, наверное, даже меньше. Но за контроль над ней никто не будет сражаться, разбрасывая серую слизь наподобие швыряющихся дерьмом мартышек, пока они будут чертить планы мозгов-матрешек.

— Если ты возьмешь хоть какие-нибудь данные из журналов Игровой Площадки… — сказал Дэниел.

— Я буду соблюдать все пункты о конфиденциальности в своем контракте. — Люсьен улыбнулся. — Но к полю Хиггса может проявлять интерес кто угодно — это общедоступные данные.

Когда он ушел, Дэниел уговорил медсестру повысить дозу обезболивающего, пока даже жалящая боль предательства и разочарования не начала стихать.

«Вселенная, — счастливо подумал он. — Скоро у меня будет собственная вселенная. Но там мне понадобятся рабочие, союзники, единомышленники. Я не могу все сделать сам. Кому-то придется нести это бремя».

Мэри Розенблюм {15}

ПОСТАВЩИК ЯИЦ

(Пер. Екатерины Коротнян)

В полдень Сипакна сделал остановку, чтобы Дракон подзарядил батареи. Он проверил кур, которые удовлетворенно кудахтали в своих клетях, и, выйдя наружу, присел в тени развернутого на сорокатрехградусной жаре солнечного крыла. Айлина, его партнер по покеру (и, время от времени, сексу) обвиняла Сипакну в «снобизме наоборот»: он, дескать, гордится, что способен выдерживать пекло Сонорана без кондиционера. Сипакна улыбнулся и запрокинул фляжку с водой, наслаждаясь сладостью каждой прохладной капли, попавшей на язык.

Разумеется, Айлина ошибалась. Он неподвижно застыл, когда первая дикая пчела его обнаружила, пожужжала перед лицом и уселась напиться на кожу, усеянную бусинками пота. Пчела-убийца. Сипакна задержал дыхание, но мог бы и не беспокоиться. В этих местах жажда была великим укротителем. Все другие импульсы отступали перед необходимостью искать источник влаги.

Даже любовь.

Он коротко хохотнул, пока пчелы-убийцы жужжали, утоляя жажду. В общем, Айлина была им недовольна, но все равно ей его не хватало, когда она в одиночку развлекала туристов. В последнее время туристы прибывали в основном из Китая, заполняя подводные курорты моря Кортеса. Китайцы — заядлые игроки, к тому же со средствами, поэтому Айлина обвиняла Сипакну в дезертирстве. Но он покидал ее каждую весну. Она знала это и была готова. Утес, над которым он курсировал, заканчивался обрывом, выдолбленным водой, падавшей здесь несколько веков тому назад. Ниже раскинулась равнина коричнево-желтых и красноватых тонов, усеянная пыльными пятнами полыни и тянущимися вверх гигантскими кактусами сагуаро, одинокими часовыми, задумчиво глядящими на засохшие земли Сонорана и развалины города вдалеке. Палома? Сипакна повернул запястье, определяя свое местоположение по связи. Да, точно. Оказалось, что он заехал на восток чуть дальше, чем предполагал, нарушив границы заповедника Пима. Теперь, можно не сомневаться, с его счета снимут штраф. Сипакна вздохнул. Он считался служащим заповедника, и начальство не возражало, когда он вторгался на чужую территорию. Это оборачивалось против него, только когда наступало время расчетов. Пима любила поторговаться.

Ему бы действительно следовало позволить навигационной связи разрабатывать для него маршрут, но Айлина была права хотя бы в одном: он гордился, что умел ориентироваться в Соноране самостоятельно. Сипакна прищурился, когда вдалеке что-то мелькнуло. Ящерица? Возможно. Или один из живучих грызунов пустыни. Они не нуждались в источнике воды, утоляя жажду из семян и плодов кактуса. «Создания более адаптированные, чем Homo sapiens», — подумал он и мрачно улыбнулся.

Сипакна достал бинокль из подсумка и направил в нужную сторону. Цифровые линзы мгновенно пронзили пространство, как копье, и серо-бурое пятно тут же превратилось в камень с проблесками слюды, рядом с которым сидела — да, он не ошибся — серо-коричневая ящерица. Тварь раскачивала головой, зоб ее пульсировал, и казалось, что она уставилась прямо ему в глаза. Не успел он моргнуть, как ящерица исчезла. Дракон мелодично просигналил, что аккумулятор заряжен. Пора в путь. Сипакна осторожно поднялся в жужжащем облаке мучимых жаждой пчел-убийц и ос, отряхнулся от насекомых и скользнул в прохладную утробу Дракона. В глубине кудахтали куры. Дракон свернул солнечные крылья, накренился вперед, перевалил через край утеса и пополз вниз к долине с ее часовыми-сагуаро.

Прозвучал сигнал спутниковой связи, после чего ожил экран на панели управления.

— Вы входите на территорию вне зоны обслуживания. — Голос был женский, строгий. — С этой секунды Соединенные Штаты лишают вас службы поддержки. Ваша въездная виза не обеспечивает вас помощью вне зоны обслуживания. Все свои жалобы направляйте в бюро Наземного менеджмента США. Прежде чем продолжить продвижение, пожалуйста, свяжитесь со своей страховой компанией.

Действительно ли в голосе спутниковой связи прозвучала неодобрительная нотка, или ему только показалось? Сипакна невесело усмехнулся и направил Дракона вниз по крутому склону, на сухой поверхности которого почти не отпечатывалась колея, когда он огибал валуны и колючие заросли мескитовых деревьев. Он был гражданином Мексиканской Республики, а потому спутниковый шпион США ни за что не выпустит из поля зрения его чип. Просто если он попадет в беду, то никаких спасателей к нему не вышлют.

Такова жизнь, подумал он, и прихлопнул взволнованную пчелу, пытавшуюся пробиться сквозь лобовое стекло.

Уже через час он миновал первые посадки Паломы. Черные блестящие диски солнечных коллекторов поблескивали на солнце, снабжая энергией систему капельного орошения, поившую всходы растений. Низенькие, на толстых стеблях подсолнухи развернули к солнцу свои темные мордочки, обрамленные оранжевыми и алыми лепестками. Сипакна задумчиво нахмурился и зафиксировал на видео один такой цветок, мимо которого проползал Дракон. И точно — на экране сразу возникло изображение такого же цветка с предупредительным знаком перечеркнутого красного круга.

Противозаконные фармакологические посадки. У него волосы на голове встали дыбом. Что-то новенькое. Он чуть было не повернул назад, но помешала симпатия к жителям Паломы. Хорошие люди — неприкаянные, конечно, но ведь не психи. Это было старое поселение и одно из его любимейших. Он вздохнул, потому что здесь проживали три диабетика, а из Азии наступал новый птичий грипп. В конце концов эпидемия доберется и сюда по маршрутам птичьей миграции. Он помолился старым богам, а заодно и святой Марии, которой когда-то молилась его мать, и вполз в городок.

В это время дня все сидели по своим норам. Над черными солнечными панелями струились потоки раскаленного воздуха. Промелькнула ящерица и скрылась под продавленной террасой сельского магазина. Сипакна припарковал Дракона на пыльной площадке в конце Главной улицы, где когда-то давно сгорели два здания, и снова развернул солнечные крылья. Чтобы не спечься в этом краю требовалось много энергии. Из глубины послышалось требовательное кудахтанье Эззи. Самая старая из кур, она, казалось, всегда знала, когда они делали остановку у поселения. Значит, пришла пора отведать свежей зелени.

— Ты не курица, а хрюшка, — сказал он, посмеиваясь, и прошел в глубину трейлера, чтобы проверить своих птиц.

Двадцать кур кудахтали и чесались, каждая в персональной клети. Остановка их разволновала.

— Скоро я вас выпущу, — пообещал он и насыпал в кормушки дневной рацион.

Белла успела снести яйцо. Он достал его из клети — бледно-розовое, гладкое, еще теплое и слегка влажное, не успевшее обсохнуть. Инсулиновые нано-тела. Они блокировали аутоиммунную реакцию, которая разрушала в организме диабетиков бета-клетки, вырабатывающие инсулин. Он пометил яйцо Беллы и спрятал в холодильную камеру. Эта курица была его лучшей несушкой. Он увеличил ее рацион.

— Вторжение, — объявила охранная система. Над передней панелью зажглась бортовая система индикации. Сипакна бросил туда взгляд, нахмурился, но потом улыбнулся. Подошел к двери и открыл ее легким прикосновением со словами:

— Мог бы просто постучать.

Тощий мальчонка, повисший на Драконе в попытке заглянуть в лобовое стекло, разжал пальцы, оступился и плюхнулся задницей прямо в пыль.

— Здесь слишком жарко, — сказал Сипакна. — Заходи. Так лучше все увидишь.

Мальчик посмотрел на него со страхом снизу вверх. На его темной от соноранской пыли мордашке горели карие глаза.

Сердце у Сипакны замерло, и время словно остановилось. «Должно быть, ребенком она напоминала этого мальчишку», — подумал он. Если вспомнить, какой тощей и по-мальчишески жилистой она была в свои двадцать лет… Он встряхнулся.

— Все в порядке, — сказал Сипакна, и голос его почти не дрогнул. — Можешь войти.

— Элла говорила, у вас есть куры. А еще она сказала, что они несут волшебные яйца. Я никогда не видел курицы. Но Пьер говорит, что никакого волшебства в этом нет. — Страх исчез из его взгляда, сменившись острым любопытством.

И это тоже напомнило Сипакне ее. Она никогда по-настоящему не испытывала страха.

Сколько раз он жалел об этом!

— У меня действительно есть куры. Можешь на них посмотреть. — Он придержал дверь. — Как тебя зовут?

— Дарен. — Мальчик прошмыгнул мимо в трейлер, юркий, как ящерица.

Так звали ее отца.

Сипакна полез за ним, внезапно почувствовав себя древним и засохшим, как эта пустыня, стариком. «Мне нельзя заводить детей, — сказала она в тот раз очень серьезно. — Как можно брать с собой ребенка в дикие края? Как можно оставлять его где-то? Быть может, попозже. После того, как я справлюсь с делами».

— Да здесь у вас замерзнуть можно. — Дарен уставился на контрольную панель под широким лобовым стеклом, его голые руки и ноги, почти обугленные от солнца, покрылись пупырышками.

Сипакна пришел в ужас при виде неприкрытой кожи. Средний возраст начала меланомы у тех, кто регулярно не получал стимуляторов, — двадцать пять лет.

— Хочешь чего-нибудь попить? Можешь посмотреть на кур. Они там, в глубине.

— Воды? — Мальчик взглянул на него с надеждой. — Элла держит цыпленка. И позволяет мне о нем заботиться. — Гость исчез в отсеке для кур.

Сипакна открыл холодильную камеру для яиц. Бьянка постоянно несла яйца, хотя не достигла максимальной яйценоскости, как некоторые другие куры. У него накопился приличный запас ее яиц. Мальчик бормотал что-то курам, которые приветствовали его кудахтаньем.

— Можешь вынуть одну из клетки! — прокричал в хвост трейлера Сипакна. — Они любят посидеть на руках.

Он открыл упаковку лиофилизированного шоколадно-соевого молока, восстановил его, добавил к нему взбитое яйцо Бьянки и приготовил темный коктейль с густой пеной. Бог его знает, получил ли этот мальчик за свою жизнь хоть одну иммунизацию. Бьянка давала основной набор нано-тел против большинства обычных болезней. Включая меланому.

В отсеке для кур Дарен вынул Беллу из клетки и осторожно прижал к груди. Пятнистая черно-белая несушка умиротворенно закудахтала, потянувшись клювом к подбородку Дарена.

— Она любит ласку, — сказал Сипакна. — Если погладишь ей гребешок, она тебе споет. Я взбил тебе молочный коктейль.

Мальчишка расцвел от улыбки, когда Белла почти мелодично заворковала, что означало высшую степень удовольствия.

— Что такое молочный коктейль? — По-прежнему улыбаясь, Дарен вернул несушку на место и посмотрел на стакан.

— Соевое молоко с шоколадом и сахаром. — Он протянул напиток Дарену и невольно задержал дыхание, когда мальчик, сделав глоток, задумался.

— Немного приторно. — Он отпил еще. — Но мне все равно нравится.

К облегчению Сипакны, ребенок выпил весь коктейль и слизал пену с верхней губы.

— Так когда ты сюда переехал? — Сипакна забрал пустой стакан и ополоснул в раковине.

— Ого, вы моете посуду водой? — У мальчишки округлились глаза. — Мы приехали в прошлый посевной сезон. Пьер привез эти семена. — Он махнул в сторону полей подсолнечника.

У Сипакны защемило сердце.

— Ты говоришь о себе и родителях? — Он постарался изобразить непринужденность.

Дарен ответил не сразу, слегка замявшись.

— Пьер. Мой отец. — Он снова повернулся к курам. — Если они не волшебные, то зачем вы даете им воду? Цыпленок у Эллы предупреждает ее о змеях, но вам-то нечего беспокоиться, здесь ведь нет змей. Так какой толк от этих кур?

Холодная логика жителя пустыни, поселившегося за границей цивилизованного пространства.

— Яйца, которые они несут, приносят здоровье. — Он наблюдал, как мальчик переваривает услышанное. — Ты ведь знаком с Эллой? — Он подождал, пока мальчик кивнет. — Так вот, она давно умерла бы от своей болезни, если бы каждый год не съедала по яйцу от той самой курицы, которую ты держал на руках.

Дарен нахмурился. Было видно, что он сомневается.

— Что за яйцо? Как у змеи? Но цыпленок у Эллы не несет яиц. А змеиные яйца не помогут, если заболеешь.

— Точно, не помогут. К тому же Элла держит петушка. Он не дает яиц. — Сипакна перевел взгляд на бортовой экран, по которому промелькнула фигура. — Белла — особенная курица и яйца несет особенные. — Он открыл двери. — Привет, Элла, что ты здесь делаешь на жаре?

— Я подумала, что он наверняка где-то здесь, досаждает тебе. — Элла с трудом взобралась по ступенькам Дракона. Ее обветренное, иссушенное солнцем лицо напоминало цветом дубленую кожу. Когда она потянулась к Сипакне, чтобы поцеловать его, свободные рукава легкой рубашки соскользнули до плеч, обнажив жилистые мускулистые руки. — Ты ведешь себя хорошо, мальчик? Если нет, то я тебе всыплю.

— Я себя хорошо веду, — улыбнулся Дарен. — Можешь спросить у него.

— Верно. — Сипакна оглядел ее лицо и руки, не появились ли признаки меланомы. Даже при потреблении яиц эту болезнь все равно можно было здесь заработать в отсутствии защиты от ультрафиолета. — Так что, Элла, у вас тут, оказывается, растет население? И новые посадки, насколько я вижу.

— Даже не начинай. — Она уставилась в южное окошко на яркие головки подсолнухов. — Цены на все, что приходится покупать, без конца растут. Народец здесь прижимистый, сам знаешь. Масло обыкновенного подсолнечника приносит скудный доход.

— Зато теперь у вас появилась причина ждать облавы. Правительственной или еще кого похуже.

— Между прочим, это ты заявляешься сюда из города, где полно воды и энергии. Объезжаешь пыльные городишки, возя с собой припасы, на которых налетчики могли бы жировать счастливо целый год. — Обветренное лицо Эллы сморщилось от улыбки. — И ты еще будешь твердить мне о риске, Сип?

— Да, но мы ведь с тобой знаем, что я чокнутый. — Он улыбнулся ей в ответ, но покачал головой. — В следующий раз, когда приеду, надеюсь снова увидеть тебя. Как у тебя с уровнем сахара? Не забываешь проверять?

— Высокий. Как всегда. — Она передернула костлявым плечом. — Если кого не досчитаешь, значит, так тому и быть.

— Но ведь яйца тебе помогают? — Дарен посмотрел на Эллу.

— Конечно, помогают. — Элла повернула к нему голову. — Они волшебные, даже если Пьер в это не верит.

— А вы действительно приезжаете из города? — Теперь Дарен смотрел на Сипакну. — Там есть и собор, и водопровод, и все такое прочее?

— Ну, я живу в Оахаке, никакого собора там нет. Большую часть времени я провожу в Ла-Пасе. Это на полуострове Баха, если знаешь, где он находится.

— Знаю, — улыбнулся мальчик. — Элла со мной занимается по школьным предметам. И где находится Оахака, я тоже знаю. Вы ведь мексиканец, верно? — Он наклонил голову. — Почему вы привозите сюда куриные яйца?

Элла наблюдала за ним, ее темные глаза светились догадкой. До сих пор никто ни разу прямо не спросил его об этом. Здесь не полагалось задавать подобные вопросы. Во всяком случае, вслух. Он посмотрел в карие глаза Дарена, в ее глаза.

— Потому что другие этого не делают.

Взгляд Дарена потемнел, мальчик уставился в пол, слегка нахмурившись.

— Присаживайся, Элла, сейчас я приготовлю тебе яйцо. Раз уж ты все равно здесь.

Сипакна быстро обернулся к кухонному шкафу и наполнил стаканы водой. Пока они пили, он достал свежее яйцо Беллы из холодильника, разбил его в стакан, смешал с малиновым концентратом, который предпочитала Элла, и добавил немного соевого молока.

— Это молочный коктейль, — объявил Дарен, когда Сипакна протянул Элле стакан. — Он и мне такой же сделал. — Он перевел взгляд на Сипакну. — Но я не болен.

— Он не считал тебя больным. — Элла отсалютовала стаканом. — Как и все остальные. — Она выпила содержимое залпом. — Придешь вечером к нам поужинать? — Обычно приглашение сопровождалось щербатой улыбкой и угрозой приготовить сальсу поострее. Сейчас она улыбалась сдержанно. Настороженно. — Дарен, — обратилась она к мальчишке, — ступай, поможешь Марии с едой. Ты ведь знаешь, сегодня твоя очередь.

— У-у. — Мальчик направился к двери, шаркая босыми ногами. — А можно мне прийти еще раз, посмотреть кур? — Он с надеждой оглянулся, стоя у двери, просиял, когда Сипакна кивнул, и скользнул наружу, впустив волну раскаленного воздуха.

— Эх, Элла, — вздохнул Сипакна, протянув руку к верхнему отделению шкафа, — зачем только ты посадила эти проклятые подсолнухи? — Он достал бутылку текилы из старых запасов, спрятанную за сублимированными продуктами, наполнил небольшой стакан толстого стекла и поставил на стол перед Эллой рядом со второй порцией воды. — Это может погубить поселение. Сама знаешь.

— Погибель может прийти откуда угодно. — Она взяла стакан и посмотрела его на свет. — Полагаю, быстрая смерть лучше медленной, не согласен? — Она отхлебнула алкоголь, прикрыла веки и вздохнула. — Люна с мужем попытались воспользоваться амнистией, подали на границе заявление на получение гражданской визы. Но амнистию успели отменить. Если живешь вне зоны обслуживания, то сиди на месте и никуда не рыпайся. Наверное, экономика США опять дала сбой. Новым гражданам извне путь заказан. Политика Мексики по поводу переселения в США тебе известна. — Она пожала плечами. — Удивительно, как они вообще позволяют тебе сюда приезжать.

— Мое правительство не обращает внимания на перемещения в этом направлении. Ему нравится тыкать США носом в тот факт, что мы посылаем помощь их собственным гражданам, — небрежно ответил он. Действительно, в последнее время граница стала непреодолимой для переселенцев, потому что США все никак не могли договориться насчет тарифов. — Мне все не верится, что они закрыли внутренние границы. — Произошло то, чего она боялась в том далеком прошлом.

— Полагаю, им приходится все время урезать количество переселенцев. — Элла осушила стакан, доставая языком последние капли янтарной жидкости. — Нет, одного достаточно. — Она покачала головой, когда он снова потянулся к шкафу. — Люди, живущие хорошо, хотят, чтобы это продолжалось и дальше, поэтому приходится кое-где урезать. Мы все знаем, что США постепенно слабеют. Это больше не супердержава. Они просто притворяются. — Она посмотрела на Сипакну, ее черные, как угольки, глаза горели на иссушенном лице. — Что у тебя за интерес к этому мальчику, Сип? Он еще слишком мал.

Сипакна отвернулся от глаз-угольков.

— Ты все не так понимаешь.

Она ждала, ничего не говоря.

— Когда-то, давным-давно жила одна женщина. — Он не отрывал взгляда от выжженной пустоты главной улицы на мониторе. По пыльному потрескавшемуся асфальту медленно перекатывался спутанный клубок сухой травы. — Она подавала большие надежды в академических кругах, перед ней открывалась блестящая карьера, но она предпочла полевые исследования.

— Это еще что такое?

— Она занималась ботаникой. Создала какой-то устойчивый к засухе ГМО и начала проверять его в полевых условиях. Предполагалось, что растение будет культивироваться в сельхозрайонах с капельной ирригацией, но она решила испытать его… здесь. Исследование… ее увлекло… она хотела создать адаптирующийся ГМО, чтобы получать в этих условиях стойкие урожаи. Пришлось ей… отказаться от академической карьеры. Все вложить в этот проект. Отыскать дополнительное финансирование.

Наступила пауза, которую Элла нарушила не сразу.

— Что с ней случилось? — наконец спросила она.

— Не знаю. — Клубок перекати-поля достиг ржавого погнутого столба со знаком «Парковка запрещена» и принялся подрагивать на горячем ветру. — Я… потерял с ней связь.

Элла задумчиво покивала.

— Понятно.

Нет, ничего тебе не понятно, подумал он.

— Как давно это было?

— Пятнадцать лет тому назад.

— Значит, он не твой сын.

Сипакна поморщился, хотя заранее знал, о чем пойдет речь.

— Нет. — Сказал и сам удивился, как трудно ему далось это слово.

Элла поднялась, сильно опираясь о стол. Боль в бедренном суставе. Антитела остео-саркомы, вырабатываемые его несушками, не подходили к конкретному случаю ее заболевания. Эллу могла бы излечить специально подобранная антираковая программа, но это стоило денег. Больших денег. Он не был медиком, но многое повидал в этих краях, чтобы оценить развитие болезни. Наверное, во всем виновата вода, подумал он.

— Я привез тебе подарок. — Он вновь потянулся к шкафу и достал плоскую пластиковую бутылку текилы с печатью мексиканского штата на крышечке. Старый напиток. Очень старый.

Она взяла бутылку с загадочным выражением на лице, наклонила и посмотрела на бледно-золотистую жидкость внутри, после чего медленно выдохнула и тщательно спрятала бутылку под одеждой.

— Спасибо. — Черные глазки не выдали никаких чувств.

Пока она прятала бутылку, он успел разглядеть ребра, легкие синяки, высушенную сморщенную плоть и сделал переоценку ее болезни.

— Не за что.

— Думаю, тебе нужно убраться отсюда. — Она смотрела куда-то мимо него. — А нам нужно научиться жить без яиц. Ну, ладно, я пошла.

В первую секунду он ничего не ответил. Лишь слушал, как кудахчут куры.

— Так мне приходить сегодня на ужин?

— Ты и вправду чокнутый. Мы оба это знаем. — Она вздохнула.

Он придержал дверь, пока она с трудом спускалась по ступеням, погружаясь в пекло угасающего дня.

«Она права», — думал он, глядя, как она хромает, разрезая волны зноя. — «Она определенно права».

Он долго возился с курами, выпустил птиц из клеток на травяной ковер поклевать витаминные крошки, которые специально для них разбросал. Во время стоянки они могли свободно бродить в хвосте Дракона. Дверцу, ведущую в их отсек, он специально держал запертой, потому что все его куры привыкли нестись в собственных клетках. Хотя к этому времени он мог по виду определить, кто снес какое яйцо. Когда он покинул пределы трейлера, солнце давно опустилось за горизонт и на синем темнеющем небе начали мигать первые бледные звезды. Ночь обещала быть безлунной. Ветер стих, и Сипакна вдыхал запах пыли, к которому примешивался слабый аромат жареного мяса, пока он шагал, скрипя подошвами по пыльному асфальту бывшей главной улицы. Он потрогал в кармане небольшой пистолет-станнер, парализующий противника, и поднялся на продавленное крыльцо дома, служившего магазином в те времена, когда в городе кипела жизнь.

Позади дома теперешние его обитатели соорудили что-то вроде патио с кровлей от солнца — металлические листы для этой цели они содрали с крыш разрушенных зданий. Дом был до отказа набит длинными столами и старыми диванами. Здесь прятались от солнца длинными жаркими днями и лущили семена подсолнуха после сбора урожая, занимались ремонтными работами или просто болтали с гостями в ожидании, когда наступит прохладный вечер. Сквозь старые растрескавшиеся стекла Сипакна разглядел желтые языки костра, разведенного на задворках.

Едва он вошел, как сразу ощутил напряжение — так электризуется атмосфера засушливым ветреным днем. Обычно в Паломе его встречали дружелюбно. Он даже позволял себе иногда расслабиться: сидел у костра во дворе и пил с жителями привезенную текилу, чередуя ее с местным пойлом, отдающим кактусом, не таким уж скверным, если учесть, как оно здесь изготовлялось.

Сегодня никто не поднял на него взгляда, все смотрели куда-то в сторону. У него пробежал холодок по шее, но он заставил себя непринужденно улыбнуться.

— Хола, — произнес он своим обычным голосом и поднял руку в приветственном жесте. — Как вы все тут поживаете?

— Сип, рада, что ты пришел к нам поужинать. — Элла с трудом поднялась с дивана, решительным шагом подошла к нему, протянув руки и подняв лицо для поцелуя. Морщины вокруг ее глаз и то выражали решительность. — Спасибо за сегодняшнее яйцо, мне уже лучше.

А, так вот о чем мы будем говорить?

— Ты должна следить за сахаром в крови. — Он крепко обнял ее, понимая, что именно она была стержнем местного сообщества, сознавали это остальные или нет.

— Проходи. — Элла крепко вцепилась ему в руку. — Идем во двор. Родригес подстрелил антилопу, можешь в такое поверить? Молодой самец, так что никакого ущерба.

— Мясо? — Он рассмеялся, стараясь, чтобы смех прозвучал естественно. — Да вы питаетесь лучше, чем я. На юге мясо либо искусственное, либо слишком дорогое, не по карману. Хорошо, что я с младенчества привык к бобам и кукурузе.

— Привет. — Дарен примчался с освещенного костром двора. В тусклом свете глаза его ярко сияли. — А можно мои друзья придут посмотреть на кур?

Мои друзья. Робкая надежда с примесью гордости настолько явственно прозвучала в этих словах, что Сипакна едва не поморщился. За спиной мальчишки он разглядел лица нескольких ребят. Когда он сам был мальчишкой из дикой местности за пределами Сан-Кристобаля и учился на правительственную подачку, то и он говорил таким же голосом. Мои друзья. Такое ценное приобретение, если ты чужак.

— Конечно. — Он улыбнулся Дарену, мол, «мы же приятели», и пожал плечами. — В любое время. Покажешь им, что к чему.

Взгляд Дарена выдал, что мальчишка изо всех сил старается напустить на себя небрежный вид.

По комнате прокатился тихий одобрительный гул, едва слышный, и Элла легко дотронулась до его руки. В знак признательности. Сипакна почувствовал, что напряжение слегка ослабло, и они с Эллой прошли по темному дому на освещенный костром задний двор. Одна за другой темные фигуры, жавшиеся по стенам, последовали, оттаяв, следом. Он, как ни в чем не бывало, отвечал на приветствия тех, кто поначалу его проигнорировал, обменивался привычными замечаниями насчет погоды и мировой политики, избегая говорить на действительно важные темы. Например, о выращивании запрещенных законом растений. Одно за другим он узнавал в теплых красноватых отблесках углей знакомые лица. Вот у этой женщины рассеянный склероз, и она нуждалась в яйце от Чернушки. Вот этому человеку нужно противомалярийное яйцо от Секи, как и этой женщине. Дарен не отходил от него ни на шаг, по-хозяйски деловитый и натянутый, как струна.

— Мясо, какая роскошь, — Сипакна улыбнулся мальчику, глядя на него сверху вниз, пока одна из женщин выкладывала на тарелку обугленный кусок рядом с порцией бобов. Потом добавила плоскую круглую лепешку, вязкую и скрипевшую на зубах после каменной мельницы, приводимой в движение велосипедом — именно таким приспособлением здешняя община перемалывала кукурузу.

— Эй, завтра будь повнимательнее. — Она указала на пластмассовое ведро с водой, рядом с которым стоял ковш и чашки. — А то мой Джонатан покалечит какую-нибудь из несушек. Он такой неуклюжий.

— Я покажу ему, как нужно обращаться с курами. — Дарен взял из ее рук полную тарелку, буквально сияя от гордости.

Сипакна улыбнулся подавальщице. Она, как и Элла, была диабетиком. Он вспомнил ее имя. Санха.

— Полегче с закусками. — Санха усмехнулась, указывая на стол, заставленный острыми блюдами. — Особенно с тем густым красным соусом. Я учила Эллу, как готовить его, а она все равно переложила перца, так что у нас всех выступила испарина на лбу.

— Я люблю поострее. — Он улыбнулся в ответ. — Вот и посмотрим, прошибет ли меня пот.

— Не сомневайтесь, — захихикал Дарен. — Мне показалось, что я проглотил кусок раскаленного угля. — Он принес свою тарелку к деревянному столу и уселся с хозяйской уверенностью рядом с Симпакной.

Обычно он сидел за переполненным столом и отвечал на вопросы, делился новостями, не успевшими просочиться сюда с немногочисленными торговцами, водителями грузовиков или бродягами, рисковавшими появиться на необслуживаемой территории. На этот раз все было по-другому. Он медленно жевал почерневший кусок пережаренного мяса, сознавая, что Дарен мигом проглотил свою еду, и большинство людей ели здесь точно так же, вечно голодные. И пили они тоже так, не отрываясь, залпом, вечно мучимые жаждой.

«Не многие из них хотели закончить свои дни в этом краю. — Он вспомнил ее слова и „задумчивые ямочки“, как он называл две неглубоких морщинки на ее лбу. — А ведь они строили планы, думали о будущем. Но только не таком», — говорила она, уставившись в свой бокал вина.

— Вы ведь не для этого сюда приехали, правда? Я имею в виду то, что вы сказали… в своем большом трейлере.

Сипакна вздрогнул. До него дошло, что он сидит, глядя в пустоту. Даже вилку с бобами не донес до рта. Он посмотрел на Дарена, в чистые карие глаза, пронзавшие его душу. Она всегда знала, когда он говорил неправду.

— Не для этого. — Он положил вилку на тарелку. — Одна моя подруга… давным-давно… пропала в здешних краях. Я… вообще-то надеялся… случайно ее встретить. — По крайней мере, с этого все и началось. Теперь он искал лишь ее призрак.

Дарен не сводил глаз с его шеи.

— Откуда у вас это украшение?

Сипакна дотронулся до резного нефритового цилиндрика на крепком шнурке.

— Я нашел его, когда нырял в старый сенот — это что-то вроде колодца, в который люди много веков тому назад бросали подношения богам. Нырять туда нельзя, но я был ребенком, поэтому прошмыгнул незаметно.

— А здесь есть сеноты? — с сомнением поинтересовался Дарен. — Что-то я не слышал ни об одном колодце.

— Нет, они все на юге. Там, откуда я родом.

Дарен подобрал последние бобы с тарелки и тщательно вытер ее лепешкой.

— Зачем же ваша подруга сюда приехала?

— Чтобы дать людям растения, которым не нужно много воды. — Сипакна вздохнул и посмотрел на остатки своего ужина. — Хочешь? Я сегодня не очень голоден.

Дарен вновь взглянул на него с сомнением, затем пожал плечами и набросился на недоеденные бобы с мясом.

— Она была вроде Пьера?

— Нет!

Мальчик поморщился, и Сипакна снизил тон.

— Она создавала съедобные растения, так что не нужно было выращивать так много всего, чтобы есть досыта. — А потом… она просто чересчур увлеклась. Он закрыл глаза, вспоминая ту яростную перепалку. — Твоя мать здесь?

Он заранее предвидел ответ, но когда Дарен покачал головой, все равно испытал боль. Мальчик, сгорбив плечи, сосредоточенно собирал последние капли острого соуса кусочком лепешки.

— Что ты здесь делаешь? — прозвучал злобный голос.

Дарен резко поднял голову и отдернул руки от тарелки, словно обжегся.

— Я просто разговариваю, Пьер. — Он смотрел на мужчину снизу вверх, откинув назад пряди соломенных волос. — Он не возражает.

— Зато я возражаю. — Высокий костлявый мужчина с темной косой и бледной кожей хмурился, глядя на мальчика. — Что я тебе говорил насчет городских?

— Но… — Дарен умолк, потупившись. — Пойду, помою тарелку. — Он схватил со стола тарелку, чашку и поспешил скрыться в тени дома.

— А ты — оставь его в покое. — Мужчина перевел взгляд холодных серых глаз на Сипакну. — Мы все тут знаем про городских жителей с их аппетитами.

Приятная беседа, начавшаяся за ужином, внезапно оборвалась. Наступила густая, как дым, тишина.

— Ты прекрасно удовлетворил мой аппетит на сегодня, — мягко улыбнулся Сипакна. — Давненько я не пробовал жареной антилопы.

— Остается только удивляться. — Пьер привалился боком к столу, сложив руки на груди. — Почему некоторые отказываются от чудных кондиционеров и бассейнов в городе и заявляются сюда, раздавая направо и налево бесплатные подачки. Особенно если твой транспорт стоит пару состояний.

Сипакна вздохнул специально погромче. Краем глаза он заметил, что за ним внимательно наблюдает Элла. Карман ему оттягивал станнер.

— Каждый раз мне приходится говорить одно и то же. Мы уже это проходили, разве тебе не рассказывали?

— Да, рассказывали. — Пьер злобно улыбнулся. — И ты хочешь, чтобы я поверил, будто какая-то некоммерческая организация в Мексике — Мексике! — заботится о нас? Когда нашему собственному правительству наплевать, есть мы или нет.

— Это все политика. — Сипакна пожал плечами. — Мексике доставляет особое удовольствие тот факт, что ей приходится оказывать помощь гражданам США. Если политическая ситуация изменится — тогда, да, деньги, скорее всего, иссякнут. Но пока что люди делают отчисления, и я могу сюда приехать. Есть и другие, кто поступает так же, как я. — Он поднял голову и взглянул в холодные серые глаза. — Неужели за всю свою жизнь ты не встретил ни одного альтруиста? — тихо спросил он.

Пьер отвел взгляд, и лицо его на мгновение окаменело.

— Во всяком случае, я не верю, что ты именно тот, за кого себя выдаешь. Оставь моего сына в покое. — Он резко повернулся и ушел вслед за Дареном.

Сипакна выпил воды, чувствуя каждой клеточкой, как наэлектризовалась атмосфера. Тут к нему подошла Элла и уселась рядом.

— Мы знаем, что ты не кривишь душой. — Она заговорила погромче, чтобы услышали все. — Что касается меня, то я с удовольствием приду к тебе утром, чтобы получить яйцо. И я очень тебе благодарна за то, что ты поддерживаешь такую старуху вроде меня, и продлеваешь мне жизнь. Большинству наплевать. Насчет этого он прав. — Она незаметно подмигнула Сипакне и, стиснув ему плечо, поднялась. — Завтра с утра пораньше мы с Санхой будем у тебя. Верно, Санха?

— Ага, — раздался из тени чересчур оживленный голос Санхи. — Обязательно придем.

Сипакна тоже поднялся из-за стола.

— Вам всем следует прийти утром. На северо-западе отсюда появился новый вирус. Он весьма опасен и движется в этом направлении. Распространяется он птицами, поэтому обязательно сюда доберется. Куриные яйца дадут вам иммунитет. — Он повернулся и направился в обход здания.

Вслед ему прозвучал нестройный хор голосов, и тут он обнаружил, что Элла идет рядом, взяв его за локоть.

— Они все меняют, — тихо произнесла она. — Я имею в виду цветы.

— Спутниковые камеры могут их засечь, сама знаешь. — Он говорил едва слышно, пока они обходили дом, направляясь к Дракону. — Они замеряют световое преломление от листьев и сразу определяют, законные посадки или нет. Это не случайно, Элла. Ты даже не представляешь, насколько одинаково действуют правительство и наркокартели. Или те, или другие обязательно до вас доберутся. — Он покачал головой. — Вам остается только надеяться, что это будет правительство.

— Нас пока никто не обнаружил.

— Но ведь урожай еще не созрел, верно?

— Пьер говорит, мы хорошо изолированы.

Сипакна повернулся к ней.

— На всем пыльном земном шарике сейчас не найдется ни одного места, которое было бы хорошо изолировано. Ты когда-нибудь интересовалась у Пьера, почему он сюда перебрался? Почему он не остался там, откуда прибыл, если так хорошо преуспевал, выращивая запрещенные растения?

Элла ничего не ответила, и он пошел дальше.

— Ты совершаешь ошибку, позволяя призраку управлять твоей жизнью, — прозвучал из темноты голос Эллы, слегка окрашенный печалью.

Сипакна замялся перед дверью, начавшей бесшумно открываться.

— Спокойной ночи, Элла. — Он нырнул в прохладу, слушая, как приветственно закудахтали куры.

Они появились на рассвете, начали стекаться к Дракону по одному и по двое, чтобы выпить пенистой смеси из фруктов и соевого молока и робко поинтересоваться новостями, о которых не спросили вчера вечером. Кое-кто извинялся. Но не многие.

Ни Дарен, ни Пьер не пришли. Сипакна покормил кур, собрал снесенные яйца, радуясь, что напоил Дарена целебным коктейлем накануне. К полудню он успел переделать все дела, и теперь его здесь ничего не задерживало. Прошелся пешком в самое пекло до здания общины и нашел Эллу, которая, сидя в неподвижной духоте, шила рубашку. Попрощался.

— Ступай с Богом, — сказала она. Лицо ее было таким же измученным и сухим, как земля вокруг.

В следующий раз, когда он окажется в этой стороне, никакого поселения здесь не будет. Он осознал это, глядя на столбы пыли по краям поля. Ему даже стало интересно, какие украденные гены попали в эти семечки. Он поискал глазами Дарена и Пьера, но никого не увидел. Потеряв последние силы, он поплелся к Дракону по невыносимой жаре. Пришла пора двигать дальше. Накрутить километры между Драконом и опасным магнитом созревающих семечек.

— У вас гость, — объявил Дракон при его приближении.

Неужели он забыл запереть дверь? Сипакна нахмурился, потому что прежде никогда не совершал подобных ошибок. Хорошо хоть станнер был при нем. Он осторожно открыл дверь, сжимая гладкую рукоять парализующего оружия.

— Элла сказала, что вы уезжаете. — В трейлере стоял Дарен, держа на руках Беллу.

— Да, нужно ехать дальше. — Он забрался в машину, чувствуя, как бурлит неизрасходованный адреналин после ложной тревоги. — Я должен побывать и в других поселках.

Дарен посмотрел на него снизу вверх, слегка нахмурившись, потом повернулся и прошел в отсек для кур, чтобы вернуть Беллу в клеть. Он почесал ей гребешок, улыбнулся ее воркованию и закрыл дверцу.

— Я подумал, что эта вещь, должно быть, ваша, — сказал мальчик и протянул руку.

На ладони Дарена лежал резной нефритовый цилиндрик. Сипакна так и приклеился к нему взглядом. Нефрит, как и прежде, был нанизан на тонкую стальную цепочку. Она еще тогда привязала к обоим концам прочный хлопковый шнурок и продела несколько коралловых бусинок. Сипакна сглотнул. Затряс головой.

— Это твое, — с трудом прохрипел он. — Она хотела, чтобы вещица досталось тебе.

— Я подумал, что она, возможно, та самая подруга, о которой вы рассказывали. — Дарен сомкнул пальцы вокруг украшения. — Я помню, она говорила то же самое, что и вы. Она говорила, что приехала сюда потому, что другие не ехали. Это вы ей подарили?

Сипакна кивнул, крепко зажмурив веки, стараясь унять боль, раздиравшую грудь.

— Ты можешь поехать со мной, — прошептал он. — Ты ее сын. Она рассказывала тебе, что у нее двойное гражданство — США и Мексики? Ты можешь стать гражданином Мексики. Анализ ДНК докажет, что ты ее сын.

— Мне придется попросить разрешения у Пьера. — Взгляд Дарена был не по годам взрослый. — Он ни за что не согласится. Не нравятся ему города, а Мексика не нравится еще больше.

Сипакна заскрежетал зубами, едва сдерживаясь, чтобы не обругать Пьера. «Запри дверь, — говорил он себе. — И поезжай. Дарен все поймет, когда они приедут в следующий городок».

— Что с ней произошло? — спросил он очень тихо.

— Ее застрелил пограничный патруль. — Дарен не отрываясь смотрел на Беллу, которая возилась и квохтала в своей клети. — С вертолета. Они просто пролетали мимо, стреляя койотов. Заодно подстрелили ее и меня.

У нее был чип гражданства. Если бы только они включили свой сканер, то поймали бы сигнал. Он закрыл глаза, стараясь подавить рев, зазвучавший в голове. Какие-то ублюдки пошли вразнос, кто бы стал с ними разбираться? Кому было до этого дело? Когда он открыл глаза, то не увидел Дарена, дверь с тихим шорохом закрывалась за мальчиком.

Да какая, в общем, разница? Он моргнул сухими веками и пошел проверить, зарядилась ли гелиотермическая установка. Зарядилась. Отпустив тормоза, он сделал крутой разворот и взял курс на юг по старому растрескавшемуся асфальту мертвой дороги.

Во второй половине дня, когда пришло время кормить кур, он развернул панели для подзарядки и включил радиостанцию. Он всегда ее включал, предварительно выкладывая перед каждой поездкой кругленькую сумму из личных средств за чип расшифровки. Он хотел знать, кто ведет в этих краях переговоры и о чем.

Пограничный патруль США. Он слушал вполуха, соскребая помет с лотков в утилизатор. Он понимал почти все акронимы, используемые патрульными США в приграничных зонах. «Цветочный город». Это сказал чей-то резкий тонкий голос. Сипакна выпрямился, куриное дерьмо соскользнуло с совка, пока он вслушивался. Очень внимательно.

Палома. Что еще здесь можно назвать «Цветочным городом»? Они собирались напасть. Сипакна уставился на разбросанные по полу серо-белые лепешки помета. Потом неловко присел и смел их в совок. Другого финала и быть не могло. Он это знал. Элла тоже знала. Они сами сделали свой выбор. «Немногие из них хотели закончить свои дни в этом краю, — пробормотал ее голос. Она была чертовски серьезна. — А ведь они строили планы, думали о будущем. Но только не таком».

— Заткнись! — Он вскочил с колен, швырнул лоток об стену. — Зачем ты родила этого ребенка?

Лоток ударился о стену, и помет разлетелся повсюду. Куры запаниковали, раскудахтались, начали биться о сетчатые стенки клеток. Сипакна рухнул на колени и закрыл глаза ладонями, вдавливая их в глазницы с такой силой, что чернота окрасилась в красный цвет.

Цветочный город. Это название еще раз прозвучало по радио, на этот раз тоненько и едва слышно, словно говорил призрак.

Сипакна, шатаясь, поднялся, сделал несколько шагов и свернул солнечные панели. После этого он так резко развернул машину, что куры вновь подняли испуганный гвалт.

Солнце скрылось за горизонтом, исполосовав бурую почву длинными темными тенями, похожими на грозящие пальцы. В последнем отблеске дня Сипакна увидел дым, поднимавшийся вверх черным грибом, как предвестник рока. Он переключил Дракона на инфракрасную навигацию, и на передней панели тут же появилось серо-черное изображение. Он подъехал совсем близко. Снизил скорость, вытер взмокшие ладони о рубашку. Теперь в любую минуту они могли его засечь, так как наверняка включили систему тревоги по периметру. Если бы только им сошло с рук заявление, что он напал на них, они бы в считанные секунды разнесли его в пыль. Он и раньше натыкался здесь на американские правительственные патрули, которые отнюдь не жаловали мексиканское присутствие. Но все его передвижения записывались спутником и были вполне доступны. Мексика с радостью обвинила бы США в расстреле одной из своих благотворительных миссий и наделала бы шума на весь мир. Поэтому ему ничего не грозило. Если, разумеется, соблюдать осторожность. Он снизил скорость Дракона еще больше, хотя ему хотелось нестись во весь опор. Впрочем, он мало что мог сделать.

Сначала он увидел пламя, и экран потемнел, когда программа ночного видения отфильтровывала отблески. Здание общины, что ли? Еще больше языков пламени полыхало на полях подсолнечника.

— Внимание, мексиканское транспортное средство, регистрационный номер Н45УГ9, — прозвучало на испанском с сильным акцентом. — Вы вторгаетесь в запретную зону. Здесь проходит полицейская операция, въезд запрещен.

Сипакна активизировал автоматическую систему ответа:

— Виноват. Дальше не поеду. Запас энергии на исходе. Не сумею продвинуться дальше, пока утром не заряжу батареи.

В ожидании ответа он весь покрылся испариной. В хвосте машины тихо кудахтали куры.

— Не покидайте свое транспортного средства. — Голос не выдавал никаких эмоций. — Любая активность будет расценена как враждебная. Понятно?

— Разумеется.

Сипакна отключил связь. Воздух в Драконе стал густым, как сироп, и, казалось, давил на барабанные перепонки. Возможно, полицейские сейчас следят за ним, желая убедиться, что он не вышел из трейлера. И только и ждут любого предлога. До него донеслось шумное многоголосье отрывистых докладов. Выстрелы. Он взглянул на экран, увидел три вспышки, вырвавшиеся из дома позади горящего здания общины. Нет, они будут смотреть туда. Не на него.

Он поднялся на онемевших ногах, сделал несколько шагов и достал из вещевого отсека защитный жилет и очки ночного видения. Перевел Дракона в режим ожидания. На всякий случай. Если он не реактивирует машину в течение сорока восьми часов, она пошлет в штаб сигнал бедствия. Оттуда приедут, заберут кур и Дракона. Он оглядел тесное, тускло освещенное пространство трейлера, помолился старым богам и дотронулся до нефрита на шее. Потом он открыл дверь одним прикосновением, впустив сухое дыхание пустыни, отдававшее горьким дымом, и выскользнул в темноту.

Сипакна согнулся и, передвигаясь короткими перебежками, как койот, вновь взмолился старым богам, чтобы патруль не обратил на него внимания. Заросли мескитовых деревьев, выжившие со времен существования в этих местах болота, давали ему возможность укрыться от взглядов. Насколько он помнил, болотная старица огибала северную и восточную оконечность старого города. Это давало возможность подобраться поближе к домам на окраине.

Казалось, прошло сто лет, прежде чем он достиг обветшалой лачуги на краю города. Сипакна осторожно скользнул в ее густую тень. На небо вышел месяц, поэтому окружающий ландшафт представал взгляду в контрастных черно-белых и серых тонах. Перестрелка прекратилась. Сипакна перебежал к руинам старого дома, а оттуда на задворки пустого склада, напротив здания общины. Оно теперь было полностью объято огнем, который сквозь очки казался не таким ярким. Когда Сипакна осторожно выглянул из разбитого оконного проема, кругом мелькали фигуры в военном камуфляже. Они согнали толпу с десяток человек в конце улицы, где можно было разглядеть приземистые силуэты двух больших военных вертолетов.

Будущее не обещало этим людям ничего хорошего. Они станут постоянными жителями охраняемого лагеря для переселенцев в каком-нибудь далеком краю. Сипакна дотронулся до линз, и сердце его упало, когда он сфокусировал очки на ватаге людей. Он узнал Санху, но не увидел ни Эллы, ни Дарена, хотя многие лица в этой чумазой толпе он так и не смог разглядеть. Если патруль забрал их, то им уже ничем не поможешь. Сейчас военные прочесывали здания как раз на его стороне улицы. Фигуры в касках пересекли дорогу и направились к дому рядом с его наблюдательным пунктом.

Сипакна выскользнул через черный ход, подобрался к соседней постройке и, наклонившись к разбитой оконной раме, тихо позвал:

— Дарен! Элла! Это Сип. Эй, кто-нибудь!

В ответ — тишина. Он не осмеливался позвать погромче, перешел к следующему дому, напряженно ожидая услышать грубый окрик. Если его тут поймают, то арестуют за вмешательство. Мексиканцы не сразу сумеют добиться освобождения, может пройти очень много времени. И начальство останется им недовольно.

— Элла! — Он торопился, шныряя между куч строительного мусора.

Никого. Патруль, должно быть, тщательно все прочесал. На короткий миг он почувствовал горькое удовольствие от того, что они, по крайней мере, поймали Пьера. Вот кто заслужил свою судьбу.

Пора было возвращаться к Дракону. Поворачиваясь, Сипакна увидел, как двое скользнули в дом, который он только что проверил: один был высокий, а второй — поменьше, ростом с ребенка. Он чуть не задохнулся от всколыхнувшейся в душе надежды. Пригнувшись пониже, Сипакна опрометью бросился вперед, а сам прикидывал, сколько пройдет времени, прежде чем солдаты доберутся до этого строения. Вот и окошко с вывороченной рамой. Едва он его достиг, как хрупкая фигурка перелезла через разломанный подоконник, и даже в черно-белом изображении прибора ночного видения Сипакна узнал светловолосую голову Дарена.

Старые боги услышали его. Он схватил ребенка и сразу зажал ему рот, чтобы тот не вскрикнул.

— Это я. Сип. Тихо, — прошипел он.

В дом, который только что покинул Дарен, полетела вспышка света. Очки отфильтровали яркость. Скорчившись в темноте, не выпуская Дарена из объятий, Сипакна смотрел на фигуру мужчины с поднятыми руками.

— Ладно, сдаюсь. Ваша взяла.

Двое патрульных взяли Пьера на прицел станнеров.

Дарен чуть слышно заныл.

— Не шевелись, — выдохнул ему в ухо Сипакна. Если патрульные не заметили мальчика…

— Это ты привез сюда семечки. — Тот, что был повыше, опустил станнер и вынул из кобуры на боку автоматический пистолет. — У нас есть на тебя оперативные данные.

Оружие? Сипакна впился взглядом в пистолет в руке патрульного, который медленно поднялся, уставившись в окаменевшее лицо Пьера. Дарен рванулся в руках Сипакны, но тот удержал мальчишку, прижав к земле. Станнер, казалось, сам выпрыгнул из кармана в руку Сипакны, и крошечная стрела угодила патрульному прямо в грудь. Защитный жилет не препятствие для заряда станнера. Патрульный дернулся, раскинув руки в стороны, и уродливый пистолет, описав дугу, с грохотом отлетел в сторону. Пьер метнулся к окну, а второй патрульный тем временем выхватил свой пистолет и направил его на Сипакну. Тот выпустил второй парализующий заряд, но в ту же секунду что-то с силой ударило его в плечо и отбросило назад. До него ясно донесся какой-то шум, потом Дарен попытался поставить его на ноги.

— Идем. — Пьер рывком поднял его с земли.

— Сюда. — Сипакна указал на мощный силуэт Дракона, видневшийся вдалеке.

Они побежали. Вся левая сторона тела онемела, но сейчас было не время думать об этом. Дарен и Пьер, не имевшие специальных очков для темноты, бежали за ним след в след. Он провел их через мескитовые заросли, не обращая внимания на больно хлеставшие колючки и моля небеса, чтобы патрульные сначала обследовали дом, прежде чем начали рыскать по пустыне. По спине бежали мурашки от ежесекундного ожидания пули.

Дракон открыл перед ними дверь, и Сипакна, хватая ртом воздух, пропустил отца с сыном вперед. Онемение постепенно уходило, но ему на смену пришла боль, которая разливалась по всему телу.

— Залезайте, быстро. — Он дотронулся до потайной панели, и в полу сразу открылось углубление, размерами и формой напоминавшее гроб. Дракон имел хорошую систему защиты, но дополнительные меры никогда не были лишними. Спрятавшегося там человека не смог бы обнаружить ни один сканер. — Придется вам потесниться. Воздуха хватит.

Они действительно поместились, Пьер крепко прижал к себе Дарена, а тот зарылся лицом ему в плечо. Перед тем, как панель начала закрываться, Пьер взглянул на Сипакну.

— Спасибо.

Панель со щелчком стала на место.

Сипакна сорвал с себя защитный жилет. Кровь пропитала рубашку. Выходит, американцы применяли боевые патроны. Это вызвало в нем приступ гнева, но, к счастью, жилет помешал пуле проникнуть глубоко. Сипакна прижал к ране кровеостанавливающую салфетку, и зажмурился от накатившей волны боли. Тогда он принял стимулирующую таблетку из аптечки. Лекарство помогло мгновенно, он сразу смог держаться прямо. Однако не решился снять окровавленную рубашку, а просто натянул через голову другую, посвободнее.

— Гость, — объявил Дракон. — Служба безопасности США. Удостоверение подтверждено.

— Открывай. — Сипакна прислонился боком к панели управления, не выпуская из поля зрения экраны, которые все еще показывали город. Здание общины давно превратилось в груду тлеющих угольков, мимо которой мелькали тени. — Входите, — произнес он по-английски, тщательно копируя американский акцент. — Ну и ночка у вас выдалась. — Он отошел в сторону, когда двое патрульных в форме ворвались в Дракон. Третий тем временем настороженно наблюдал, оставшись в дверях. Все трое были вооружены станнерами. Не пистолетами. Так что, может быть, они ничего не успели заметить.

— Что вы затеяли? — Начальник патруля, женщина, холодно уставилась на него сквозь прозрачный щиток шлема. — Покидали пределы трейлера? Впускали к себе кого-нибудь?

Боги все-таки его услышали. Возможно.

— Господи, нет, конечно. — Он изумленно поднял брови. — Я не сумасшедший. До сих пор не верю, что Палома занялась выращиванием наркотика. — Ему не пришлось изображать горечь. — Поэтому вы и сжигаете поля, верно? Здесь живут хорошие люди. Никогда не думал, что они пойдут на такое.

Наверное, она услышала искренность в его словах — как бы там ни было, начальник патруля слегка смягчилась.

— Не возражаете, если мы тут немного осмотримся? — Это прозвучало, скорее, как утверждение, а не вопрос, и он пожал плечами, едва не поморщившись от боли, несмотря на принятое лекарство.

— Пожалуйста. Только не пугайте кур, договорились?

Патрульные, что вошли внутрь Дракона, произвели обыск тщательно и быстро. Они проверили, что у него записано на бортовом видео, и Сипакна мысленно поблагодарил старых богов, что, выходя из машины, не активизировал его. Иначе дело приняло бы совсем плохой оборот, можно не сомневаться.

— Проблема с аккумулятором? Помощь нужна? — спросила женщина с бесстрастным лицом, лейтенант, как он успел заметить по знакам отличия.

Сипакна покачал головой.

— У меня все в порядке, если не совершать ночных переездов. Для систем жизнеобеспечения энергии аккумуляторов достаточно.

— На вашем месте я бы убралась отсюда с восходом солнца. — Она подала сигнал своей команде. — Там, где появляются запрещенные всходы, облавы не заставляют себя долго ждать. Вы не захотите иметь к ним отношение.

— Совершенно верно, мэм. — Он покорно кивнул. — Так и поступлю.

Он не шелохнулся, пока они уходили, и потом прождал еще полчаса, желая удостовериться, что они не вернутся. Они не вернулись. Видимо, поверили ему. И не заметили дикой пробежки по мескитовым зарослям. Он настроил систему охраны по периметру и открыл потайную панель. Первым с трудом вылез Дарен, такой бледный, что веснушки на его лице казались крошками меди.

Ее веснушки.

Сипакна поспешил присесть. Действие лекарства заканчивалось, он чувствовал это. Стены накренились, потом выпрямились.

— Тот парень подстрелил вас. — Глаза Дарена стали совсем черными, как сплошной зрачок. — Вы умрете?

— Есть аптечка? — В поле зрения вплыло лицо Пьера. — Быстро говорите, где.

— В шкафу слева от панели управления, — слова давались ему с трудом.

Видя, что Дарен приклеился взглядом к его плечу, Сипакна тоже посмотрел туда. Красное пятно разливалось по светлой льняной рубахе, которую он надел. Вот тебе и кровоостанавливающая повязка. Пуля, наверное, прошла глубже, чем он думал, или задела артерию. Хорошо хоть патрульные не задержались дольше.

Подошел Пьер с аптечкой. Сипакна начал снимать рубаху через голову, но боль пронзила как молния, окрасив все в белый цвет. Он увидел бледно-зеленый свод потолка, подумал: «Я теряю…»

Очнулся он в своей кровати, с трудом пытаясь вспомнить, куда он едет и что он выпил накануне, отчего так зверски болит голова. Заморгал, когда увидел чье-то лицо. Дарен. Он рывком сел, голова раскалывалась.

— Вы отключились. — Глаза Дарена больше не были залиты тьмой. — Пьер вынул пулю у вас из плеча, пока вы лежали без сознания. Вы потеряли много крови, но он сказал, что жить будете.

— Где Пьер? — Сипакна сбросил ноги с кровати, стараясь побороть головокружение. — Сколько я тут провалялся?

— Не очень долго. — Дарен отошел в сторону. — С курами все в порядке. Я приглядел.

— Спасибо. — Сипакна поднялся, держась за стену. Быстро проверил панель управления и убедился, что Пьер там ничего не тронул. Снаружи было светло. Раннее утро. Он перевел камеру видеонаблюдения в режим сканирования. Камера показала отсутствие вертолетов. Ночной рейд завершился. Сипакна наблюдал за меняющимися картинками ландшафта на экране: почерневшие поля, искореженные трубы и гора тлеющих угольков — вот и все, что осталось от общинного центра. Огонь распространился от старого магазина и на пару разрушенных домов неподалеку. Тут Сипакна засек какое-то движение. Пьер. Копает. Он выключил камеру. Дарен вернулся к курам. — Побудь здесь, ладно? Я боюсь оставлять их одних.

— Хорошо, — ответил мальчик так, словно от него осталась одна скорлупка, как от выпитого яйца.

Сипакна шагнул в раскаленный воздух, в голове отдавался каждый шаг, пока он пересекал высушенную землю, направляясь к останкам Паломы. На горячем утреннем ветру трепыхалась красная бандана, зацепившаяся за мескитовую ветку. Он увидел женскую сандалетку посреди пыльного асфальта главной улицы, выцветший красный рюкзак. Поднял его, заглянул внутрь. Пусто. Отшвырнув рюкзак в сторону, перешел улицу и свернул на север, где приборы засекли Пьера.

Тот как раз заканчивал рыть вторую могилу. Возле одной лежал мужчина. Кровь, пропитавшая одежду на груди, казалась черной. Сипакна узнал всклокоченную рыжую бороду и редеющую шевелюру, хотя имени мужчины не вспомнил. Тот не потреблял особых яиц, довольствовался теми, что помогали от любой новой заразы, приходящей извне. Пьер вылез из мелкой ямы.

— Тебе еще рано разгуливать. — Он смахнул с глаз пряди грязных волос.

Не говоря ни слова, Сипакна обхватил щиколотки трупа. Пьер, пожав плечами, взялся за плечи. Тело было негнущимся, словно холодная пластмасса, несмотря на утреннюю жару. Они молча подняли его и опустили в свежевырытую могилу. От койотов она, скорее всего, не спасет, подумал Сипакна. Но они хотя бы не сразу доберутся до него. Он выпрямился и перешел ко второй могиле.

Элла. Лицо печальное, глаза закрыты. Он не увидел крови и решил, что с ней просто случился сердечный приступ. Она не выдержала, когда все, что она старалась сохранить, запылало огнем.

— Дарен видел, как она умерла? — тихо спросил он и скорее почувствовал, чем увидел, что Пьер поморщился.

— Не знаю. Не думаю. — Он вонзил лопату в кучу грязи с камнями и, набрав полную, швырнул в яму.

Сипакна нашел правильные слова под ритмичный хруст лопаты. Сначала он произнес католическую молитву, как хотела бы его мать, затем помолился старым богам, после чего произнес краткую молитву новым богам, в распоряжении которых не было даже своего языка, а лишь пыль и жажда, приливы и отливы мировой политики, сметавшей людей с шахматной доски жизни как пешек.

— Ты мог бы позволить им пристрелить меня. — Пьер перебросил последнюю лопату грязи на могилу Эллы. — Почему же не сделал этого?

Сипакна устремил взгляд на суровое голубое небо.

— Дарен. — Там в вышине зависли три крошечные черные точки. Стервятники. Их привлекла смерть. — Давай заключим сделку. Я переведу на твое имя некоторую сумму, чтобы ты мог начать торговлю в этих краях. Запрещенные растения оставишь раз и навсегда. Дарена я увезу с собой и добьюсь для него мексиканского гражданства. Он может рассчитывать на будущее получше, чем у тебя.

— Не сумеешь, — с горечью произнес Пьер. — Я пытался. Несмотря на то, что у его матери двойное гражданство, они не принимают детей, рожденных здесь. Очереди на переселение в Мексику ждать пятнадцать лет. — Он приклеился взглядом к могильному холмику Эллы. — Она так разозлилась, когда забеременела. Кажется, имплант подвел. Она хотела вернуться в город и принять меры, но… я получил ранение. Вот она здесь и застряла. — Он помолчал немного. — А потом было слишком поздно, Дарен родился, а США закрыли границу. Официально мы здесь потому, что сами захотели этого. — Он скривил губы.

— А зачем ты сюда приехал?

Пьер поднял на него взгляд. Заморгал.

— Мои родители из этих краев. Видимо, не могли ужиться в цивилизации. — Он пожал плечами. — Я поехал в город, получил работу. В то время людей через границу свободно пропускали туда и обратно. В городе мне не понравилось — столько народу, столько ограничений. Поэтому я вернулся сюда. — Он невесело хохотнул. — Занялся торговлей. На меня напала банда грабителей. Вот тогда… я заработал ранение. Серьезное ранение. Прости. — Он отвернулся. — Как бы я хотел, чтобы ты добился для него гражданства. Он ведь не выбирал себе такой судьбы.

— Я добьюсь. — Сипакна понял, что Пьер замер, хотя тот не обернулся. — Она… была моей женой. Мы поженились в Оахаке. — Как же трудно было произнести эти слова. — Она автоматически получила двойное гражданство. В Мексике требуется только ДНК матери для подтверждения гражданства. Мы прагматики, — с горечью добавил он.

Какое-то время Пьер молчал. Наконец он обернулся, лицо его было безжизненным, как окружающий ландшафт.

— Твоя взяла. — Он устремил взгляд мимо Сипакны на Дракона. — Ты мне не нравишься, сам знаешь. Но я думаю… ты станешь хорошим отцом Дарену. Лучшим, чем был я. — Он посмотрел на грязное стальное лезвие лопаты. — Договорились. Сделка заключена. Я продам тебе своего ребенка. Потому что это хорошая сделка для него. — Он прошел мимо Сипакны к трейлеру, отшвырнув лопату в узкую тень от полуразрушенного дома. Она упала, наделав шума и звона, словно горный раскат грома.

Сипакна медленно поплелся за ним по безветренной жаре, чувствуя боль в плече. Айлина разозлится как черт, ни за что не поверит, что Дарен не его сын. «Надо же, какая ирония», — подумал он, криво усмехнувшись. Старые боги спутали время и жизни, связав их затейливым узлом, так что каждую секунду, завернув за угол, ты можешь встретить самого себя. Когда Дракон открыл дверь, выдохнув прохладный воздух, до Сипакны донесся голос Пьера из отсека для кур. Тот говорил что-то тихо и напористо под дружное кудахтанье несушек. Ему отвечал Дарен, взволнованно и радостно.

Сипакна прошел к панели управления, чтобы подготовить Дракона к переезду. Когда они въедут в обслуживаемую зону, он тотчас переведет свои сбережения на карточку Пьера. Все нужное Пьер приобретет в Пиме. Там никого не заботило, откуда ты — из пустыни или нет.

Айлина еще больше разозлится. Но он хороший партнер по покеру, и она его не бросит. Дарен ей наверняка понравится. Как только она справится с ревностью. Айлина всегда хотела ребенка, просто ей никогда не хватало времени, чтобы завести его.

Интересно, а хотела ли она связаться с ним, рассказать про Дарена, привезти мальчика в Мексику? Наверняка она знала, что он все воспринял бы как надо.

Наверняка. Он вздохнул и свернул солнечные крылья.

Возможно, он еще не раз приедет сюда. Если Дарен захочет. Возможно, ее призрак отыщет их, когда они будут курсировать по местам, которые она любила. И тогда он сможет расспросить ее обо всем.

Ханну Райаниеми {16}

ГОЛОС ХОЗЯИНА

(Пер. Ольги Ратниковой)

Перед концертом мы похищаем голову хозяина.

Некрополь представляет собой темный лес бетонных грибов в синей антарктической ночи. Мы сидим во вспомогательном пузыре с полупрозрачными стенками, примостившемся у отвесной южной стены нунатака, ледяной долины.

Кот умывается розовым язычком. От него смердит бесконечной уверенностью в себе.

— Готовься, — говорю я ему. — У нас нет впереди целой ночи.

Он бросает на меня слегка обиженный взгляд и натягивает свою броню. Ткань из квантовых точек облегает его полосатое тело, словно живое масло. Он едва слышно мурлычет и проверяет алмазные когти на выходе породы. От этого звука у меня болят зубы, и в животе у меня просыпаются бабочки с острыми, как бритвы, крыльями. Я смотрю на яркий, непроницаемый брандмауэр, окружающий город мертвых. Он переливается перед моими сверхчувствительными глазами, словно северное сияние.

Я решаю, что настала пора попросить Большого Пса залаять. Лазер, встроенный в мой шлем, направляет в темно-синее небо луч света, словно молитву, продолжающуюся наносекунду; этого достаточно для того, чтобы доставить квантовый бит информации туда, в Дикие Просторы. Затем мы ждем. Мой хвост бьет по земле, из горла вырывается низкое рычание.

Точно по расписанию начинается дождь из красных фрактальных кодов. Мое усовершенствованное зрение изменяет мне; я не в состоянии обработать плотный поток информации, обрушивающийся на стену кладбища, подобно тропическому ливню. Северное сияние мерцает и исчезает.

— Пошли! — кричу я коту, меня распирает дикая радость, радость погони за Маленьким Животным, которую я когда-то испытывал во сне. — Пошли, немедленно!

Кот прыгает в пустоту. Крылья доспехов раскрываются, ловят ледяной ветер, и Кот летит по воздуху, словно ухмыляющийся китайский воздушный змей.

Сейчас мне трудно припомнить, с чего все начиналось. Тогда не было слов, только звуки и запахи: запах металла и морской воды, равномерные удары волн о понтоны. И тогда в мире было три совершенных вещи: моя миска, мяч и твердая рука Хозяина на моем загривке.

Теперь я знаю, что Место было старой установкой для бурения нефтяных скважин, которую купил Хозяин. Когда мы приехали, там отвратительно пахло нефтью и едкими химикалиями. Но там было где спрятаться, нашлось множество потайных уголков и щелей. Там была площадка для посадки вертолета, где Хозяин бросал мне мяч. Он часто падал в море, но роботы Хозяина, небольшие металлические стрекозы, всегда приносили его обратно.

Хозяин был богом. Когда он сердился, голос его хлестал, словно невидимый кнут. Его запах был божественным запахом, наполнявшим мой мир.

Пока он работал, я лаял на чаек или гонялся за Котом. Несколько раз мы поцапались, и у меня на носу до сих пор красуется бледный шрам. Но затем мы пришли к соглашению. Темные уголки платформы принадлежали Коту, а я хозяйничал на палубе и в небе: мы были подобны Аиду и Аполлону в мире нашего Хозяина.

Но по вечерам, когда Хозяин смотрел старые фильмы или слушал пластинки на своем трескучем граммофоне, мы вместе лежали у его ног. Иногда от Хозяина исходил запах одиночества, и он позволял мне ночевать рядом с собой в своей тесной комнатке; я сворачивался и спал в тепле, среди божественного запаха.

Это был крошечный мир, но другого мы не знали.

Хозяин большую часть времени проводил за работой, пальцы его танцевали над клавиатурой, спроецированной на письменный стол из красного дерева. И каждый вечер он уходил в Комнату, единственное место на платформе, куда мне не позволялось входить.

Именно тогда мне начали сниться сны о Маленьком Животном. Даже сейчас я помню его запах, загадочный и манящий: запах припрятанной косточки и бегущего кролика, перед которым невозможно устоять.

В моих снах я преследовал его вдоль песчаного пляжа, я бежал по пахучей цепочке крошечных следов, по извилистым тропинкам, затем углублялся в высокую траву. Я никогда не терял его из виду больше чем на секунду, но оно всегда представляло собой лишь мелькающий клочок белого меха на краю поля зрения.

Однажды оно заговорило со мной.

— Пойдем, — сказало оно. — Пойдем со мной, ты будешь учиться.

Остров Маленького Животного был полон затерянных уголков. Пещеры-лабиринты, линии, нарисованные на песке, которые превращались в слова, когда я смотрел на них, запахи, которые пели мне песни из граммофона Хозяина. Оно учило меня, и я приобретал знания; с каждым разом я просыпался все более просветленным. И когда я замечал, что Кот с какой-то новой осведомленностью смотрит на роботов-пауков, я понимал, что он тоже по ночам отправляется в некое место.

Я начал понимать слова Хозяина. Звуки, которые прежде означали лишь радость или недовольство, превратились в слова моего бога. Он замечал это, улыбался и взъерошивал мою шерсть. Вскоре он начал больше говорить с нами, со мной и Котом, в те долгие вечера, когда море за окнами было черным, как нефть, и от ударов волн вся платформа гудела, словно колокол. Голос его был темным, как колодец, глубоким и мягким. Он говорил о своем доме, об острове среди бескрайнего моря. Я чувствовал запах горечи, и тогда я в первый раз понял, что за словами всегда скрываются другие, невысказанные слова.

Кот мастерски ловит восходящий поток воздуха: долю секунды он парит, затем вцепляется когтями в стену башни. Его когти усыпили бдительность «умного» бетона; код заставил здание думать, что на стену села птица, или ветер швырнул туда осколок льда.

Кот шипит и плюется. Нанороботы-разрушители, содержащиеся у него в желудке, прилипают к стене и начинают проедать в ней круглую дыру. Ожидание ужасно. Кот напрягает экзомускулы своих доспехов и терпеливо висит на стене. В конце концов, в стене образуется нечто вроде пасти с зазубренными краями, и он скользит внутрь. Сердце мое колотится, как бешеное, когда я переключаюсь с усовершенствованного зрения на камеры, встроенные в радужные оболочки Кота. Он движется по вентиляционной шахте словно молния, словно акробат, резкими, неправдоподобно быстрыми скачками, организм его работает с лихорадочной скоростью. Хвост мой снова подергивается. «Мы идем, Хозяин, — думаю я. — Мы идем».

В тот день, когда появился ложный хозяин, я потерял свой мяч.

Я искал его везде. Я весь день провел, обнюхивая бесчисленные уголки платформы, даже отважился сунуться под палубу, в темные коридоры кошачьего царства, но нигде не нашел его. В конце концов, я проголодался и вернулся в каюту. И там было два хозяина. Четыре руки гладили мою шкуру. Два бога, истинный и ложный.

Я залаял. Я не знал, что мне делать. Кот взглянул на меня со смесью жалости и презрения и потерся об их ноги.

— Успокойся, — сказал один из хозяев. — Спокойно. Теперь нас будет четверо.

В конце концов, я начал различать их: к тому времени Маленькое Животное научило меня заглядывать дальше запахов и внешности. Тот хозяин, которого я помнил, был человеком средних лет, крепкого сложения, с седеющими волосами. Новый хозяин оказался молодым, почти мальчишкой, гораздо худее, с лицом херувима и кожей цвета красного дерева. Хозяин пытался уговорить меня играть с пришельцем, но я не хотел. Его запах был слишком знакомым, но все остальное — бесконечно чужим. Про себя я называл его ложным хозяином.

Двое хозяев работали вместе, гуляли вместе и много разговаривали между собой, употребляя непонятные мне слова. Меня охватила ревность. Однажды я даже укусил ложного хозяина. В наказание меня оставили на ночь на палубе, хотя был шторм, а я боялся грома. Кот, напротив, казалось, обожал ложного хозяина, и я ненавидел его за это.

Я помню первую ночь, когда двое хозяев поссорились.

— Зачем ты это сделал? — спросил ложный хозяин.

— Ты знаешь, — сказал хозяин. — Ты помнишь. — Тон его был мрачен. — Потому что кто-то должен был показать им, что мы принадлежим сами себе.

— Значит, я принадлежу тебе? — возмутился ложный хозяин. — Вот как ты считаешь?

— Разумеется, нет, — ответил хозяин. — Почему ты так говоришь?

— Но любой может утверждать это. Ты взял генетический алгоритм и приказал ему сделать десять тысяч подобных тебе, со случайными вариациями, выбрать тех, кто будет напоминать твоего идеального сына, такого, которого ты сможешь любить. Ты эксплуатировал машину, пока мощность ее не иссякла. Затем выбрал меня. Ты знаешь, что это незаконно. И тому есть причина.

— Множественные так не думают. А кроме того, это место принадлежит мне. Я устанавливаю здесь законы.

— Ты слишком долго общался с множественными. Они больше не люди.

— Ты говоришь точь-в-точь как пиар-робот «Век-Тека».

— Я говорю, как ты. Я озвучиваю твои сомнения. Ты уверен в том, что поступил правильно? Я не Пиноккио, а ты не Джепетто.

Хозяин долго молчал.

— А если ты не прав? — наконец, проговорил он. — Может быть, мы нуждаемся в Джепетто. Никто больше не создает нового, уже не говоря об оживающих деревянных куклах. Когда я был молод, мы все думали, что грядет нечто замечательное. Алмазные дети в небе, ангелы из машин. Чудеса. Но мы бросили все это как раз перед тем, как появилась Голубая Фея.[62]

— Я не твое чудо.

— Нет, ты именно мое чудо.

— Тебе следовало хотя бы сделать себе женщину, — режущим, словно бритва, голосом, произнес ложный хозяин. — Возможно, она не обманула бы твоих ожиданий.

Я не слышал удара, я почувствовал его. Ложный хозяин вскрикнул, выбежал из каюты и чуть не упал, споткнувшись об меня. Хозяин смотрел, как он уходит. Губы его пошевелились, но я не расслышал слов. Я хотел утешить его и издал негромкий звук, но он даже не взглянул на меня, вернулся в каюту и запер дверь. Я начал царапаться в дверь, но он не открыл, и я, поднявшись на палубу, продолжил поиски мяча.

Наконец Кот находит камеру Хозяина.

Она полна голов. Они плавают в воздухе, лишенные тел, заключенные в алмазные цилиндры. Башня выполняет команду, которую мы посылаем в ее накачанную наркотиками нервную систему, и один из столбов начинает мерцать. «Хозяин, Хозяин», — безмолвно зову его я, рассматривая холодное голубое лицо за алмазной стенкой. И в то же время я понимаю, что это не Хозяин — еще не Хозяин.

Кот вытягивает вперед протез. «Умная» поверхность лопается, словно мыльный пузырь. «Осторожнее, теперь осторожнее», — говорю я. Кот сердито шипит, но подчиняется; он обрызгивает голову наноконсервантами и осторожно помещает ее в свой рюкзак, наполненный гелем.

Некрополь, в конце концов, начинает просыпаться; ущерб, нанесенный небесным хакером, почти устранен. Кот находит путь отступления и снова переходит на ускоренный бег. Я чувствую его учащенное сердцебиение с помощью нашей сенсорной связи.

Пора гасить свет. Мои роговицы поляризуются и приобретают черный цвет, подобно солнцезащитным очкам. Я поднимаю гауссову пушку, поражаясь нежности и ловкости русских трансплантатов рук. Я нажимаю на курок. Пушка едва заметно вздрагивает, и в небо устремляется луч света. Ядерный заряд невелик, меньше десяти тонн, это даже не обычная плутониевая боеголовка, а гафниевая микробомба. Но ее достаточно, чтобы на мгновение зажечь над городом-мавзолеем солнце, достаточно, чтобы породить сфокусированный поток частиц, который на мгновение делает его таким же мертвым, как и его обитатели.

Свет — белое облако, почти осязаемое в своей мощности, крепость выглядит так, словно сделана из блестящей слоновой кости. Белый шум шипит у меня в ушах, как рассерженный Кот.

Запахи для меня были не просто ощущениями, это была моя реальность. Теперь я знаю, что это почти правда: запахи порождаются молекулами, являются частью того, что их испускает.

От ложного хозяина исходил неправильный запах. Сначала это смущало меня: запах был почти божественным, но не совсем; это был запах падшего божества.

И, в конце концов, он действительно пал.

Когда это случилось, я спал на диване Хозяина. Я проснулся от шарканья босых ног по ковру и тяжелого дыхания, меня вырвали из сна, в котором Маленькое Животное пыталось научить меня таблице умножения.

Ложный хозяин взглянул на меня.

— Хороший мальчик, — сказал он. — Ш-ш-ш.

Я хотел было залаять, но запах бога оказался слишком силен. И я просто забил хвостом, медленно, неуверенно. Ложный хозяин сел на диван рядом со мной и рассеянно почесал у меня за ухом.

— Я помню тебя, — сказал он. — Я знаю, зачем он тебя сделал. Живое напоминание о детстве. — Он улыбнулся, и запах его стал более дружелюбным, чем когда-либо прежде. — Я понимаю, что ты чувствуешь.

Затем он вздохнул, поднялся и отправился в Комнату. Тогда я понял, что он собирается сделать что-то плохое, и залаял изо всех сил. Хозяин проснулся, и, когда ложный хозяин вернулся, он ждал его.

— Что ты сделал? — спросил он, и лицо его было белым, как простыня.

Ложный хозяин вызывающе взглянул на него.

— То же, что и ты. Преступник — ты, а не я. Так почему я должен страдать? Я не принадлежу тебе.

— Я мог бы убить тебя, — сказал хозяин, и, чувствуя его гнев, я заскулил от страха. — Я мог бы сказать им, что я — это ты. Они мне поверят.

— Да, — сказал ложный хозяин. — Но ты не сделаешь этого.

Хозяин вздохнул.

— Нет, — произнес он. — Не сделаю.

Я лечу на стрекозе над криобашней. Я вижу на крыше Кота и скулю от облегчения. Самолет приземляется легко. Пилот из меня неважный, но за меня самолетом управляет демон, пиратская копия автопилота реактивного самолета двадцать первого века. Кот забирается в кабину, мы пулей летим в стратосферу со скоростью, в пять раз превышающей скорость звука, и ветер овевает облицовку из квантовых точек.

— Хорошая работа, — говорю я Коту и машу хвостом. Он смотрит на меня раскосыми желтыми глазами и сворачивается клубком в своей гелевой постели для путешествия с ускорением. Я смотрю на контейнер, лежащий рядом с ним. Что это — запах бога или просто мое воображение?

В любом случае, этого достаточно, чтобы я смог свернуться и уснуть крепким спокойным собачьим сном, и, пока мы скользим вниз по крутому склону баллистической орбиты, мне впервые за несколько лет снова снится мяч и Маленькое Животное.

Они пришли с неба перед рассветом. Хозяин поднялся на палубу в новом костюме. На руках он держал Кота, который негромко мурлыкал. За ним следовал ложный хозяин, сложив руки за спиной.

Там было три машины, три скарабея с черными панцирями, множеством ног и прозрачными крыльями. Они летели низко, оставляя за собой хвосты из белой пены. Когда они приземлились на палубе, шум их крыльев оглушил меня.

Та, что летела посередине, изрыгнула облако тумана, замерцавшего в сумерках; затем туман превратился в какой-то водоворот и обернулся чернокожей женщиной без запаха. К тому времени я уяснил, что вещь без запаха может быть опасной, и я лаял на нее, пока хозяин не приказал мне замолчать.

— Мистер Такеши, — начала она. — Вы знаете, зачем мы здесь.

Хозяин кивнул.

— Вы не отрицаете свою вину?

— Отрицаю, — возразил хозяин. — Эта платформа представляет собой суверенное государство, на котором действуют мои законы. Автогенез здесь не является преступлением.

— Эта платформа была суверенным государством, — сказала женщина. — Теперь она принадлежит «Век-Тек». Правосудие действует быстро, мистер Такеши. Наши роботы-юристы признали недействительной вашу конституцию через десять секунд после того, как мистер Такеши, — она кивнула на ложного хозяина, — рассказал нам о своем положении. После этого у нас не осталось выбора. Квантовый судья из Всемирной организации по охране интеллектуальной собственности, с которым мы проконсультировались, приговорил вас к заключению в зоне замедленного существования на сто четырнадцать лет, и как сторона-истец мы получили право привести приговор в исполнение. У вас есть, что сказать, прежде чем мы приступим?

Хозяин взглянул на ложного хозяина, и лицо его исказилось, как восковая маска. Затем он осторожно опустил Кота на палубу и почесал меня за ухом.

— Позаботься о них, — велел он ложному хозяину. — Я готов.

Средний жук сделал движение — слишком быстрое, я даже не заметил его. На миг пальцы хозяина стиснули мою шею, словно зубы матери, затем отпустили меня. Что-то горячее забрызгало мою шкуру, и в воздухе разнесся зловещий, тяжелый запах крови.

Затем он упал. Я увидел его голову, заключенную в плавающий в воздухе мыльный пузырь, затем ее проглотил один из жуков. Другой открыл свое брюхо, и ложный хозяин влез внутрь. Затем они исчезли, а мы с Котом остались вдвоем на залитой кровью палубе.

Кот будит меня, когда мы стыкуемся с «Маркизом Карабасом». Дирижабль глотает нашу «стрекозу», словно кит. Он похож на хрустальную сигару, и его сапфировый хребет из нановолокна слабо светится синим светом. Быстрый Город — это небо, полное неоновых звезд, лежащее в шести километрах под нами, прикрепленное к воздушному кораблю канатами лифтов. Я вижу, как далеко внизу по канатам карабкаются лифты-пауки, и вздыхаю с облегчением. Гости еще прибывают, и мы не слишком опоздали. Я держу персональный брандмауэр крепко закрытым, я знаю, что за ним меня ожидает лавина информации.

Мы бегом несемся прямо в лабораторию. Я готовлю сканер, пока кот очень, очень медленно извлекает из контейнера голову хозяина. Фрактальный куст сканера возникает из своего гнезда, ощетинившись молекулярными пальцами-разборщиками. Я вынужден отвернуться, когда он начинает поедать лицо хозяина. Я сдаюсь и бегу в виртуальную реальность, чтобы сделать то, что у меня получается лучше всего.

Через полчаса мы готовы. Нанофабрика выплевывает черные пластиковые диски, а летающие роботы воздушного судна уносят их в концертный зал. Металлические бабочки снова оживают у меня в животе, и мы идем в гримерную. Сержант уже там, он ждет нас; судя по количеству окурков на полу, он ждет уже давно. От отвратительного запаха я морщу нос.

— Вы опоздали, — говорит наш менеджер. — Надеюсь, вы знаете, что за чертовщину вы затеваете. На шоу собралось больше шишек, чем на дне рождения Туринского клона.

— Здорово, — говорю я и позволяю Анетте обрызгать себя косметическим туманом. Он щекочется, я чихаю и бросаю на Кота завистливый взгляд: как всегда, он чувствует себя совершенно уверенно в компании собственного консультанта по имиджу. — Мы популярнее Иисуса.

Они торопливо надевают на нас смокинги, сшитые последним портным-человеком на Сэвил-Роу.

— Прекрасная кожа, — говорит Анетта. — Цвета красного дерева с пурпурным оттенком. — Она говорит что-то еще, но я не слышу. В голове у меня уже звучит музыка. Голос Хозяина.

Меня спас Кот.

Не знаю, сделал ли он это намеренно или нет: даже сейчас я с трудом его понимаю. Он зашипел на меня, выгнув спину. Затем прыгнул и расцарапал мне нос; больно было так, словно мне положили на морду раскаленный уголь. Это привело в меня в бешенство, несмотря на мою слабость. Я яростно залаял и принялся гоняться за Котом по палубе. В конце концов, я рухнул, изможденный, и понял, что голоден. Автокухня внизу, в каюте Хозяина, еще работала, и я знал, как просить еду. Но когда я вернулся наверх, тело Хозяина исчезло: роботы-уборщики сбросили его в море. Только тогда я понял, что он никогда не вернется.

В ту ночь я одиноко свернулся в его кровати; сохранившийся там запах бога был единственным, что у меня осталось. И еще Маленькое Животное.

Оно пришло ко мне в ту ночь на воображаемом берегу моря, но на сей раз я не преследовал его. Оно сидело на песке, смотрело на меня своими маленькими красными глазами и ждало.

— Зачем? — спросил я. — Почему они забрали Хозяина?

— Ты этого не поймешь, — ответило оно. — Еще не время.

— Я хочу понять. Я хочу знать.

— Ну хорошо, — сказало оно. — Все, что ты делаешь, помнишь, думаешь, осязаешь — абсолютно все — оставляет следы, словно отпечатки ног на песке. Их можно прочесть. Представь, что ты преследуешь другую собаку: ты знаешь, где она ела, мочилась и так далее. Люди могут делать то же самое с мысленными следами. Они могут записывать их и создавать в некоей машине копии личности, подобные людям без запаха на экране, на которых смотрел твой Хозяин. Но только собака на экране будет думать, что она — это ты.

— Несмотря на то, что у нее нет запаха? — спросил я, ошеломленный.

— Она думает, что запах есть. И если ты в этом разбираешься, ты можешь дать ей новое тело. Ты можешь умереть, и копия будет такой точной, что никто не заметит разницы. Люди делают это уже давно. Твой хозяин был одним из первых, он освоил эту технологию много лет назад. Далеко отсюда живет множество людей с искусственными телами, людей, которые не умирают, с большими телами и маленькими телами, это зависит от того, сколько они могут заплатить. Людей, которые умерли и вернулись обратно.

Я попытался понять; без запахов это оказалось нелегко. Но его слова пробудили во мне безумную надежду.

— Это значит, что Хозяин вернется? — спросил я, тяжело дыша.

— Нет. Твой Хозяин нарушил человеческий закон. Когда люди обнаружили, что сознание оставляет отпечатки, они начали делать свои копии. Некоторые наделали множество, столько, сколько песчинок на морском берегу. Это вызвало хаос. Каждая машина, каждое устройство на Земле заключало в себе мозги обезумевших умерших. Множественные — так называли их люди, и боялись их. И у них были на это причины. Представь, что в твоем Месте живет тысяча собак, но есть только один мяч.

При этой мысли я зашевелил ушами.

— То же самое чувствовали и люди, — сказало Маленькое Животное. — И поэтому они создали закон: одна копия на одну личность. Люди — «Век-Тек» — которые придумали, как делать копии, отмечали личности водяными знаками, то есть устройствами охраны прав, которые, как предполагалось, предотвратят копирование. Но некоторые люди — среди них твой Хозяин — обнаружили, как стирать эти водяные знаки.

— Ложный хозяин, — тихо произнес я.

— Да, — сказало Маленькое Животное. — Он не захотел быть незаконной копией. Он выдал твоего Хозяина.

— Я хочу вернуть хозяина, — проскулил я, и в груди у меня, словно птицы в клетке, бились гнев и тоска.

— Кот тоже этого хочет, — мягко произнесло Маленькое Животное. И только тогда я заметил там Кота — он сидел рядом со мной на песке, и глаза его сверкали на солнце. Он взглянул на меня и испустил короткое примирительное мяуканье.

После этого Маленькое Животное приходило к нам каждую ночь и учило нас.

Музыка была моим любимым предметом. Маленькое Животное показало мне, как можно преобразовывать музыку в запахи и находить в ней смысл, словно следы огромных незнакомых животных. Я изучал старые записи Хозяина и обширные библиотеки его виртуального письменного стола, научился аранжировать мелодии в запахи, которые мне нравились.

Не помню, у кого из нас возник план спасения хозяина. Может быть, у Кота: я мог разговаривать с ним нормально только на острове из снов, и я видел его мысли, словно узоры на песке. А может быть, это придумало Маленькое Животное, а возможно, и я. Мы говорили об этом столько ночей, что я уже не помню. Но все началось именно там, на острове: именно там мы превратились в стрелы, направленные в некую цель.

Наконец, мы были готовы отправляться в путь. Роботы и нанофабрика Хозяина создали для нас планер, белокрылую птицу.

В моем последнем сне Маленькое Животное попрощалось со мной. Когда я рассказал ему о наших планах, оно промурлыкало что-то про себя.

— Вспоминай обо мне в своих снах, — сказало оно.

— Значит, ты не идешь с нами? — расстроился я.

— Мое место здесь, — ответило оно. — И теперь моя очередь спать и видеть сны.

— Кто ты?

— Не все множественные исчезли. Некоторые из них сбежали в космос, создали там новые миры. И там идет война, даже сейчас. Возможно, когда-нибудь ты присоединишься к нам там, где живут большие собаки.

Оно рассмеялось.

— Вспомним старые добрые времена? — Оно нырнуло в волны и побежало, превратившись в огромную величавую собаку с белой шерстью; мускулы его перекатывались под кожей, словно волны. И я последовал за ним — в последний раз.

Когда мы улетали, небо было серым. Кот управлял планером с помощью нервного интерфейса, на глазах у него были большие круглые очки. Мы пронеслись над темными волнами и устремились в путь. Скоро платформа превратилась в маленькое пятнышко грязи на воде. Я смотрел, как она исчезает вдали, и вдруг вспомнил, что так и не нашел свой мяч.

Затем раздался грохот, и из того места, где только что находилась платформа, к небу поднялся темный столб воды. Я не расстроился: я знал, что Маленького Животного там больше нет.

Когда мы добрались до Быстрого Города, солнце уже садилось.

Из уроков Маленького Животного я знал, чего ждать, но все же зрелище поразило меня. Небоскребы в милю высотой представляли собой автономные миры с искусственными плазменными солнцами, парками из карликовых деревьев и миниатюрными торговыми центрами. В каждом из них жило по биллиону лилипутов, «быстрых существ»: это были люди, сознание которых заключалось в нанокомпьютере размером с ноготь. Бессмертные, которые не в состоянии были воспользоваться ресурсами перенаселенной Земли. Город окружала аура пылающих фей, крошечных крылатых роботов, порхающих, словно светляки-гуманоиды, и тепло, излучаемое их перегретыми процессорами, висело над городом, словно искусственные сумерки.

Искусственный разум города провел нас на посадочную площадку. Я обрадовался, что Кот ведет самолет: я мог только смотреть на проносящиеся мимо жужжащие существа, открыв рот, и боялся утонуть в море звуков и запахов.

Мы продали наш планер за бесценок и углубились в суету города, чувствуя себя подобно гигантским монстрам дайкайдзю. Социальные агенты, которыми снабдило меня Маленькое Животное, оказались устаревшими, но они все же смогли помочь нам в социализации. Нам нужны были деньги, нужна была работа.

И я стал музыкантом.

Концертный зал представляет собой полусферу в центре космического корабля. Он наполнен до отказа. Бесчисленные быстрые создания светятся в воздухе, словно живые свечи, и костюмы существ, обладающих плотью, не менее экзотичны. Мне улыбается какая-то женщина, облаченная лишь в осенние листья. Феи-клоны окружают кота. Наши телохранители, вооруженные обсидиановые гиганты, прокладывают для нас путь к сцене, где ждут граммофоны. По толпе проносится шелест. Воздух вокруг буквально кишит призраками, аватарами миллиона бесплотных фанатов. Я помахиваю хвостом. Запахи опьяняют меня: ароматы духов, реальных тел, странные флюиды роботов. И запах ложного хозяина, запах падшего божества, прячущегося где-то в толпе.

Мы всходим на сцену на задних лапах, обутых в туфли-протезы. Позади нас темнеет лес граммофонов, их трубы похожи на цветы из золота и меди. Разумеется, мы применяем кое-какие уловки: музыка аналоговая, и граммофоны настоящие, но дорожки на черных пластинках едва ли больше нанометра в ширину, а на концах иголок — квантовые точки.

Мы кланяемся, и на нас обрушивается буря аплодисментов.

— Благодарю вас, — говорю я, когда шум, наконец, стихает. — Мы умалчивали о цели этого концерта как можно дольше. Но наконец, я получил возможность сообщить вам, что это благотворительное мероприятие.

Я чувствую в зале напряжение, оно пахнет медью и железом.

— Мы потеряли одного человека, — говорю я. — Его звали Шимода Такеши, и теперь его нет с нами.

Кот поднимает дирижерскую палочку и разворачивается к граммофонам. Я следом за ним вступаю с созданный нами мир мелодий, место, где музыка превращается в звуки и запахи.

Наш Хозяин с нами в музыке.

Мне понадобилось пять земных лет, чтобы взобраться наверх. Я научился любить слушателей: я чувствовал ароматы их эмоций и создавал музыкальные композиции на их вкус. И вскоре из гигантской собаки-диджея в мире лилипутов я превратился в маленького терьера в лесу танцующих человеческих ног. Кот некоторое время занимался ремеслом гладиатора, но вскоре присоединился ко мне в качестве исполнителя созданных мною виртуальных драм. Мы выступали для богатых людей, обладающих плотью, в Быстром Городе, Токио и Нью-Йорке. Мне нравилось это. По ночам в Море Спокойствия я выл на Землю.

Но никогда не забывал о том, что это только первая фаза плана.

Мы превратили его в музыку. «Век-Тек» захватил его мозг, его воспоминания, его разум. Но музыка принадлежит нам.

Закон — это код. Миллиард людей слушает голос нашего Хозяина. Миллиард разумов загружают пакеты «Закона Дома», включенные в него, бомбардируют квантовых судей запросами и требованиями, чтобы Хозяина выдали нам.

Это самое прекрасное мое создание. Кот бродит по джунглям генетического алгоритма, где растут музыкальные темы, набрасывается на них, пожирает их. Я же преследую их ради забавы, мне все равно, поймаю я их или нет.

Это наше лучшее шоу.

И только когда оно заканчивается, я понимаю, что никто не слушает. Зрители замерли. Феи и бесплотные люди парят в воздухе, словно мухи, заключенные в куске янтаря. Роботы превратились в безмолвные статуи. Время остановилось.

Затем раздается звук — это хлопает в ладони единственный человек.

— Я горжусь вами, — говорит ложный хозяин.

Я поправляю свой галстук-бабочку; в животе у меня свивается кольцами ледяная змея. До меня доносится запах бога, повелевающий мне упасть на пол, вилять хвостом, подставить шею божественному созданию, стоящему передо мной.

Но я не двигаюсь с места.

— Здорово, Воришка, — продолжает ложный хозяин.

Я проглатываю низкое рычание, зарождающееся у меня в горле, и превращаю его в слова.

— Что ты сделал с ними?

— Мы остановили их. Лазейка в «железе». Нужно правильно использовать цифровые права.

Его лицо цвета красного дерева все такое же гладкое, как прежде; кажется, он не постарел ни на один день, на нем темный костюм и булавка для галстука с эмблемой «Век-Тек». Но глаза у него усталые.

— Я на самом деле восхищаюсь вами. Вы прекрасно замели следы. Мы думали, что вы просто животные. Пока я не понял…

Далекий раскат грома прерывает его.

— Я обещал ему присмотреть за вами. Вот почему вы до сих пор живы. Вам не нужно делать этого. Вы ему ничего не должны. Взгляните на себя: кто бы мог подумать, что вы так далеко пойдете? И вы собираетесь отказаться от всего ради атавистического, животного инстинкта привязанности? Но, разумеется, выбора у вас нет. Ваш план не сработал.

Кот испускает шипение, словно клапан парового котла.

— Ты не понял, — говорю я. — Концерт был отвлекающим маневром.

Кот бросается вперед, словно язык черно-желтого пламени. Щелкают когти, и голова ложного хозяина отделяется от тела. Я скулю, почуяв аромат крови, заглушающий запах бога. Кот облизывается. На его белой рубашке алеет пятно.

Дирижабль вздрагивает, его броня из псевдоматерии искрится. Темное небо вокруг «Маркиза» кишит жуками, изрыгающими пламя. Мы пробегаем мимо человеческих статуй в концертном зале и несемся в лабораторию.

Кот делает грязную работу, позволяя мне ненадолго перейти в виртуальную реальность. Я не знаю, как это удалось хозяину много лет назад — взломать водяные знаки «Век-Тек», запрещающие копирование. Я не могу сделать того же, несмотря на все уроки Маленького Животного. Поэтому мне нужно сжульничать, раздобыть недостающие части у кого-то другого.

Из мозга ложного хозяина.

Мое второе «я», рожденное на острове Маленького Животного, берет верх и совмещает два шаблона, словно фрагменты головоломки. Они подходят друг к другу, и на мгновение в моем мозгу звучит голос хозяина, на этот раз — реальный.

Кот ждет, облачившись в свой боевой панцирь с когтями, и я надеваю свой. «Маркиз Карабас» гибнет. Чтобы отправить хозяина на Землю, мы должны отключить защитное поле.

Кот издает слабое мяуканье и подает мне красный предмет. Старый пластиковый мяч со следами зубов, пахнущий солнцем и морем, внутри которого шуршит несколько песчинок.

— Спасибо, — говорю я. Кот не отвечает, просто открывает дверь в оболочке дирижабля. Я шепчу команду, и хозяин отправляется прочь в потоке нейтрино, нацеленном на остров в голубом море. Туда, где боги и большие собаки живут вечно.

Мы с Котом ныряем в дверь, вниз, в свет и пламя.

Чарльз Коулмен Финли {17}

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЗАКЛЮЧЕННЫЙ

(Пер. Ольги Ратниковой)

Ради всеобщего удобства площадь для казней в столице планеты Иисусалим располагалась рядом с кладбищем. Кладбище было самым большим общественным садом в этой гигантской пустыне: семьи жертвовали часть выделяемой им почвы, чтобы посадить на могилах многолетники или цветущие вечнозеленые растения, а также выращивали на камнях петрушку и прочую зелень. Возвращаясь на планету, Максим Никомедес обычно испытывал при виде этого сада приятное чувство, даже если ему удавалось лишь мельком взглянуть на цветы из окна лимузина.

На этот раз все было иначе. На площади происходила казнь какого-то адарейца, и собравшаяся толпа загораживала вид на могилы. А кроме того, Макс сидел не в лимузине, а в бронированном фургоне для перевозки заключенных.

Он старался хоть что-нибудь разглядеть через тонированное стекло, но видел лишь свое отражение. На него смотрел невысокий человек примерно сорока лет, с угреватым лицом, бледным после долгих лет, проведенных на различных космических кораблях в качестве комиссара.[63] Из униформы в тех местах, с которых были содраны знаки отличия, торчали нитки. Он поднял руки, чтобы почесать нос, и в зеркале мелькнули блестящие серебристые наручники.

Он посмотрел сквозь свое отражение.

Люди, одетые в тускло-коричневые субботние одежды, толкались и кричали, напирая на алтарь. Солдаты из министерства юстиции оттеснили их назад, и толпа, хлынувшая на проезжую часть, загородила фургону дорогу. На алтаре священник, выполнявший обряд крещения, лил воду на лысую зеленую голову адарейца.

Зрители разразились бешеными воплями.

— Хотите, остановимся, посмотрим, как сворачивают шею этому свиночеловеку? — спросил Макса охранник.

Макс все это время делал вид, что не замечает охранника, сидевшего напротив него. Но на этот раз офицер с невозмутимым видом повернул к солдату голову и поднял скованные руки, давая понять, что сейчас у него другие заботы. Весьма вероятно, что скоро ему самому придется совершить официальный визит на эшафот. Ну, по крайней мере, тогда он сможет хорошенько разглядеть цветы на могилах.

Отвернувшись от окна, Макс ответил:

— Мне нет дела до того, умрет какой-то там адареец или будет жить.

Охранник, вытянув шею, принялся болтать с водителем.

— Вот я одного не понимаю, — сказал он, указывая прикладом в сторону эшафота. — Они же вроде как инопланетяне. Адарейцы — животные, души у них нет, так какой смысл крестить этих свинолюдей?

Водитель и охранник начали обсуждать плюсы и минусы крещения перед казнью, а Макс нахмурился. Свиночеловек. Странно, как иногда твое порождение начинает жить собственной жизнью. Макс вспомнил давно прошедшее время войны с Адаресом, когда он придумал этот пропагандистский термин. Люди его планеты, считавшие себя Избранными, эмигрировали с Земли в более чистое место, где собирались вести святую жизнь. Затем возник конфликт с жителями Адареса, якобы находившимися на следующей ступени эволюции, на которую они добровольно перешли с помощью достижений науки. Чтобы подвигнуть людей вступить в войну с противником, превосходящим их в военной силе, Макс выдвинул лозунг: «Нет эволюции, есть только скверна людская». Затем он покопался в древней истории Земли и выудил оттуда кое-какие факты относительно использования биоматериала свиней при пересадке сердца. Это был первый шаг к осквернению человеческого тела, превращения в нечто иное, чем образ и подобие Божие. Макс приписал подобные эксперименты адарейцам, существам с модифицированными телами, без разбора заимствовавшим гены у самых разных видов, и окрестил их «свинолюдьми». Это поспешно изобретенное слово давно прижилось и за годы войны стало привычным. Никому не было дела до того, что насыщенные хлорофиллом зеленые волосы и кожу адарейцы получили от растений, а вовсе не от свиней. Религиозные фанатики Иисусалима, считавшие свиней нечистыми животными, с готовностью взяли на вооружение это оскорбление.

Это было много лет назад, когда Макс был совсем другим человеком, с другим именем и другой биографией. Он был достаточно тщеславен, чтобы гордиться делом рук своих, но вместе с тем достаточно долго прожил на свете, чтобы стыдиться его. Но он любил свою родину и всегда старался служить ей наилучшим образом.

Палач закрепил стальной трос, обвивавший шею адарейца. Традиция требовала пеньковой веревки, но на планете, несмотря на многолетние усилия по ее освоению, все еще ощущался недостаток натуральных волокон, и всё, кроме одежды, изготовлялось из металла или камня. Священник начал читать покаянную молитву, а палач, человек могучего телосложения, заставил осужденного встать на колени и опустить голову. Толпа затихла, слушая молитву, и водителю удалось протиснуться сквозь нее.

Макс снова уставился в окно. Они катили по пыльным немощеным улицам, поднимая тучи песка и гравия. Наконец, водитель затормозил у ворот огромного бетонного здания, выстроенного в форме буквы П. Здание Департамента Политического Образования.

Охранник выскочил из машины, держа руку на кобуре, и открыл Максу дверь.

— Должно быть, приятно вернуться домой, а?

Макс оглядел его, пытаясь понять, действительно ли он настолько глуп. Простое, открытое лицо выражало искреннюю радость. Макс быстро поднялся и вместо ответа выставил вперед скованные руки.

— Да никто не верит этому обвинению в предательстве! — неопределенно махнул рукой солдат.

Услышав это слово, Макс вздрогнул. В былые дни даже подозрение в предательстве означало немедленную смерть. Он быстро пошел вперед, словно желая убежать от обвинения, пересек двор и оказался у дверей. Охранники в черных мундирах — к счастью, эти держали языки за зубами, — впустили его. В вестибюле коричневые скамьи окружали небольшой голубой ковер, словно оазис пальм у озера.

С одной из них вскочил бледно-зеленый адареец и преградил Максу путь.

— Прошу вас! — воскликнул он. — Я должен увидеть директора Мэллоува, пока казнь еще не совершилась.

Служба могла продолжаться несколько часов или несколько минут, так что, скорее всего, было уже поздно.

— Ничем не могу помочь, — сказал Макс, в третий раз демонстрируя свои наручники.

Охранник, стараясь держаться подальше от адарейца, повел Макса прочь. Когда дверь на лестничную площадку со скрипом закрылась за ними, солдат пробормотал:

— Зеленоволосые.

— Никогда не смогу привыкнуть к траве на голове, — ответил Макс. Он сомневался, что адарейцы получали много энергии из своих волос, несмотря на все разговоры о «потоках калорий».

Он начал подниматься по лестнице, и ноги у него заныли; он еще не привык к силе тяжести. На этой планете лифтами не пользовались; но чем старше становился Макс, тем меньше он верил в дьявольское происхождение новейших технологий. Во время посещения Земли он побывал в музее амишей,[64] секты, которая упрямо отвергала достижения современности, пока современность стремительно неслась мимо них. Гид подумал, что гость найдет религиозные параллели интересными. Но уже тогда Макс начал понимать жителей других галактик, которые считали его народ чем-то чудным, вроде этих амишей.

Очень жаль, что его соплеменники никогда не были пацифистами.

Они достигли верхнего этажа, и охранник провел Макса мимо секретаря, Анатолия, человека с глазами хищной птицы, который бесстрастно посмотрела на арестованного. Они оказались у дверей кабинета директора Департамента, Виллема Мэллоува. Босса Макса.

Одного из его боссов. Корни этой запутанной истории уходили в его прошлую жизнь. Для Макса это была одна из вещей, о которых «слишком опасно думать сейчас».

Мэллоув сидел неподвижно, подперев подбородок ладонью, и смотрел в окно. У него было лицо актера, красивое, притягательное, с одним-единственным необходимым недостатком — небольшим шрамом, отчего верхняя губа постоянно была приподнята, словно в усмешке. Из-за своей внешности он даже решил когда-то сниматься в кино — это было много лет назад, еще до революции, когда он учился на Адаресе. Ходили слухи, что актерской карьере помешала присущая Мэллоуву лживость — адарейцы очень чувствительны к малейшим оттенкам эмоций.

Просторное помещение украшали драпировки, несколько антикварных деревянных стульев и знаменитый стол с витражом, изображавшим святых мучеников — наследство предшественников, сидевших за ним еще до революции.

— Можешь идти, Василий, — обратился Мэллоув к честному глупому охраннику, не отрывая подбородка от руки.

— Но сэр…

— Ты свободен.

Прекрасно — что бы сейчас ни произошло, Мэллоуву не нужны свидетели. Дверь, щелкнув, закрылась у Макса за спиной. Ему захотелось стать «вольно», руки за спиной — как и все правительственные учреждения, Департамент политического образования подчинялся военному министерству — но ему помешали наручники.

— Сэр, нельзя ли снять это? — Макс поднял скованные руки.

Мэллоув, скрипнув креслом, развернулся. Вместо ответа он открыл ящик стола, вытащил пистолет и прицелился Максу в голову.

— В Департаменте есть предатель, — сказал он. — Мне нужно знать одно: это ты, Макс?

Макс пристально взглянул в глаза Мэллоуву поверх дула пистолета.

— Сэр, если вы хотите, чтобы я стал предателем, я им стану.

Если намечается спектакль, решил Макс, то он сыграет свою роль.

Они некоторое время смотрели друг на друга, затем Мэллоув с преувеличенной небрежностью бросил на стол заряженный пистолет, все еще нацеленный на Макса, и откинулся на спинку кресла.

— Грядут большие перемены, Макс. И прежде чем они наступят, я должен выявить предателей…

Сердце Макса словно сжала ледяная рука страха, и волосы зашевелились у него на затылке.

— Дрожин мертв?

Мэллоув помолчал и нахмурился, недовольный тем, что его прервали.

— Генерала Дрожина считают человеком, который готов глотать кинжалы только ради того, чтобы убивать врагов, гадя на них. И все же он смертен, подобно всем нам.

— Поэтому я и спрашиваю. Он мертв?

Мэллоув скрестил руки и отвел взгляд.

— Нет. Пока нет.

У Макса перехватило дыхание. Дмитрий Дрожин был его вторым боссом. Дрожин, последний великий патриарх революции, директор Разведывательного упрравления, глава шпионов, сотрудников тайной полиции и наемных убийц. Макс у него на службе совмещал эти три роли, а также, действуя под глубоким прикрытием, шпионил за Мэллоувом. Последняя миссия Макса в космосе, на борту разведывательного корабля «Гефсимания», провалилась потому, что приказы Дрожина противоречили приказам Мэллоува.

И вот теперь он в наручниках. Весьма вероятно, что его, наконец, арестовали как двойного агента. Может быть, Мередит, на которой он женился давным-давно и под другим именем, скоро придется воспользоваться их порцией почвы, чтобы посадить цветы на его могиле.

— Очень плохо, — сказал он в ответ на новость о Дрожине.

Мэллоув наклонился вперед, положив руку на пистолет.

— Что произошло на «Гефсимании»? Я имею в виду Лукинова.

Намек был ясен — ему что-то известно. Отвечай правильно, или он пристрелит тебя. В первый раз Максу пришло в голову, что начальник не играет. Что можно сказать, не выдавая себя? Что знает Мэллоув и о чем лишь догадывается? Макс развел руками — металлические ободки врезались ему в запястья, цепь натянулась. Он ошибся: если он хочет жить, нужно говорить не то, что знает Мэллоув, а то, что он хочет услышать. Но что именно?

— По-видимому, — начал Макс, повторяя официальную версию, — Лукинов попытался повредить корабельный реактор и, потерпев неудачу, покончил с собой.

Мэллоув свободной рукой нарисовал в воздухе спираль, выражая свое мнение об официальной версии.

— Да, но что случилось там на самом деле?

На самом деле Макс застал Лукинова за шпионажем в пользу Мэллоува, удавил его и заглушил реактор, чтобы вернуться домой и сообщить результаты своему тайному боссу. Он помолчал мгновение, пытаясь сообразить, чего боится Мэллоув.

— Не думаю, что Лукинов продал нас адарейцам, что бы там ни говорили парни из разведки, — ответил он. — Скорее, это как-то связано с его страстью к азартным играм.

Изуродованная губа Мэллоува дернулась — хороший знак.

Азартные игры. Возможно, именно этим Мэллоув шантажировал Лукинова, чтобы его завербовать. А теперь боится, что его раскроют.

Макс решил ковать железо, пока горячо.

— Я сам видел, как Лукинов играл с капитаном, — продолжал он. — Саботаж имел целью скрыть какую-то тайну, но все сорвалось. Я уверен, что меня арестовали по сфабрикованному обвинению, чтобы помешать мне заняться капитаном. Если бы найти тех, с кем играл Лукинов здесь, прежде чем…

— Это не имеет значения, — прервал его Мэллоув. — Итак, его тело все еще плавает в космосе?

— Да. Его выбросило в безвоздушное пространство при разгерметизации, во время устранения последствий аварии.

— Ну что ж, можешь пока расслабиться. Я приказал выловить тело. Если на нем есть какие-нибудь улики, мы их найдем.

Например, отпечатки пальцев Макса на шее трупа? Тогда его версия рассыплется в прах.

— Превосходная новость, — произнес он.

Заскрежетали металлические бегунки; Мэллоув открыл второй стеклянный ящик, достал хрустальный графин с водкой и две рюмки. Наполнил одну и сделал глоток.

— Ты давно работаешь в Департаменте, Макс?

«Дольше тебя», — подумал тот. Он был рядом с Дрожиным, когда старик решил создать Департамент. Вместе они разработали для Макса легенду, и он поступил на службу в новое учреждение в качестве «крота».

— С самого начала. Это было моим первым назначением, когда я пришел на военную службу.

— И моим тоже. — Мэллоув постучал по стеклу. — Обвинения в измене смехотворны, Макс. Я уверен, Дрожин приказал арестовать тебя потому, что ты одна из ключевых фигур в Департаменте.

Вот именно: почему люди Дрожина схватили его, как только корабль сел? Макс все еще пытался разгадать эту загадку — официальные обвинения, выдвинутые капитаном, разумеется, были не в счет. Он был узником одного босса, теперь стал узником другого. Что там в Библии сказано насчет служения двум господам?[65]

Он позвенел наручниками.

— Если обвинения настолько смехотворны, может быть, стоит все-таки снять это?

И снова Мэллоув проигнорировал его просьбу.

— Поговорим откровенно. Дрожин стар, болен, он скоро умрет. Ему остались считанные дни. Без него в разведке наступит хаос.

«А его люди, вроде меня, — подумал Макс, — уже, можно сказать, покойники».

Мэллоув взялся за пистолет. Макс напрягся, ожидая выстрела.

Но Мэллоув, не обращая на него внимания, развернулся в кресле и прицелился из пистолета куда-то в окно.

— Дело вот в чем: как только старик умрет, разведке конец. Дрожин так и не подготовил себе замену. Значит, когда он отправится на тот свет, начнется борьба за власть.

Это уже походило на правду, и даже более того.

— Вы думаете, что это будет физическая борьба?

Мэллоув сделал вид, что стреляет из окна по идущим по улице людям, словно хотел этой самой физической борьбы.

— Солдат на улицах не будет, — ответил он. — Эти времена давно прошли. Да, многие потеряют доверие, многих уволят, высшие офицеры сядут в тюрьму. Но если я окружу себя достаточным числом верных людей, власть мне обеспечена.

Что означает катастрофу для планеты и крах всех попыток сделать ее лучше.

— Вы считаете, что в Департаменте есть предатель?

— Уверен в этом, их по крайней мере два. — Мэллоув развернулся на сто восемьдесят градусов, направив оружие на Макса.

На этот раз арестованный не подпрыгнул. Мэллоув помедлил мгновение, затем положил пистолет. Металл громко звякнул о кусок цветного стекла из витража, изображавшего убиение святого Порлука.

Мэллоув негромко хмыкнул.

— «Сэр, если вы хотите, чтобы я стал предателем, я им стану». Вот это преданность! Дрожин такого от своих людей не дождется. — Он нажал на кнопку интеркома. — Анатолий, принесите ключи.

У Макса вырвался вздох облегчения. В первый раз ему пришло в голову, что, он, возможно, выйдет отсюда живым.

Дверь бесшумно отворилась. Вошедший секретарь снял с Макса наручники. Анатолий был офицером современным, образованным, из тех, что создают планы кампаний не на картах, а в компьютерах. Взгляд его задержался на столе, на пистолете, освещенном лампочками под витражом «Разрушение Храма»,[66] и на пальце Мэллоува, с нарочитой небрежностью лежавшем на спусковом крючке.

Макс принялся растирать ноющие запястья, размышляя, какая часть этого представления предназначалась для него, а какая — для Анатолия. У Мэллоува каждое движение и слово было рассчитано.

— Что-нибудь еще, сэр? — спросил Анатолий.

— Мы еще не все обсудили, кое-что пока находится в подвешенном состоянии — как движущиеся мишени, — Мэллоув издал похожий на лай смешок и взмахнул оружием. — Закажите столик на троих в «Соляных Столпах».[67] В той кабинке, что напротив входа.

Со словами «есть, сэр» Анатолий сунул руку в карман за телефоном.

При мысли об обеде в «Соляных Столпах» у Макса потекли слюнки. В последний раз он ел там медальоны из баранины с кускусом[68] и шафраном — это было несколько лет назад, и с тех пор он не пробовал ничего подобного. Они были там с Мередит, отмечали годовщину свадьбы…

Он отбросил эти мысли. Его жизнь была строго поделена на фрагменты, и фрагменты эти были отгорожены друг от друга непроницаемыми переборками. Сейчас не время открывать двери.

Мэллоув закрыл бутылку и убрал ее в ящик вместе с пистолетом. Вторая рюмка, предназначавшаяся для Макса, осталась забытой на столе.

— Я хочу, чтобы ты помог мне в поисках предателя, Макс, — заявил Мэллоув. — Нужно выявить дрожинских кротов.

— Я именно тот, кто вам нужен, — ответил Макс без тени иронии. Возможно, ему удастся бросить подозрение на лучших людей Мэллоува и ослабить Департамент образования.

— Анатолий подготовил краткий список подозреваемых. Вы займетесь этим вместе.

Макс избегал встречаться взглядом с секретарем.

— Вы уверены, что у Анатолия найдется на это время — ведь у него столько обязанностей?

— Найдется, — отрезал Мэллоув. — Это самое важное в данный момент задание, а вы — двое лучших моих людей.

Именно этого Макс и боялся. Анатолий был умен, и Максу не хотелось рисковать, его вполне могли раскрыть. Секретарь смотрел на Макса поверх очков, словно пытаясь проникнуть в его мысли. Он не сводил с бывшего арестованного взгляда, пока стучал по клавиатуре, заказывая столик, и звонил водителю Мэллоува, чтобы тот подогнал машину. Он словно хотел сказать что-то. «Интересно, что именно», — подумал Макс.

Затем секретарь перевел взгляд на начальника.

— Кабинка готова, сэр. — Он протянул Максу руку. — Рад снова видеть тебя в строю, Ник.

Макс выдавил улыбку. Ник было сокращением от «Никомедес» — Анатолий всегда называл его «Старым Ником»,[69] говорил, что он уродлив, как Сатана, и вдвое хитрее его. Он крепко стиснул протянутую ладонь.

— Да, чертовски приятно вернуться домой, Анни.

Он знал, что секретарь терпеть не может, когда его называют бабским именем, но тот лишь ухмыльнулся. Первым делом, подумал Макс, надо будет избавиться от него.

Они втроем вышли из кабинета, стуча каблуками по бетонному полу, и спустились по главной лестнице, убогой и некрашеной. Архитектура на планете была непритязательна из моральных принципов, так и в практических целях. Обитатели Иисусалима называли себя простыми христианами; эти религиозные фундаменталисты двадцать первого века страшились научного прогресса и считали генную инженерию скверной. Ведь, в конце концов, если человек был создан по образу и подобию Бога, любые изменения в этом «образе» означают отречение от Творца. Движение зародилось в Соединенных Штатах, в Северной Америке, а позднее получило широкое распространение в Европе, особенно в бывшем Советском Союзе.

Как это ни смешно звучит, но именно новые технологии, которых так боялись простые христиане, позволили их движению выжить. Когда биокомпьютеры создали новый объединенный разум, сделавший возможным межпланетные путешествия, сектанты бросили все свои ресурсы на организацию эмиграции первой попавшейся, едва пригодной для заселения планеты, которая оказалась никому не нужна. Это был примитивный кусок камня с небольшим количеством поверхностной воды и минимумом растений, напоминавших морские водоросли и дававших какое-то количество кислорода. Кроме этого, на планете были только скалы, песок и борьба за существование — настоящая пустыня для праведников. Публично поселенцы утверждали, что их дома лишены роскоши из религиозных соображений; на самом деле освоение планеты шло с большим трудом, и простота была вынужденной.

Три офицера вышли с лестничной площадки и пересекли вестибюль; адареец вскочил со скамьи и подбежал к ним.

На сей раз Макс взглянул на него более внимательно. Адареец был очень высок, пропорции его были далеки от человеческих, и даже не разглядев зеленую кожу и волосы, можно было понять, что это чужак.

— Виллем, — окликнул адареец Мэллоува, подходя ближе, как будто они были старыми друзьями. Адарейцы ненавидели иерархию. — Я уже несколько дней пытаюсь к тебе пробиться.

— Ах, — ответил Мэллоув, и лицо его моментально приняло какое-то неопределенное выражение, словно он вспоминал сценарий, подходящий для этого случая. Затем улыбнулся — холодной, ледяной улыбкой, ослепительной, словно солнце или комета. — Как я рад снова видеть тебя, товарищ Терпение.

На секунду Макс подумал, что Терпение — это шутка; адарейцы, посещавшие Иисусалим, иногда называли себя в честь черт характера, которыми они восхищались, но Терпение?

Руки просителю Мэллоув не протянул.

— Я пришел выразить протест против актов насилия, направленных против невинных адарейцев, и попросить об отмене сегодняшней казни, хотя для этого, может быть, уже поздно, — обратился Терпение к Мэллоуву. Он был сильно взволнован и озирался по сторонам, словно ожидая услышать чьи-то голоса.

Теперь Мэллоув играл роль строгого судьи.

— Итак, зная историю противостояния наших планет и ожидающий вас риск, вы все же осмелились явиться на Иисусалим.

— «Противостояния наших планет»? — Адареец повысил голос до характерного странного дисканта, который мог принадлежать как мужчине, так и женщине. — Что ты хочешь сказать? Планеты не воюют друг с другом — это дело людей. Ты же знаешь, что мы не имеем никакого отношения к тем адарейцам, что приходили сюда до нас. Это были совершенно другие люди.

Перед революцией на Иисусалим прилетела группа адарейцев, желавших присоединиться к церкви простых христиан. Затем началась война, патриархи церкви терпели поражение в городах, и несколько радикально настроенных инопланетян научили их собирать атомные бомбы из делящегося урана-235, в небольших количествах встречавшегося на поверхности молодой планеты. Церковники сбросили бомбу на Новый Назарет, оплот революции, и едва не изменили ход войны.

Выжившие лидеры восстания объявили Адаресу войну, хотя в то время они были не в состоянии вести ее. А население планеты — революционеры и их противники — объединилось в своей ненависти к нечистым, генетически модифицированным адарейцам. Свинолюдям. Осквернителям. У людей планеты появился новый, общий враг, и они забыли о противоречиях. Так вражда к чужакам спасла Иисусалим.

— Послушайте, — вступил Макс. — То, что произошло с вашим другом… здесь нет ничего личного. Это политика.

Мэллоув сделал драматический жест рукой.

— Вот именно. Это политика. Возможно, вам стоит обратиться с протестом в разведывательное управление.

— Я уже был там! — воскликнул Терпение, и волосы у него на голове зашевелились, словно трава на ветру. — Мне сказали, что не могут предотвратить казнь, сказали, что мне нужно Образование.

— Ну, вот вы его и получите, — сострил Мэллоув. — Можете считать сегодняшнюю казнь совершенной в образовательных целях.

Мэллоув направился к двери, Анатолий последовал за ним; охранники оттеснили адарейца прочь. Максу показалось, что в воздухе повеяло чем-то кислым — говорили, что адарейцы общаются между собой посредством обоняния, но доказательств ни у кого не было.

— Я просматривал твое досье, пока мы старались вызволить тебя из камеры, — говорил Мэллоув, когда Макс догнал его.

— Пытались решить, стоит ли игра свеч? — спросил Макс.

— Судя по всему, должна стоить, — ухмыльнулся Мэллоув. — Дрожин изо всех сил старался скрыть твой арест. К счастью, у меня есть свои источники. Изо всех моих высокопоставленных офицеров, Макс, ты меньше всего времени провел в штабе.

— Так точно, сэр, — ответил Макс. Охранник открыл дверь. Их встретила волна горячего воздуха, ворвавшаяся с улицы.

— Свыше двадцати лет ты с одного полевого задания отправляешься прямо на другое. Никакого сидения по кабинетам. Это совершенно нетипично.

Мэллоув требовал объяснений.

— Таким образом я мог более эффективно сражаться за революцию, — произнес Макс, зная, что именно этого ответа от него ждут, и в то же время более чем наполовину веря в него. — Чтобы изменить лицо планеты, нам необходимо постепенно изменять сознание людей, пока все не станут едины.

Цена освоения бесплодной планеты была слишком высока — оно требовало непосильных жертв. Людям, чтобы достичь цели, необходимо было искренне верить хоть во что-нибудь.

— До сих пор это неплохо работало, Макс, — покровительственно заметил босс. — Но сейчас наша борьба переходит на новый уровень, и мы нуждаемся в более широком видении проблемы.

Макс отметил про себя: Мэллоув повторяет свою метафору насчет битвы, он хочет остаться в истории в качестве генерала, хотя пришел в революцию поздно, когда борьба уже практически закончилась.

Быстро осмотрев двор, Макс напомнил себе, что борьба позади. Департамент политического образования располагался на мирной улице. Штаб-квартира занимала старое школьное здание — прозрачный намек на то, что Департамент близок к народу, что он совсем рядом, а не отгорожен от людей стенами и заборами, как тайная полиция или разведка. Его окружали старые, тесные домишки, с цветочными ящиками на окнах и яркими флагами, свисавшими с крыш.

К обочине подъехал лимузин.

Телохранитель Мэллоува подскочил к двери, чтобы открыть ее. Мэллоув замер, поднял глаза к небу и с улыбкой киношного генерала воскликнул:

— В бой!

В этот момент Макс заметил вооруженных людей — это явно были солдаты, спецназ, но в штатском, в неброских коричневых и серых тряпках, — они показались из нескольких боковых улочек и подъездов. Солдаты Департамента образования обычно делали картинные жесты, желая, чтобы их заметили и боялись. Эти же передвигались плавно, почти скользили, не выставляя напоказ оружие, но при виде их Макс похолодел.

Он схватил Анатолия за плечо — это был боевой рефлекс, и как товарищ товарищу прошипел: «Беги!»

Первый солдат поднял пистолет и выстрелил в затылок водителю; раздался приглушенный хлопок.

Макс поднял руки над головой, развернулся, опустил голову. «Смотрите, я не опасен, я вообще ничего не видел». Он направился к ближайшему повороту.

Еще один хлопок, затем крик: «На землю! На землю, мать твою!» Чей-то голос — может быть, Анатолия, а может, Мэллоува — выкрикнул его имя. Из-за угла выступил один из серых солдат и прицелился Максу прямо в лоб.

В этот момент из дверей Департамента высыпали солдаты, поливая нападающих огнем. Из верхних окон застрочили устаревшие пулеметы.

Серый человек на долю секунды поднял глаза наверх, чтобы взглянуть, откуда стреляют. Макс бросился на него, схватился за ствол пистолета и, развернув его в грудь солдата, нажал на курок. Тело содрогнулось от электрического разряда, и враг, извиваясь, повалился на тротуар. Рука Макса онемела до локтя.

Вокруг царил хаос — строчили пулеметы, свистели пули, люди разбегались в поисках укрытия. Все еще сжимая в руке оружие, Макс обшарил карманы солдата — немного денег, больше ничего. Он завернул за угол, добежал до следующего поворота, свернул снова. Лавочники и окрестные жители, услышавшие перестрелку, высыпали на улицу.

Итак, Мэллоув ошибся. Люди из Разведки планировали именно уличные бои. А Макс оказался в ловушке в тылу врага. В своей камере он был бы в большей безопасности.

Двигаясь перебежками, он забился в очередной проулок, рванул предательскую черную форменную рубашку; пуговицы полетели во все стороны. Футболка привлечет меньше внимания — ведь снайперы ищут людей в черном. Запихнув пистолет в карман брюк, он затесался в группу старух с кошелками, набитыми хлебом и овощами. Ссутулился, опустил голову и перешел улицу, прячась у них за спинами.

— Ну что — не успел одеться, ее муж пришел? — усмехнулась одна из женщин.

«Чтоб тебе пропасть, — хотел было сказать Макс. — У меня в кармане пистолет». У тротуара на противоположной стороне улицы он отошел от них.

Правительственная машина без опознавательных знаков — хотя черный цвет и тонированные стекла выдавали ее принадлежность — пронеслась по улице в сторону Департамента образования. Макс вжался в дверной проем, чтобы пропустить ее.

Пройдя квартал и оказавшись в бедном районе, он проскользнул в какой-то магазинчик и купил телефонную карту — скорее всего, выпущенную незаконно, потому что продавец взял наличные. Затем спрятался в углу у окна и осмотрел улицу. Набирая частный номер, принадлежавший привратнику Дрожина, который прочно запомнил и которым никогда не пользовался, Макс заметил на руке несколько царапин. Должно быть, его поранил солдат, когда они боролись за пистолет…

— Кто говорит? — раздался голос на другом конце провода еще прежде, чем закончился первый гудок.

— Мне нужен дядя Уиггли, — начал Макс. — У Питера Кролика неприят…

— Извините, вы ошиблись номером.

Короткие гудки.

Как и в первый раз, когда он звонил из дрожинской тюрьмы.

Внезапно, словно пуля снайпера, Макса пронзила мысль: а вдруг Дрожин уже умер? Хитрый старый сукин сын должен же был когда-то сыграть в ящик, и, подобно всем остальным своим поступкам, он сделал это тайно.

Если это так, Макс сейчас в глубокой заднице. Кому достанется Разведка? Номинальным заместителем Дрожина являлся Хьюберт, но у него не было никакой реальной власти. Костигана следовало опасаться, но Дрожин, скорее всего, оставил инструкцию убить его после своей смерти. Он доверял этому человеку только потому, что тот его боялся. Единственным, кого Макс знал лично, был Обермейер. Он многие годы был непосредственным руководителем и связником Макса и докладывал о результатах напрямую Дрожину. Ему наверняка поручалось прикончить Костигана, и тому вряд ли предстояло прожить больше суток.

Итак, если Дрожин мертв, а Мэллоува только что пристрелили, — судя по всему, дело обстояло именно так, — то Максу тоже не грозило дожить до утра. Если его не убьют по чьему-либо приказу, он погибнет случайно.

Продавец уставился на посетителя, разглядывая окровавленную руку и форменные брюки. По телевизору шел репортаж о путче. Если журналисты уже на месте, значит, все было заранее спланировано. Тогда Максу действительно крышка.

Он выдернул карту из щели, сунул ее парню и швырнул на прилавок деньги.

— Активируйте телефон еще раз.

Продавец, покачав головой, отодвинул деньги.

Макс выхватил из кармана пистолет и приставил его к виску продавца. Тот скосил глаза на его обручальное кольцо.

— Я хочу позвонить жене, предупредить, что ей грозит опасность. Потом я исчезну.

Избегая смотреть ему в лицо, продавец выбил чек и активировал телефон.

После нескольких длинных гудков включился автоответчик.

— Это дом… — она назвала другое имя, настоящее имя Макса. Голос у нее был немного хриплый — она шутила, что охрипла, крича на детей, но на самом деле она просто слишком много времени провела на суровой планете, дыша песком и пылью. — Сейчас он не может говорить с вами, но, если вы оставите сообщение, мы вам перезвоним.

Он помедлил.

— Дорогая, это я. Я в столице, но скоро, возможно, уеду. Не знаю, когда вернусь…

Мимо магазина пробежало несколько солдат в светло-коричневой форме пехоты разведывательного управления. Макс отступил за стойку с яблочными чипсами.

— Я… я, — он не смог заставить себя произнести слово «люблю», и вместо этого сказал фразу, понятную только им двоим, — хотел бы сейчас лежать с тобой на пляже. Береги себя.

Он повесил трубку и, подняв голову, увидел направленный на него электрошокер.

Макс выпустил из пальцев телефонную карту, и она со стуком упала на пол. Второй раз за полчаса он поднял руки, притворяясь, что сдается, а сам быстро отступил к двери.

Сунув пистолет в карман, он опрометью выбежал на улицу. Здесь, как это ни странно, было тихо и безлюдно, лишь из одного переулка доносились какие-то крики. Макс повернул в противоположном направлении, пронесся по улице, окруженной жилыми домами, перепрыгнул через стену и оказался в чьем-то саду. Пересек задний двор, оставив позади чьи-то удивленные лица и, наконец, оказался на угловом участке, занимаемом одной из старых Простых Церквей.

Это было длинное одноэтажное здание, которое могло сойти за бункер, если бы не окна.

Революционеры, оказавшись у власти, не стали уничтожать церкви. Священники, поддерживавшие новый режим, процветали; некоторые церкви, подобно этой, Святилищу Колеблющихся, служили «почтовыми ящиками», через которые шпионы Дрожина передавали информацию в Разведывательное Управление.

Макс вошел и, обогнув скамьи, приблизился к Алтарю Святого Духа, расположенному в боковом приделе. Шепча молитву, он наугад открыл древнюю засаленную Библию. Он не собирался читать ее — это был ритуал.

Он закрыл глаза, ткнул пальцем в страницу, затем взглянул на слова. Второзаконие, 14:2: «Ибо ты народ святой у Господа Бога твоего, и тебя избрал Господь, чтобы ты был собственным Его народом из всех народов, которые на земле».

Что значит эта фраза сейчас, когда они уже не на Земле? Макс никогда не был силен в теологии, так что этот вопрос его не особо волновал. Он взял огрызок карандаша и бумажку для молитвенных записочек и направился к стене, у которой стояли коленопреклоненные верующие. Выбрал место как можно дальше от двух женщин, очевидно, матери и дочери, закутанных в одинаковые алые шарфы, старательно, молча царапавших свои записочки. В углу висел телевизор; по нему повторяли старые записи проповедей Ренье Голден, Золотой Пророчицы, основательницы Простого Христианства.

«Судьба, определенная нам Господом, видна из испытаний, которые Он ниспосылает нам», — говорила Золотая Пророчица.

Макс узнал эту проповедь — она была произнесена на берегу реки в Ростове-на-Дону, на юге России. Голден была американкой, но она обратила в свою веру много людей во время двух продолжительных визитов в бывший Советский Союз, Болгарию, Сербию и Грецию. Сотни тысяч новообращенных последовали ее призыву покинуть планету. Она умерла, так и не успев улететь с Земли, но тем самым лишь уподобилась Моисею, которому не суждено было достичь земли обетованной. Ее последователи образовали многонациональное общество, которое держалось на одной только силе — вначале на силе ее личности, затем на трудностях, возникших при освоении Иисусалима, а затем, наконец, на силе патриархов и революции, самой могучей из всех.

Макс больше десяти лет не пользовался этим почтовым ящиком. Он сложил руки и принялся от всего сердца молиться богу шпионов и тех, кто оказался в тылу врага, чтобы получатель когда-нибудь наведался сюда.

Затем взял карандаш и начал писать, надеясь, что человек, которому предназначалось письмо, расшифрует старый код.

«Я обращаюсь к тем, кто слушает меня сейчас посредством спутников; я хочу, чтобы вы взялись за руки. Протяните руку и прикоснитесь к телеэкрану…»

Он писал медленно. Код основывался на словах, обозначавших членов семьи. «Тетя» означала одно, «дядя» — другое, а определенные слова придавали сообщению тайный смысл.

«Господь указал нам, как строить корабль, подобно тому, как Он дал Ною план ковчега. Только на этот раз мы отправимся прямо на небеса. Вознесите молитвы в сердце своем, и там, на небе, вы сможете повторить их перед лицом Бога…»

Макс сложил свою бумажку и опустил ее в ящик.

— Могу я вам помочь?

За спиной у него стоял молодой священник в традиционном костюме и галстуке. Один из этих сердитых молодых пасторов, поставивших себе целью вернуть церкви былое величие при светском режиме, если Макс правильно угадал.

«Господь не велит нам общаться с грешниками, но падший мир погряз в грехе. Нам остается лишь покинуть этот мир и вознестись…»

— Я просто писал молитвенную записку, — негромко ответил Макс и положил огрызок карандаша обратно в чашку.

— Я вас не знаю, вы не из наших прихожан.

— Церковь открыта для всех, — сказал Макс.

Священник мельком оглядел Макса, отметил отсутствие рубашки, взмокшую от пота футболку, окровавленную руку.

— Вы не находите это странным — те, кто преследует церковь, бегут прятаться в ней, когда им грозит опасность.

«Вы готовы к испытаниям? Вам предстоит сделать выбор: вы можете умереть среди грешников или обратить свой взор к небу и присоединиться к сонму ангелов…»

Старуха, молившаяся на другом конце стены, с помощью дочери поднялась на ноги и проворчала:

— Каждый человек может измениться. Иногда опасность — это способ дать нам понять, что нужно покаяться.

— Согласен, миссис Евенко, — ответил пастор.

Они разговорились, и Макс скользнул прочь. Делать здесь больше было нечего, оставалось лишь надеяться, что Обермейер или кто там еще получит его послание и расшифрует его. Он толкнул боковую дверь; солнце ослепительно сверкало на металлических крышах, и он заморгал.

В шею ему уперлось дуло пистолета.

— Как мне хочется тебя пристрелить, — произнес чей-то голос. — Только дай мне повод.

Макс в третий раз за сегодня поднял руки, и сейчас бежать было некуда.

— В этом нет необходимости.

Пистолет сильно ткнул его в голову, едва не сбив его с ног.

— Это я здесь решаю, в чем есть необходимость, а в чем нет. — Солдат сунул руку в карман Максу и извлек оружие. — А теперь иди к Кавалерийскому парку.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Макс, повинуясь. Он еще раз напомнил себе: эти люди на его стороне, они все служат Разведке, они все служат Иисусалиму. Он бы прямо сейчас сказал, кто он такой, если бы не возможность прихода к власти Костигана.

Макс шел, стараясь не раздражать солдата, не быстро, но и не медленно. Когда они достигли площади, он заметил, что туда сгоняют других людей, и не только мужчин. Какая-то женщина поправляла чепчик грудному ребенку. За ее юбку держался мальчик, стараясь не отставать. В этом районе жили сотрудники Департамента политического образования и их семьи. Значит, хватают всех, даже гражданских. Полная зачистка.

Солдат подталкивал дулом ружья двоих мужчин. Один из них был в футболке, как и Макс, на цепочке рядом с солдатскими жетонами болтался крест. Второй был майором из Департамента.

— Можешь взять у меня этого? — крикнул охранник Макса.

Солдат кивнул и махнул оружием, приказывая всем троим стать у глухой бетонной стены.

— Идите туда и стойте смирно — а ну пошли!

Прекрасная стена для расстрела, подумал Макс, прислоняясь к ней спиной. Полно места для отметин от пуль и кровавых пятен, чтобы напугать горожан и привести их к повиновению на много лет вперед. На Иисусалиме было много таких стен, но большая часть их была старыми.

Солдат принялся говорить с кем-то по рации, а новые пленники зашептались. Тот, что с крестом, зашипел, обращаясь к Максу:

— Эй, это я. Узнаете меня?

Звук этого голоса заставил Макса вздрогнуть. Это честный, но глупый охранник — как же его?

— Василий?

— Ага. Ну и дела. Что это такое творится?

У майора было на уме другое.

— Если мы трое разбежимся в разные стороны, он не сможет поймать нас всех.

Василий нервно потер крест.

— Ага, а что будет с тем, кого он поймает?

— Слушайте, — прошептал Макс, прикрывая рот рукой и делая вид, что чешет нос. — Этот солдат просто притворяется, что разговаривает. Он наблюдает за нами, ждет, что мы побежим.

Наверное, даже надеется на это. Тогда он сможет просто пристрелить их и пойти по своим делам. Вообще-то, он и так может их расстрелять, подумал Макс, и без попытки к бегству.

— Я побегу первым, налево, отвлеку его, — шептал майор. — А вы двое разбегайтесь по сторонам.

Максу было безразлично, прикончат этого идиота или нет, но сам он не хотел поймать шальную пулю. Когда майор пригнулся, готовясь сорваться с места, Макс швырнул его на стену.

— Стоять!

— Ты, сын свиньи!

— Только пошевелись, и я вас всех грохну! — заорал охранник, подбегая к ним с оружием наготове.

Макс взглянул ему прямо в глаза, поднял руки — это движение уже становилось привычным.

— Послушай, я ваш…

— Заткнись!

Охранник явно не знал, что делать. Ему, похоже, еще не приходилось убивать людей, может, даже и избивать не случалось. Возможно, Дрожин понял, что в этом состоит проблема с молодыми солдатами, и попытался дать им «боевое крещение». Это, конечно, если Дрожин еще жив. Такого от него вполне можно ожидать. Сейчас любая возможность могла оказаться реальностью, и это сводило Макса с ума. Ему нужно лишь продержаться, пока о нем не вспомнят и не освободят его.

Охранник прислушался к голосу у себя в наушнике, махнул ружьем.

— Туда. Автобусы стоят в Кавалерийском парке.

— Автобусы? — повторил майор. — Куда нас…

Удар прикладом помешал ему закончить, и он, захлебнувшись кровью, растянулся на мостовой.

— Я что, разрешал тебе говорить? — Охранник, на шее у которого билась жилка, отскочил от пленников и снова направил на них оружие. — Встать!

Макс напрягся. Этот человек пытается заставить себя убить жертву. Очевидно, трое пленных для него — слишком много. Он нервничает, он не уверен в себе.

Майор попытался подняться, но рука его соскользнула, и он снова упал. Охранник дернул ружьем, целясь во всех троих по очереди.

— Я сказал, встать!

— Да вставай ты! — прикрикнул Василий.

Макс продел руку под локоть майора и, кряхтя от натуги, рывком поставил его на ноги. Он подумывал о том, чтобы толкнуть майора на солдата и броситься бежать…

За углом завизжали тормоза, и военный фургон, направленный специально для перевозки пленных, остановился в двух шагах от Макса. Из него выпрыгнули двое солдат, и момент был упущен. Майор вырвал руку, шатаясь, поднялся. Ему тоже никогда не приходилось бывать в перестрелках, поэтому он и решил, что сможет сбежать.

— Что здесь, твою мать, происходит? — рявкнул один из солдат. Они казались Максу детьми, хотя были старше, чем он сам в начале революции.

— Я просто выполняю приказ, — ответил охранник.

— Да просто дерьмо какое-то творится, твою мать, — сказал новоприбывший. — Что, твою мать, нам теперь делать с этими, мать их…

— Отвезем их в Кавалерийский Парк, к остальным.

— Да пропади они все пропадом, мать их. Иисусе, Голден.

Трое мужчин, подталкиваемые ружьями, вскарабкались в машину. Новый солдат схватил майора за руку.

— Я только что вычистил здесь все, так что не вздумай заляпать сиденье кровью, твою мать.

— Рядовой, вы говорите со старшим по званию…

Его снова оборвали; раздался треск, от которого мороз пошел по коже, запахло озоном и паленым мясом. Майор сжал обожженное током плечо, но не вскрикнул.

— Еще есть вопросы, предатель? — крикнул новый солдат. — Нет? Отлично. — Он запихнул раненого в фургон и захлопнул дверь.

Ну что ж, боевое крещение совершено.

На единственном пассажире фургона была штатская одежда. Наклонившись вперед, он спросил:

— Это что, из ружья его так? Что произошло?

Василий сглотнул ком в горле и прижал к губам крест, а майор, мрачно стиснув зубы, уставился прямо перед собой. Макс тоже ничего не ответил, и грузовик поехал прочь. На повороте арестованные чуть не повалились друг на друга, и пустой желудок Макса подпрыгнул.

— Да что же это такое? — воскликнул Василий. — Ведь мы же все на одной стороне. Я ничего не понимаю.

— Я слышал, они убили Мэллоува, — негромко произнес майор. — Выстрелом в голову.

Макс размышлял, что это — просто ответ на вопрос или ловушка. Посмотрел на пол, посмотрел в окно.

— Нет, все произошло не так. Я был там, когда это случилось.

Всеобщее внимание сосредоточилось на нем, даже солдат, сидевший впереди, за решеткой, повернул голову.

— Мэллоув, его помощник, Анатолий, — начал Макс, — и еще один старший офицер выходили из здания. Да, там стреляли, но сначала их троих запихнули в машину и увезли.

Майор и охранник уставились на Макса.

— Как вы думаете, что бы это значило? — спросил штатский.

— Это значит, что Дрожин, скорее всего, мертв, — объяснил майор. — И Костиган, наконец, получил в свои руки Разведку. А те трое, которых запихали в машину… как только следователи закончат с ними, они тоже умрут.

Штатский нервно засмеялся.

— Дрожин — мертв? Да у него больше жизней, чем у Лазаря.[70] Мне кажется, он вообще никогда не умрет.

— Эй, вы там, заткнитесь, — прикрикнул охранник, и фургон остановился. Они с водителем вышли.

— Они удовольствуются тем, что расстреляют всех офицеров, — сказал майор, бросив унылый взгляд на свои знаки различия. — Максимум, что вам, низшим чинам, грозит — это допросы, пара недель в камере, затем новое назначение. Ничего страшного.

Заговорил штатский — скорее всего, какой-нибудь подрядчик, схваченный в здании Департамента.

— Так они нас везут в тюрьму? Мне сказали, что это срочная эвакуация. — Голос его прозвучал резко и хрипло.

— Не волнуйтесь, на всех камер не хватит, — сказал Макс. Майор пристально взглянул на него, словно пытаясь угадать, кто он такой.

— Послушайте, я вот чего не понимаю, — начал Василий. — Почему мы друг друга убиваем, сажаем в тюрьму? Нам же еще нужно освоить планету. Черт побери, да ведь вся галактика перед нами!

Да, вот в чем вопрос. Здесь трудились уже три поколения, а планета была суровой. Как и люди, она яростно сопротивлялась попыткам изменить себя.

Штатский ткнул в него пальцем.

— Да как вы можете сейчас говорить о планете…

Кто-то постучал кулаком в стенку фургона.

— Заткнитесь вы там, мать вашу.

Они смолкли. Макс сложил руки на коленях и откинулся назад, вдыхая запах антисептиков, смешанный с запахом пота. Эти парни пусть делают и говорят что хотят. Ему сейчас нужно лишь избегать всяких глупостей, выполнять приказы и остаться в живых до тех пор, пока кто-нибудь из людей Разведки не найдет его и не вытащит отсюда. Нужно лишь верить, что это случится.

Майор пошарил во рту языком и сплюнул кровь на пол.

— Эй ты, — прошипел Василий. — Не делай этого. Охранник сказал так не делать.

Майор размазал кровь ногой, испачкав весь пол. Он уже готовился сплюнуть еще раз, когда задняя дверь распахнулась.

— Вылезайте, — приказал солдат и ружьем подтолкнул их к большой толпе мужчин, шумевшей и толкавшейся внутри наспех сооруженного ограждения. Ворота, щелкнув, закрылись за ними. Снаружи, за натянутыми цепями, расхаживали нервные охранники в форме солдат Разведки и армии.

Макс обошел загородку по периметру; по его оценке, здесь было около ста тридцати пленных, большая часть из них — мелкие чиновники из Департамента или штабные вроде Василия. Только мужчины — следовательно, семьи отправлены в другое место. Он попытался сосчитать часовых, но их число постоянно менялось — одни уходили, другие приходили. Знакомых лиц не попадалось — хотя это неважно, его узнали бы только Дрожин или Обермейер. Он задавал окружающим вопросы, пытаясь выяснить, что им известно, но толку в этом не было: задав вопрос на одном краю толпы, он слышал, что через несколько минут его повторяли как подтвержденный факт на другом.

Когда он отправился по второму кругу, кто-то схватил его за локоть.

— Послушайте! — Это оказался штатский из фургона, от него еще пахло туалетной водой и мятными леденцами. — Ведь это вы видели, как Мэллоув спасся. Как вы думаете, он сейчас ведет переговоры о нашем освобождении? Что происходит?

Макс уставился на человека тяжелым взглядом и смотрел так до тех пор, пока тот не выпустил его руку.

— Думаю, сейчас Мэллоув делает все, что в его силах.

Пусть понимает это как хочет. Макс пошел прочь, а штатский, услышав какой-то шум у ворот, увязался за ним.

У входа появился лысый полковник в песочной форме регулярной армии; за ним следовала группка солдат и несколько медиков в зеленых костюмах из жесткой ткани. Он пинал цепь, загораживавшую вход, пока все не обернулись в его сторону. Затем поднес ко рту мегафон.

— Нам известно, что во время сегодняшней поспешной эвакуации некоторые из вас были ранены…

— Жаль, что среди вас мало раненых, — крикнул кто-то. Макс постарался отойти подальше от того места, откуда раздавался голос. Он хотел только одного — поменьше неприятностей; все остальное к дьяволу.

— …поэтому сейчас мы проведем быстрый медицинский осмотр, результаты которого будут отражены в ваших документах, а затем вывезем вас отсюда. Постарайтесь не задерживаться, содействуйте медикам, и все будет в порядке. Сейчас построиться в очередь, по одному, начало у ворот. Строй-ся!

Эта команда нашла отклик у молодых солдат, которые совсем недавно слышали нечто подобное в лагерях военной подготовки, и успокоила недалеких людей вроде Василия. Солдаты и чиновники, готовые подчиниться, принялись пробиваться в начало очереди. Макс нашел себе место примерно в середине хвоста, что давало ему возможность скрыть сильное волнение. Для медицинского осмотра раздеваться было не обязательно, но подчинение не слишком разумному приказу — это первый шаг к подчинению преступному приказу. Уж ему, как комиссару, это было прекрасно известно.

Пока люди, стоявшие впереди, перешучивались с солдатами и пытались выудить у них информацию насчет освобождения, Макс разделся, сложил одежду в стопку и поставил ботинки сверху.

В начале очереди послышалась какая-то возня, раздался протестующий возглас:

— Эй, вы чего? Там у меня никаких ран нет!

— Надо привыкать, — прокаркал кто-то за спиной Макса. — Разве ты не знаешь, что Разведка всегда была занозой у нас в заднице?

Очередь продвинулась вперед на шаг, вокруг раздались смешки. Макс постарался придать лицу скучающее выражение. Если лучшие люди Департамента Политического Образования в подобных обстоятельствах шутят и подчиняются, как овцы, то они либо не знают своей истории, либо полные идиоты. Или и то, и другое.

Когда подошла его очередь, он отдал солдатам вещи и зашел за складную ширму. Один охранник держал его на мушке, второй, с ружьем помощнее, сторожил очередь, третий обыскивал одежду. Он оторвал карманы, распорол швы, ища тайники. Форму Максу выдали в тюрьме, и потайных карманов там не было. Четвертый человек, в зеленом костюме медбрата, быстро ощупал его в поисках подкожных имплантатов и оружия.

— Нагнитесь, — велел он. — Ничего личного, это просто моя работа.

Макс закряхтел. Обыск был произведен быстро и профессионально, как осмотр простаты.

Ему вернули одежду, превратившуюся в лохмотья. Охранник бросил отпоротые карманы и петли для ремня на складной стол, к другим конфискованным вещам. Макс был очень худ, и одеваться оказалось непросто: из трусов выдернули резинку, и они все время сваливались, а брюки без ремня повисли на бедрах.

Неожиданно раздавшийся грохот заставил Макса резко обернуться. Около детской площадки, напротив загородки с арестованными, агрегат, оснащенный отбойным молотком, начал рыть канаву. Пока Макс пытался сообразить, для чего это делается, за ширмой у медработников началась какая-то суматоха.

— Нагнитесь!

— Нагнитесь вперед!

Свободные охранники ринулись туда, прижали сопротивлявшегося человека к земле, затем угрозами и пинками заставили смолкнуть тех, кто, как им показалось, собрался протестовать. Макс, придерживая спадавшие брюки, подобрался к столу с конфискованными предметами. К бритве и перочинному ножу он не притронулся, а вместо этого схватил два батончика растительного белка, единственную замеченную им пищу. Рванул обертку и запихнул один из них в рот, а второй спрятал в складках брюк на поясе.

— Эй, ты! Пошевеливайся!

Макс прекратил жевать, покорно кивнул охраннику и прошел мимо упрямца, которого придавили к земле трое солдат. Поскольку шнурки у арестантов тоже отбирали, ботинки постоянно сваливались с ног.

Прошедшие осмотр арестованные толпились у ограждения; большинство, подобно Максу, держалось за штаны. Они присмирели, были напуганы и в то же время разозлены; внимание их было сосредоточено на механизме, работавшем в саду. Отбойный молоток выдолбил широкую яму в породе, скрытой под тонким слоем почвы. Перед этим дерн аккуратно разрезали на полосы и сняли, чтобы его можно было положить обратно.

— Неплохая могила получится, — заметил кто-то.

— Ничего себе, «неплохая», — откликнулся другой арестованный, но Василий, покачав головой, возразил:

— Это наверняка для уборных.

— Идиот! — крикнул кто-то, — если бы они собирались поставить уборные, то привезли бы биотуалеты.

— А может, биотуалетов не хватает, — настаивал Василий.

Его наивность и способность находить всему разумные объяснения были очаровательны. Макс старался держаться от него подальше. Офицер с мегафоном, суетившийся за забором, взмахом руки приказал рабочим остановить молоток и спустился в яму. Из нее торчали только его плечи и лысая голова. Он прокричал что-то, указал нужную глубину и выкарабкался наверх.

Большинство людей склонялось к мысли, что это могила, но в такую яму не могли поместиться десятки тел. Макс, стараясь слиться с толпой, пробрался подальше от ограды.

— Эй, осторожнее, вы мне на ногу наступили, — воскликнул кто-то.

— Простите.

— Вам еще повезло — отняли только шнурки, — продолжал человек. — А у меня ботинки отобрали. Похоже, боятся, как бы мы не покончили с собой.

— Худший способ покончить с собой, который я только видел, — ответил Макс. — Сто человек одновременно выстрелили себе в спину и улеглись в могилу.

Несколько человек поблизости хмыкнули. К ограждению подъехал фургон — Макс подумал, что это, наверное, тот самый, в котором его привезли, с пятнами крови на полу. Машина медленно перебралась через кучи желтого камня и остановилась около ямы. Из дверей вытолкали полдюжины адарейцев. Среди них оказался Терпение, который сегодня утром ждал Мэллоува в вестибюле. Максу казалось, что с того момента прошло уже много лет.

Отбойный молоток продолжал визжать, и лучи заходящего солнца образовывали радугу в облаке пыли. С противоположной стороны к яме подъехал экскаватор и в перерывах начал вычерпывать ковшом обломки породы. Адарейцы топтались у края; их зеленоватая кожа выглядела болезненно-бледной. В это время осмотр арестованных закончился, и все столпились у ограды. Макса сдавили холодные, липкие тела людей, пытавшихся разглядеть, что происходит снаружи.

— Зеленоволосые! — крикнул один.

— Убирайтесь отсюда, свиньи! — подхватил другой.

— Осквернители!

Через несколько секунд переполнявшие людей страх, гнев и желчь обратились против адарейцев. Голоса становились все громче, цепь, натянутая между столбами, угрожающе зазвенела.

Адарейцы теснее сбились в кучу. Даже на таком расстоянии Максу показалось, что от них исходит какой-то острый запах. Если бы сейчас солдаты открыли загородку и запихнули этих шестерых в толпу, началась бы кровавая свалка.

Вместо этого офицер с мегафоном, наступая на адарейцев, отрывисто выкрикнул какие-то приказания — очевидно, велел им спуститься в яму. Они медлили, полковник взмахом руки подозвал солдат, и те столкнули инопланетян вниз.

Но адарейцы были высокого роста, и головы их торчали над землей.

— Надо поглубже выкопать! — крикнул кто-то из зрителей.

— Пристрелите их, и все влезут, — посоветовал другой, и по толпе прокатился смех. Люди, окружавшие Макса, молчали.

У ямы возникли солдаты с лопатами и начали торопливо сбрасывать вниз осколки камня, извлеченные экскаватором. Адарейцы закричали, попробовали выбраться наверх, но охранники пихали их обратно. Вскоре груды камней сдавили несчастных, и наконец, их тела полностью скрылись под землей, остались лишь покрытые пылью, кровоточащие головы.

Постепенно все люди, стоявшие у ограждения, смолкли, лишь кое-где раздавались подавленные смешки.

— Они что, собираются их так оставить? — прошептал кто-то.

Нет, подумал Макс, так они их не оставят.

Это был очередной спектакль, подобный тому, что Макс видел в офисе Мэллоува. Он напомнил ему о том, что они, партизаны, делали во время революции с пойманными адарейцами. Однако это не обязательно означало, что Дрожин жив и решил возродить старые традиции — возможно, Костиган все-таки оказался наверху и возобновил их.

Люди с лопатами утрамбовали камни и гравий вокруг голов адарейцев. Длинные, похожие на траву волосы чужаков покрывал слой пыли. Один из них начал рыдать, тяжело дыша между всхлипами. Двое потеряли сознание.

— Наверное, они хотят их посадить, чтобы посмотреть, вырастут ли они, — сказал какой-то юнец.

— Какого черта, что они творят?

Преподают нам урок, подумал Макс.

Бригада рабочих отступила в сторону; один из них направился к навесу, под которым стояло оборудование, и вывел косилку.

Пока косилка преодолевала короткое расстояние до ямы, Макс отвернулся и выбрался из толпы. Он прислонился к забору с противоположной стороны загона и опустил голову. Когда раздался первый пронзительный вопль, он крепко зажмурил глаза и открыл их только после того, как лезвия снова заскрежетали по камням.

Несколько арестованных встретили казнь радостными криками; остальные нервно смеялись, пытаясь заставить всех разделить это веселье. Кого-то вырвало. Большинство хранили молчание, несколько человек отошли назад, к Максу.

Полковник с мегафоном подошел к загону с арестованными.

— Слушайте меня, — выкрикнул он. — Вы все — враги Иисусалима. Вам прекрасно известно, в чем заключаются ваши преступления, так что нам нет нужды объяснять вам это.

Из него получился бы превосходный комиссар, подумал Макс.

— Мы считаем, — продолжал реветь мегафон, — что, в отличие от этих инопланетных животных, вы способны раскаяться в содеянном! — «Интересно, — подумал Макс, — светское правительство пользуется теми же терминами, что и его церковные предшественники», — и снова стать полноценными членами нашего общества. Мы знаем, что вас увлек на неправедный путь этот негодяй Мэллоув. Отрекитесь от него, и вы сможете вернуться к нормальной жизни.

К ограждению хлынул поток людей, готовых раскаяться в любых грехах и отречься от чего угодно в обмен на немедленное освобождение.

— Я невиновен! — вопил гражданский подрядчик, протискиваясь к воротам. — Я этого Мэллоува в глаза не видел!

Полковник отдал приказ. Охранники открыли ворота, удерживая рвущихся наружу людей с помощью шипящих шоковых ружей; один из солдат выдернул из толпы подрядчика и снова закрыл ворота. Люди запротестовали и закричали, что они тоже невиновны. Командир вытащил из кармана пистолет, приставил дуло ко лбу штатского и выстрелил. Тело рухнуло в пыль. Люди, окружавшие Макса, содрогнулись.

— Мы знаем, что вы все виновны! — взревел мегафон. — А теперь вам придется понести наказание, чтобы искупить свою вину.

Да, подумал Макс, просто превосходный комиссар.

К воротам с грохотом подъехал длинный сочлененный автобус; окна его были наспех забраны решетками.

— Ваш транспорт, — сказал мегафон. — Следующая остановка — роскошный отель на райском пляже. Не забудьте плавки, полотенца и совочки для песка. Вперед!

Охранники с шоковыми ружьями открыли ворота и принялись заталкивать пленников в автобус. Арестанты, шаркая ногами, шли мимо тела убитого, распростертого на земле лицом вниз. Макс, как профессионал, восхитился этой деталью; с ее помощью было достигнуто сразу несколько целей: людям показали, что если гражданских можно убивать, то их — тем более. С другой стороны, если теперь разрешается свободно стрелять в адарейцев и гражданских, то арестованные явно встанут на сторону вооруженных людей.

Он поднялся в автобус, отметив, что именно на таких автобусах женщины ездили навещать детей, переселившихся в новые города у побережья. Еще одна тонко продуманная деталь. Очень обнадеживает.

Макс, распихивая людей, пробрался сначала ко второй двери, затем — к раздвижным дверям, разделявшим переднее и заднее отделение, и обнаружил, что обе они заперты. Вот это не обнадеживало.

Автобус состоял из трех секций: кабины, полностью изолированной от салона, что было немаловажно для этой поездки, и двух отделений, в каждом из которых имелось по сорок восемь сидячих мест. В каждое отделение можно было запихать по шестьдесят-семьдесят человек.

Кто-то толкнул Макса, потом еще кто-то толкнул их обоих. Становилось все теснее, от сильного запаха пота, гнилых зубов и заплесневелой еды кружилась голова. Охранники заорали: «Проходите вперед, не стойте у дверей!» и буквально впечатали в автобус нескольких последних арестованных. Все это напоминало какую-то пародию на игру в музыкальные стулья, где музыкой служили проклятья, а стульями — металлические скамьи. Дверь захлопнулась, сдавив толкавшихся людей. В окно Макс увидел, как охранники запихивают остальных арестованных во второе отделение.

Чья-то рука, проскользнув сквозь стену тел, сжала локоть Макса. Он дернулся, попытался вырваться, но лишь привлек обладателя руки ближе к себе.

— Эй, это я, Василий.

— Вообще-то, я больше не нуждаюсь в конвоире, — заметил Макс.

— Передние двери закрыты.

— А также задние, и еще двери во второе отделение.

— Что же нам теперь делать? Вы — старший офицер Департамента…

— Тс-с, — зашипел Макс, зажимая Василию рот.

— Никомедес — наконец я вас вспомнил! — раздался голос с ближайшей скамьи. Майор из фургона. На щеке у него красовался синяк, губа раздулась от удара по лицу. — Я так и знал, что где-то встречал вас.

— Мне очень жаль, — ответил Макс.

— Майор Вениамин Георгиев, — представился новый собеседник, пододвигаясь и давая Максу место. — Я служил вместе с вами на «Иерихоне», много лет назад.

— А, вы были радистом, — вспомнил Макс, садясь. Он узнал этого человека, когда тот назвал имя и корабль. Очередной шанс сохранить инкогнито, притвориться никем и остаться невидимкой ускользнул. Автобус рывком тронулся с места, люди с руганью повалились друг на друга. — А я думал, вы из армии.

— Я перевелся. Дух революции побудил меня присоединиться к Департаменту политического образования. — Георгиев осмотрел автобус. — Тогда это казалось отличной мыслью.

— Вот вы двое, — встрял Василий. — Вы ведь знаете, как нам отсюда выбраться, да?

Георгиев не обратил на него внимания.

— Убийство адарейцев было ошибкой, — продолжал он, обращаясь к Максу. — Теперь Адарес обратится против нас — сначала начнется политическое давление, затем вооруженный конфликт.

— Возможно, — пожал плечами Макс. — Но Разведка сможет утрясти это дело — скажут, что ошиблись в суматохе. Свалят вину на дезертиров, чисто символически накажут нескольких мелких сошек, казнят кого-нибудь из вышестоящих, а потом как-нибудь умилостивят Адарес.

— Сомневаюсь, что дело на этом закончится; так никогда не бывает. Вы не слыхали байку о тайной полиции? — спросил Георгиев.

— Может, и слыхал, — ответил Макс.

— Какую именно? — вмешался Василий.

Георгиев поднял голову и взглянул на бывшего охранника.

— Тайная полиция пришла за адарейцами, и никто не попытался их остановить; они забрали адарейцев.

Макс вспомнил этот бородатый анекдот; Василий спросил:

— И что?

— Затем тайная полиция пришла за иноверцами, никто не попытался помешать им, и всех забрали. Потом пришли за грешниками-прелюбодеями, тайными осквернителями тела, теми, кто пользуется запрещенными технологиями — и никто им не помешал.

— И они забрали грешников, — заключил Василий.

— Точно, — подтвердил Георгиев. — А когда пришли за мной, я сказал: «Здравствуй, брат. Неплохо служить в тайной полиции, а?»

Василий помолчал, затем хихикнул. Автобус резко затормозил, вдавив их в спинки сидений, затем понесся вперед.

Молодой человек с вялым подбородком, сидевший рядом с ними на скамье, наклонился поближе.

— Я слышал ваш разговор, ребята. А вы знаете, тот парень, которого пристрелили у ворот…

— Бухгалтер? — переспросил Георгиев. — Он сказал мне, что он бухгалтер.

— Никакой он не бухгалтер, как раз про это я вам и хотел сказать. — Большим пальцем он показал за спину. — Один парень там, сзади, говорит, что он его узнал — это актер. Все было подстроено. Пока мы залезали в автобус, он встал и пошел прочь.

— Не пошел, — перебил его другой юнец, державшийся за поручень. — Двое солдат помогли ему встать, как будто волокли тело — но было видно, что он притворяется мертвым.

— Вот видите — они просто хотят нас напугать, — сказал первый парень и засмеялся, стараясь показать, что он-то все понимает.

— Ну что ж, им это удалось, — пробормотал Василий, потирая горло там, где раньше у него висел крест. — Я боюсь.

— С адарейцами тоже все было подстроено, — заметил Макс. — Талантливые актеры, а?

Мальчишка на скамье, тот, что с вялым подбородком, отвернулся и ничего не сказал. Но тот, что стоял над ними, держась за поручень, ответил:

— Ну да, все это просто большая афера. Я слышал, что Мэллоув и Дрожин разработали план вместе — собирались объединить два департамента. И когда Дрожин умрет, Мэллоув захватит все в свои руки.

Вокруг загомонили, передавая эту историю и сочиняя новые версии. Их небольшая группа некоторое время сидела молча.

Затем Макс кашлянул.

— А вы не слышали байку насчет Дрожина? Как проверить, жив он или умер?

Майор Георгиев уставился на Макса с деланно бесстрастным лицом. Два юнца ждали ответа. Наконец, Василий не выдержал:

— Ну и как?

Макс приставил к его лбу палец, словно дуло пистолета.

— Что ты сейчас сказал?

Георгиев глупо ухмыльнулся, парни нервно захихикали. Макс откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, стараясь не обращать внимания на стиснувшие его тела. Он начал этот день в качестве узника, ожидающего весточки от своего контакта в Разведке. Вечер застал его узником, ожидающим весточки из Разведки. Ничто не изменилось. Но когда он представил себе расстояние, разделявшее утреннее крещение адарейца перед казнью и зверское убийство его собратьев в парке, он почувствовал, что изменилось все.

Он слушал шорох колес и не мог избавиться от воспоминания о реве косилки, несущейся по головам, торчащим из засыпанной гравием ямы.

— Никомедес, вставайте. — Кто-то тряс его за плечо.

Еще как следует не проснувшись, Макс оторвал от себя чужую руку и вывернул запястье. Но сломать не успел — очнулся как раз вовремя. Над ним склонился майор Георгиев.

— В чем дело?

— Мы проезжаем по окраине Города Падших Ангелов — уже ночь, город достаточно велик, мы все сможем скрыться.

— И как это вы собираетесь скрыться? На окнах решетки, двери заперты. — Он несколько часов смотрел, как какие-то молодые люди напрасно пытались выбраться из автобуса, отрывали панели от стен, били окна. Один из них сильно порезался осколком стекла. В дыру со свистом врывался ветер; ночи на планете были холодными, и если бы не тепло спрессованных вместе тел, многие пострадали бы от переохлаждения.

— Мы хотим раскачать автобус и перевернуть его, — объяснил Георгиев. — Вы должны помочь мне организовать этих сопляков.

Макс выпрямился.

— Перевернуть автобус? И как это поможет нам выбраться?

— Им придется всех выпустить. Нас больше, мы одолеем их, прорвемся.

— Это без меня. — Макс снова откинулся назад.

— Подумать только, ведь это вы меня вдохновляли, — фыркнул Георгиев. — Да вы трус.

«А вы — глупец», — хотел было ответить Макс. Он ничего не имел против побега, но самоубийство?

— Вы играете им на руку.

— Вчера утром, — сказал Георгиев, оглядываясь по сторонам, — каждый из нас был частью организации, знал свое предназначение и свои задачи. А сегодня мы — толпа умирающих от голода и жажды изгоев, лишенных самого необходимого. Но мы — люди, мы должны что-то сделать.

Вокруг раздалось бормотание, послышались слова «аминь» и «свидетель».[71]

— А вы не думали, что цель Разведки — запугать нас и заставить повиноваться? — спросил Макс.

— Да, но…

— И как вы считаете, что они сделают с любым, кто пойдет против них в самом начале? — продолжал Макс. — Как бы вы отреагировали? Как бы поступили с теми, кто пытается организовать сопротивление?

Георгиев молчал.

— Первым делом нужно уничтожить главарей мятежа, чтобы преподать остальным урок, — заявил Макс, отвечая на собственный вопрос. — Для этого необходимо создать ситуацию, в которой эти люди будут вынуждены выйти из тени, а затем устроить показательную казнь. Я бы сделал именно так.

— Но я — не вы, — возразил Георгиев. — И я считаю, что все это — ошибка. Там, за стенкой — наши сослуживцы, братья, родичи. Если мы обратим на себя их внимание, они прислушаются. А если нет — мы применим силу.

Раздались возгласы: «Ага», «Им придется прислушаться».

— Вас ударили по лицу, чуть не пристрелили, и вы еще в это верите? — произнес Макс, откидываясь на спинку сиденья. — Мы просто должны постараться выжить. Ни одна чистка не длится бесконечно.

— Вы жалки, — сказал Георгиев и отвернулся.

Василий, не отрывая руки от невидимого креста на шее, пристально посмотрел на Макса, покачал головой и последовал за Георгиевым.

Майор без труда организовал людей: среди присутствующих он был старшим по званию, а солдаты были приучены к повиновению, приучены всегда что-то делать, не сидеть сложа руки. Изложив свой план бегства из автобуса, Георгиев заключил:

— Итак, на счет «три» все отходят к штирборту.[72] Все понятно? Раз! Два!

— Стойте, стойте, стойте, — крикнул кто-то, остальные воскликнули: «Стоп», Георгиев проорал: «Стойте, подождите!»

В автобусе было темно, но какие-то огни, проносившиеся мимо окон, освещали озадаченные лица. Наконец, кто-то спросил:

— А где штирборт?

Макс хмыкнул. Большинство пассажиров автобуса служили только на суше.

Георгиев постучал по закрытой двери.

— Двери — бакборт, правая сторона — штирборт. Нам надо опрокинуться на правую сторону, чтобы мы смогли выбраться наверх через двери.

Люди забормотали: «понятно», «хорошо», и Георгиев снова начал отсчет. Макс уперся ногами в пол и покрепче ухватился за скамью.

На счет «три» толпа бросилась к правой стенке автобуса. Он качнулся — как будто наскочил на небольшую колдобину.

— Весьма эффективно, — пробормотал Макс, но Георгиев уже подбадривал людей и давал указания:

— Отлично, для начала неплохо. Теперь все отходим к бакборту, к дверям, и пробуем снова.

Толпа прижала Макса к стене, в нос ему ударил запах мочи, пота и немытых тел.

— Три!

На этот раз люди, ринувшись к противоположной стороне, закричали.

Автобус заметно качнуло.

— Отличная работа, парни, — проорал Георгиев. — А теперь будем качать его туда-сюда. Как только добежим до бакборта, вот до этой двери, — он перегнулся через соседей и постучал по ней, — надо сразу возвращаться к штирборту, вон туда. Все ясно?

Бормотание: «ясно», «да, сэр».

— Что? Не слышу!

— ДА, СЭР!

На счет «три» все с криками рванули налево. Макс прикрыл голову рукой. На этот раз автобус качнулся, хотя и не слишком сильно — как будто в бок ему ударил порыв ветра, какие дуют с большого уступа в это время года.

— Штирборт! — приказал Георгиев, и толпа с ревом бросилась направо. Несколько человек споткнулись в темноте, но, несмотря на беспорядок и ругань, толчок оказался сильнее.

Георгиев заставил людей подбадривать себя криками и хлопать в ладоши, затем постепенно установился некий ритм — в одну сторону, затем в другую. Макс не трогался с места, подтянул ноги на скамью, но каждый раз на него обрушивались удары локтей и колен. Он увернулся от нескольких тычков, затем обхватил колени руками и перестал сопротивляться.

— Ну, давайте! — возбужденно кричал Василий.

Из заднего отделения постучали, и арестованные из первого криками поделились с ними своими планами. В первой совместной попытке люди разбежались в разные стороны, сведя на нет свои усилия. Один из молодых людей, прислонившись к задней стенке, завопил:

— Штирборт, вы, идиоты, штирборт!

— Быстрее, — торопил Георгиев. — Мы почти проехали город!

Люди в обоих отделениях с новой силой бросились вправо, автобус накренился, и его левые колеса оторвались от земли. Он резко вильнул, затем выровнялся, арестованные смолкли, и почти все, за исключением нескольких человек, позабыли броситься на противоположную сторону.

— Есть, мы сможем сделать это! — крикнул Георгиев. — Ну, пошли, вставайте, начинаем снова!

Люди были так поглощены раскачиванием автобуса, что никто, кроме Макса, не заметил, как он замедлил ход, и снаружи показались фары вездеходов на воздушных подушках. Автобус остановился, и сквозь решетку ударил ослепительный свет прожекторов, выхватив из темноты небритые лица с запавшими глазами.

Подбежали охранники, загремели замки, и дверь резко распахнулась.

— Поздравляем, это было впечатляюще, отличная работа, парни, — рявкнул начальник конвоя. — Кто здесь старший по званию?

Георгиев, щурясь, пробрался через толпу вперед.

— Майор Вениамин Георгиев, в регулярной армии с шестьдесят четвертого. Мы хотели бы…

Охранник застрелил его; разряд оказался таким мощным, что оглушил двух стоявших рядом людей, а на руке у Макса, сидевшего в двух рядах от двери, встали дыбом волосы. Какой-то парень закричал, попытался броситься на солдат, но остальные затащили его обратно как раз вовремя — трескучая голубая молния из ружья едва не угодила ему в голову.

Рассерженные выкрики из соседнего отделения стихли вслед за грохотом бьющегося стекла и треском выстрелов.

— Есть у нас здесь еще старшие офицеры? — спросил охранник. Василий и еще кто-то посмотрели на Макса, но тот покачал головой.

— Есть желающие говорить от имени всех? — повторил охранник. Никто не откликнулся, и он сказал: — Отлично, потому что я верю только в индивидуальную ответственность, и если произойдет что-нибудь подобное, за это ответите вы все, каждый из вас. Надеюсь, это понятно?

Он схватил за шиворот тело Георгиева, лежавшее на полу лицом вниз, и стащил его по ступенькам на асфальт. Солдаты с оружием наготове, явно нервничавшие, снова заперли двери.

Василий тяжело рухнул на сиденье рядом с Максом; лицо его превратилось в белую маску неверия и отчаяния.

— Не волнуйся, — посоветовал ему Макс. — Возможно, Георгиев просто притворяется.

Автобус тронулся с места, и на этот раз вездеходы было хорошо видно. Город исчез позади; в окна летела пыль и мелкие камешки, они забивались Максу в глаза, в рот. Все вокруг кашляли. Кто-то шепотом рассуждал, что надо было вооружиться осколками стекла и прыгнуть на охранника. Все мы крепки задним умом.

Макс краем глаза заметил, как какой-то парень встал, отвернулся к стенке и расстегнул ширинку.

— Ты бы оставил это про запас, пригодится, — посоветовал Макс. Некоторые из пассажиров засмеялись — но не все.

— У меня не во что налить, — ответил парень, и это была правда. — Хотите, подойдите, будет вам вместо фонтанчика для питья.

Макс улыбнулся, и на потрескавшихся губах показалась кровь.

— Нет, пожалуй, из этого фонтана я пить не стану.

Василий, сидевший рядом, потер шею.

— Я уже на все готов, лишь бы сейчас попасть в ванную, — прошептал он. — Дьявол, да я бы этого Мэллоува собственными руками придушил за глоток воды и кусок хлеба.

У Макса пересохло в горле, уже несколько часов его мучили спазмы в желудке. Быстро оглядевшись, он вытащил завернутый в складки брюк белковый батончик. Попытался разорвать обертку ногтями, но не смог, и вынужден был дернуть ее зубами. Разломив батончик пополам, он прошипел: «Тс-с» и сунул кусок в ладонь Василию.

— Что? Что это…

— Тсс! — повторил Макс и добавил тише: — Ешь медленно.

В темноте мелькнула рука Василия — он засунул в рот весь батончик сразу. Он попытался жевать его медленно, но проглотил, прежде чем Макс откусил первый кусочек.

— А еще есть? — прошептал Василий.

— Нет, это было все.

Позже, когда Макс доел батончик, Василий спросил:

— Почему вы со мной поделились?

— Потому что там, куда мы едем, мне понадобятся друзья — больше, чем сейчас пища. Я могу на тебя рассчитывать?

— Конечно, — ответил тот. — Все, что вам нужно, все, что смогу. Я в вашем распоряжении.

Макс кивнул, словно между ними был подписан договор, и Василий в ответ опустил голову; в темноте этот жест был едва заметен. В желудке у него заурчало, и он сложил руки на животе. Пока автобус несся сквозь ночь, Макс искал у себя на коленях крошки и по одной слизывал их с пальцев. Ветер ревел над равнинами, свистел в разбитые окна, принося с собой запах соли и мелкие водяные брызги.

Не хватало только запаха перегноя и крови — а в остальном пахло как в исправительном лагере. Макс, как комиссар, не раз посещал их.

Люди вокруг устраивались поудобнее, пытаясь заснуть, но Макс смотрел вперед, в ветреную ночь.

Наступил рассвет; жестокое, неумолимое солнце ярко освещало окружавшее их убожество даже через тонированные стекла. В салоне воняло мочой, испражнениями и потом. Привыкай, сказал себе Макс. Спина болела, ноги затекли после бесконечных часов, проведенных на неудобном сиденье. Кто-то всхлипывал.

— Это хребет Мачете, — сказал Макс, указывая на резкую линию, выделявшуюся на горизонте. Василий перегнулся через него, чтобы лучше рассмотреть пейзаж.

— Видишь здания, вон там, наверху, рядом с дорогой? — спросил Макс.

— Исправительный лагерь? — предположил Василий.

— Это Дальние Фермы. Когда-то это был лагерь. — Двадцать лет назад Дальние Фермы были концом пути. Сейчас это место превратилось в очередную колонию, прибрежное поселение. Несколько тысяч жителей занимали ряды низких бурых зданий, выстроенных вокруг неглубоких прудов.

— Может, мы уже приехали? — спросил Василий.

— Зря надеешься, — негромко произнес Макс. — Здесь трудно будет охранять нас всех. Слишком много свободных людей вокруг, слишком много лодок и вездеходов.

И все же час спустя, когда автобус подъехал к цистернам с водой на окраине Ферм, даже у Макса возникла слабая надежда.

Однако, увидев, что солдаты подводят к цистерне пожарный шланг, он оставил надежду и принялся протискиваться к одному из разбитых окон. На несколько блаженных мгновений лицо Макса обрызгало водой; он открыл рот, чтобы поймать хоть капельку. А потом на него навалилась толпа людей, жаждавших глотка воды. Его спасло то, что шланг переместился к другому окну, и люди, перелезая через спинки сидений, бросились вслед за ним. Всем досталось по нескольку капель воды, кроме тех двоих, что лежали у передней двери и были слишком слабы или больны, чтобы подойти к окну; они непрерывно стонали. Макс решил, что это их задело шоковым ружьем, когда убивали Георгиева. Люди тянули руки через решетку, умоляя о глотке воды, а охранники перешли ко второму отделению.

Макс вернулся на свое место — теперь, когда каждый пассажир отвоевал себе два квадратных фута в автобусе, он считал это место своим, — и, кряхтя, сел. У него болело все тело, нуждавшееся в движении, в возможности вытянуться. Он бы прошелся хоть немного, хотя бы несколько шагов по проходу — но проход был забит людьми. Несколько человек, растянувшись на скамьях, отжимались, кто-то подтягивался на поручнях вместо турника. Макс подумал, что скоро ему придется последовать их примеру, чтобы совсем не раскиснуть. Однако и здесь предстояло сделать нелегкий выбор: или растратить энергию, не зная, когда в следующий раз доведется поесть и попить, или сохранить ее про запас.

Василий обмяк, волосы прилипли у него ко лбу. Он собирал с лица капельки пота и облизывал пальцы.

— Я бы с животными так не стал обращаться, — простонал он.

— Все это делается с определенной целью, — ответил Макс, последовав его примеру; щетина царапала ему пальцы.

— У вас лицо сильно порезано.

— Правда? — Он нащупал что-то влажное; пальцы были ярко-красными. — Наверное, осколки впились, когда нас поливали из шланга.

— Когда мы приедем?

— Мы едем уже двенадцать-четырнадцать часов. Я забыл все здешние лагеря, но мы еще и половины пути до них не проехали.

— О Боже, — тяжело вздохнул Василий.

В прежние дни, во времена раскола, люди, сосланные в исправительные лагеря за свою веру — или неверие — молились Богу. Макс молился Дрожину. Во время чистки Разведка наверняка отчаянно нуждается в информации. Обермейер обязательно должен проверить почтовые ящики, догадаться, что Макс схвачен, и начать поиски. Единственная надежда для Макса заключалась в том, чтобы дождаться тех, кто придет вызволить его.

— Не могу поверить, что меня везут в исправительный лагерь, — жаловался Василий. — Я ничего не сделал, чтобы заслужить такое обращение — я не убийца, не насильник.

— Смотри, не дай им превратить себя в того или другого, — ответил Макс. — А кроме того, самое тяжкое преступление по-прежнему заключается в ошибочных верованиях.

— Но я делал все, что должен был, я поступил на правительственную службу после армии, я…

— Надо это пережить. Не высовывайся, сейчас необходимо выжить любой ценой.

— Выжить любой ценой, — повторил Василий, испуская глубокий вздох. Кажется, он неплохой парень, подумал Макс; не привык думать своей головой, но сейчас вынужден шевелить мозгами изо всех сил. — Зачем же мы совершили революцию? — спросил солдат. — Я думал, она должна положить всему этому конец.

Макс помнил те дни. В церкви произошел раскол, и обе группы утверждали, что их вера — единственно правильная. Ресурсы на планете были ограничены, и каждые истинно верующие жаждали заполучить их в свое полное распоряжение. Хотя в процессе борьбы с природой количество продуктов постепенно увеличивалось, противники готовы были перебить друг друга за право быть единственными проповедниками слова Божия.

— Революция купила нам двадцать лет.

— Что?

— Последний раз подобная чистка происходила двадцать лет назад, — объяснил Макс. Конечно, время от времени случались отдельные убийства — обычно все обставлялось как несчастный случай или болезнь. Но это была политика, обычное дело, как и везде. — Мы купили себе двадцать лет мира — а ведь прежде за два поколения мир продолжался не более трех лет. Ты вырос в мире, верно?

— Ну, в общем, да.

— Это куплено ценой революции. Так что она произошла не зря. А если эта чистка купит нам еще двадцать лет без войны, значит, она тоже совершена не зря.

— Не знаю, мне трудно так думать, — покачал головой Василий. — Не знаю, смогу ли я вообще когда-нибудь думать так.

— Может быть, тебе и не придется, — с сомнением заметил Макс.

Автобус ехал весь день, останавливаясь лишь затем, чтобы сменить водителей и конвоиров. Ночью, когда арестованные, дрожа, кое-как пытались согреться, один из больных умер. Должно быть, его сосед заметил, что тело окоченело, и принялся причитать: «Петя, Петр, о брат, Петя, очнись, друг, я не верю, о Петя, друг».

От тела исходил довольно сильный запах, заглушавший даже всепроникающую вонь мочи, испражнений и пота. К тому моменту, когда солнце поднялось снова, все несчастные впали в какое-то беспамятство от усталости и отчаяния. Никто больше не подтягивался и не отжимался. Ветер заносил в разбитые окна песок, засыпал людей бурой пылью. Песчинки забивались Максу в глаза, волосы, в каждую складку его одежды и тела.

Они направлялись на север, и раскаленное солнце, поджаривавшее автобус, светило прямо в окна; Макс прислонился к стене и сидел неподвижно, стараясь не тратить энергию. Под передними сиденьями автобуса был устроен импровизированный морг; тело умершего прикрыли остатками его одежды, набросили что-то на лицо. Следующий ряд пустовал, хотя многим не хватало места.

У Макса кружилась голова от голода и жажды. Они уже проделали немалый путь. Но исправительные лагеря должны быть изолированы. Только после того, как крайний лагерь будет превращен в поселение, подобное Дальним Фермам, они установят на дороге цистерны с водой и сделают остановки для отдыха.

Террафермы. Так называли их первые колонисты. Пока заключенные не переименовали их в террорфермы. Он закрыл глаза.

— С вами все в порядке? — Василий тряс его за руку.

— Все нормально, — ответил Макс.

— Ну хорошо, а то вы сейчас выглядели как труп.

— Забавно, — проскрежетал Макс. — В космосе, на флоте, у меня была кличка «Труп», потому что я всегда так выгляжу.

— Послушайте, я рассчитываю на вас, — прошептал Василий, наклоняясь поближе. — Я не хочу умирать.

Максу стало жаль его. Попытавшись сглотнуть забившуюся в глотку пыль, он сказал:

— Есть одна вещь, которую тебе нужно знать, чтобы выжить…

А затем он закашлялся, песок в горле не давал ему говорить, и остановиться он не смог. Ему нужно было попить, хоть маленький глоток, и все прошло бы, но пить было нечего. Обсасывать взмокшую от пота футболку было бесполезно — он лишь наглотался пыли и соли и начал кашлять снова.

Где-то впереди закричали. Долговязый рыжеволосый парень забился в истерике, начал бросаться на стены, сначала с одной стороны, потом с другой, затем принялся пинать, топтать и колотить людей, лежавших на скамьях и на полу, требуя, чтобы они сделали что-нибудь, приказывая им встать и сделать что-нибудь. Вездеходы приблизились вплотную к автобусу.

— Заткните его, — хрипло выкрикнул Макс между приступами кашля. — Заставьте его сесть. — Другие люди, сидевшие, подобно Максу, на безопасном расстоянии, повторили его слова.

Сначала соседи сумасшедшего просто старались отодвинуться от него подальше, но он схватил какого-то человека и начал бить его по лицу. Остальные попытались оттащить его, но он бросился на них, требуя, чтобы его выпустили, требуя справедливости — вещей, которых никто из них не мог ему дать. Чем крепче его удерживали, тем яростнее он вырывался, пока кто-то не разозлился и не ударил его, приказывая ему заткнуться. Затем остальные потеряли контроль над собой, началась драка, и все вместе повалились на пол.

Один из старших, которому было примерно за тридцать, бюрократ с брюшком, начал оттаскивать людей прочь, приказывая им перестать бить несчастного. Когда драка прекратилась, долговязый остался неподвижно лежать в проходе. Люди, не обращая на него внимания, вернулись на свои места. Спустя некоторое время кто-то подошел, осмотрел его, и два человека оттащили его в переднюю часть салона.

Василий держался за живот.

— Интересно, скоро кто-нибудь предложит есть трупы?

— Это вряд ли, — ответил Макс, надеясь, что он прав.

Он размышлял об исправительных лагерях и о том, зачем они расположены так далеко от населенных мест. Здесь тела можно было сбрасывать в компостные ямы, а затем сообщать родным, что заключенный совершил побег, вместо того, чтобы отправлять им труп для похорон. Семья получала письмо, в котором говорилось, что их близкий человек сбежал, и содержалась просьба сообщить властям, если он объявится; это давало им надежду, а умершего окружало неким героическим ореолом. Но все заключенные, отмеченные как беглые, были мертвы.

— Когда приедем в лагерь, будет хуже, — сказал он.

До лагерей оставалось еще километров двести. Среди ночи Макс от голода и бессонницы впал в некое полубессознательное состояние и оказался на ничейной полосе между минными полями галлюцинаций и колючей проволокой реальности. Он сидел, прижавшись лицом к прохладному стеклу, прикрыв глаза и чувствуя, как на него давит невыносимая тяжесть десятков тел; сначала ему показалось, что запах гниющих водорослей снится ему во сне. Затем он очнулся.

От резкого движения голова Василия упала с его плеча, и бывший охранник повалился Максу на колени. Макс затряс его.

— Просыпайся, — прошептал он. — Нужно уходить.

— А? — сонно пробормотал Василий. — Чего?

— Тихо, — прошипел Макс. — До следующего лагеря мы не доживем. — Он оттолкнул Василия в сторону, переступил через лежавших на полу, пробрался к выходу и схватил за руку человека, опершегося спиной о ступени. — Эй, там скамейка свободная, вон там, сзади. Я хочу немного размяться.

Человек с осунувшимся лицом жадным взглядом уставился на сиденье, не веря своим глазам.

— Второго шанса не будет, — предупредил Макс. — Обещаю, я тебя оттуда не выгоню.

Человек неловко поднялся и протиснулся мимо Василия на пустое место. Василий спустился к двери и встал рядом с Максом. Каждый раз, когда он пытался задать вопрос, Макс жестом велел ему молчать, боясь, что их услышат.

Наступил рассвет, похожий на вопль отчаяния — жалкий и пронзительный. Никто не хотел встречать этот день, полный жары и жажды. Автобус грохотал и трясся на камнях, поднимая клубы пыли над немощеной дорогой, поэтому только Макс, который всматривался вдаль на каждом холме, заметил бункеры, словно плававшие в крошечном зеленом пруду, окруженном океаном песка и камня.

Затем и остальные заметили лагерь; кто-то заявил, что это мираж, некоторые арестованные слабо засмеялись, решив, что они, наконец, приехали. Но Макс знал, что Разведка никогда не поместит всех политических заключенных в один лагерь — кого-то высадят здесь, кого-то — дальше, их разделят на несколько групп, рассеянных среди чужаков.

Мираж постепенно приближался. Открывались унылые подробности: круглые крыши из рифленого железа; наполовину ушедшие в землю бараки, источенные ветром и песком и приобретшие тусклый цвет окружающей местности; забор с колючей проволокой, вонзавшейся в небо, истекавшее светом; чуть дальше, за забором — озерко зеленовато-бурой грязи.

Стена тел придавила Макса к двери; автобус замедлил ход, остановился, облако пыли постепенно осело. Макс заметил за бункерами обитателей лагеря, выстроившихся на утреннюю перекличку. Над воротами красовалась табличка с надписью:

Исправительный лагерь № 42

«И судим был каждый по делам своим».[73]

Конвоиры спрыгнули с вездеходов. Основная часть осталась стоять рядом, зевая, один человек направился к воротам, где его встретили лагерные охранники.

Макс забарабанил в дверь.

— Молись, — прошептал он, обращаясь к Василию.

— О чем?

— О том, чтобы они подошли к нашему отделению, а не к соседнему.

«О том, чтобы Дрожин получил мое сообщение и послал кого-нибудь нам навстречу», — хотелось ему добавить. Кулак онемел, и Макс начал стучать в дверь локтем. Остальные, не понимая хорошенько, в чем дело, последовали его примеру и заколотили в стены и решетки.

Лагерный капеллан в сопровождении помощника и нескольких солдат, хромая, приблизился к воротам. Пыльная серая одежда без знаков различия мешком висела на их истощенных телах. Начальников лагерей по-прежнему называли капелланами, а не директорами, несмотря на революцию, потому что лагеря формально предназначались для искупления грехов. «Дрожин, приди за мной и забери меня отсюда», — мысленно богохульствовал Макс, — и я обещаю стать хорошим человеком.

Капеллан о чем-то спорил с конвоирами, указывая на переднюю часть автобуса: ему нужны были живые люди, сохранившие остатки сил, тогда из них можно было выжать больше перед смертью. Конвоир выслушал его с безразличным видом, затем крикнул что-то солдатам, и те с оружием наготове приблизились к двери, за которой стоял Макс.

Шестьдесят человек нажали на Макса, пытаясь выбраться из автобуса раньше него. Он выставил назад локти, стараясь в то же время не выпускать руку Василия.

— Десять! — проорал начальник конвоя, растопырив пальцы. — Только десять человек!

Сзади снова нажали, и Макс ударился головой о косяк. Чьи-то руки попытались втащить его обратно. Охранник снял замок, дверь открылась, но лишь наполовину — ей мешали люди. Макс дернул головой, высвободив волосы из чьих-то пальцев, укусил за руку того, кто вцепился ему в щеку, и схватился за дверь, чтобы никто не смог пробраться вперед. Затем на его почки обрушился град ударов, он закряхтел и быстро опустил голову — как раз в этот момент рядом зашипело ружье, у людей встали дыбом волосы. Один из конвоиров заорал: «Назад, назад!», другой дернул Макса за одежду, поскольку он оказался первым, и выволок его наружу с криком: «Один!»

Макс так и не выпустил Василия, и тот, спотыкаясь, вывалился из автобуса вслед за ним. Оба растянулись в пыли.

— Значит, уже два.

Макс вскочил на ноги прежде, чем кто-нибудь успел пнуть его, поправил одежду, подтянул штаны. Охранник в это время считал: «Девять, десять, все! Назад, мать вашу!» Раздался протестующий рев, затем шипение выстрелов, крики боли и грохот захлопнувшейся двери.

— Это ваши, — сказал начальник конвоя капеллану, затем обернулся к своему заместителю. — Позвони в сорок третий, скажи, чтобы приготовились принять пятьдесят человек, напоить сто, и что нам придется у них переночевать. — И крикнул остальным: — Заводи моторы, трогаемся!

Охранники закрыли ворота, щелкнул замок. Капеллан, человечек жалкого вида, похожий на изголодавшегося пса, принялся прохаживаться перед короткой шеренгой арестантов. На нем были круглые очки для защиты от песка, мешавшие Максу разгадать выражение его лица. Наконец, когда автобус превратился в облачко пыли за холмом, начальник развернулся и направился к площади, где происходила перекличка. Охранники, толкая Макса и остальных, погнали их к выгребным ямам. Макс чуть не задохнулся от вони; однако он заметил ряд тел, лежавших на краю ямы. Беглецы. Девять трупов, в различных стадиях разложения.

Василий, толкнув его под локоть, прошептал:

— По крайней, мере, мы здесь еще не на самой последней ступеньке.

Макс оглянулся. Перед ограждением из колючей проволоки, отдельно от других групп заключенных, стояла кучка сожженных солнцем, тощих, как скелеты, адарейцев. Макс уже давно обратил на них внимание, но более интересным показалось ему упорное стремление Василия не замечать мертвых тел.

— Снимайте одежду, — приказал охранник. Он никак не объяснил это требование, не притворился, что собирается их обыскать или осмотреть, но ему, казалось, так надоели заключенные, так хотелось кого-нибудь пристрелить, что новички немедленно повиновались. У них уже вырабатывался условный рефлекс.

Когда все разделись, охранник собрал их вещи. Капеллан ухмыльнулся:

— Добро пожаловать в Лагерь Откровения.

Разумеется, подумал Макс. Лагерь был назван в честь той книги Библии, цитата из которой висела над воротами. Он снова взглянул на мертвых: интересно, их отдало море или ад?

— Многие из вас, должно быть, заметили стих, украшающий вход в наше скромное жилище, — продолжал капеллан. — Я вам обещаю, что во время вашего пребывания здесь вас всех будут судить по вашим делам.

Он вытащил из кармана рубашки носовой платок, стряхнул с него пыль, вытер защитные очки. Затем прошелся перед заключенными, осматривая их по очереди.

— Меня зовут капеллан Паппас, но вы можете называть меня «сэр». Если вам вообще доведется обращаться ко мне, чего я настоятельно не рекомендую делать. Вы — кающиеся грешники, вы прибыли сюда, чтобы нести кару за свои преступления. В этом лагере над вами стоят охранники и дьяконы, и вы обязаны уважать их так же, как меня.

Охранники состояли на службе в армии, но Макс знал, что те направлялись сюда либо слишком тупые, либо страдающие какими-то патологиями. Дьяконами назывались заключенные, которым доверили помогать охране; они отличались от солдат тем, что не имели огнестрельного оружия.

— Ваша работа будет заключаться в превращении этой пустыни в оазис, — сообщил капеллан. У него за спиной рядами выстроились несколько сотен заключенных, похожих на консервные банки на магазинной полке или на предметы на ленте конвейера. Дальше, за забором из колючей проволоки, тянулись пологие зеленые склоны холмов, за ними — голые, источенные ветром вершины и выцветшее голубое небо.

— В трех километрах отсюда, за этим холмом, находится море. Все вы помните истории о первых поселенцах — вот этим вы сейчас и займетесь. Будете носить камни к морю, приносить обратно водоросли, а мы с помощью ферментов, бактерий и червей превратим их в плодородную почву. Через десять лет эти холмы будут покрыты травой и деревьями.

Макс не собирался оставаться здесь на десять лет, чтобы посмотреть на это, но знал, что некоторые из заключенных останутся.

— А сейчас, — продолжал капеллан, запихивая носовой платок обратно в карман, — я хотел бы обратить ваше внимание на тела, которые вы видите перед собой. На них ваша лагерная форма. Вы обязаны быть опрятно одеты в любое время суток.

Макс прожил на свете достаточно и помнил голод и лишения зимы, последовавшей за атомной бомбардировкой Нового Назарета. Даже самые сильные люди умирали, будучи лишены теплой одежды. Он вышел из строя и подбежал к краю ямы, стараясь первым успеть к тем мертвецам, которые выглядели посвежее. На одном из них, высоком адарейце, была вполне чистая одежда, но Макс схватил за ногу тело человека приблизительно его роста — оно почти ничего не весило — и сдернул с него перепачканный землей, вонючий комбинезон. Стаскивая с тела куртку, он услышал треск костей.

Это было запланированное унижение, классическая психологическая манипуляция, но Макс не собирался стыдиться стремления выжить. Он буквально прыгнул в штаны. Оранжевая форма, поблекшая на солнце и ветру, сидела на нем почти так же хорошо, как и прежняя одежда, и имела то преимущество, что не нуждалась в ремне. Сандалии оказались не хуже ботинок. Он взял соломенную шляпу, закрывавшую лицо мертвеца, надел ее и вернулся на свое место, пока остальные натягивали найденную одежду.

Лишь Василий, продолжавший расхаживать перед трупами, остался без комбинезона.

— Ну что? Что же мне надеть?

— Одежда — твоя проблема, меня это не касается, — сказал один из охранников, толкая его в спину ружьем.

Остальные выстроились рядом с Максом, который начал оценивать их как возможных союзников.

Василий отчаянно метался между телами под смех охранников.

— Мне нужна форма. Вы должны…

— Нет, — оборвал его капеллан, который, вероятно, специально взял себе не девять, а десять новых заключенных, намереваясь позабавиться. — Мы ничего не должны.

— Погодите! — закричал Василий. Он подошел к кучке адарейцев и указал на ближайшего из них. — Дайте мне форму вот этого свиночеловека. Я заслуживаю ее больше, чем он.

Возможно, ничего бы не произошло — Василий был новичком, последним из последних, не стоящим внимания, — но адареец сжал кулак.

Макс понял, что этот едва заметный жест перевесил чашу весов. Дьяконы не терпели ни малейшего намека на неповиновение от своих собратьев-заключенных, особенно от свинолюдей. Один из них, подбежав к адарейцу, ударил его по затылку; второй, подоспевший через мгновение, сломал несчастному колени трубой, и тот рухнул на землю. Охранники, угрожая оружием, отогнали прочь остальных инопланетян. Человек на вышке зазвонил в колокол и прицелился в избиваемого из снайперской винтовки.

В это время Василий топтался около охранников, отчаянно вопя:

— Давайте, не останавливайтесь, я один из вас, я человек!

Дьяконы оглянулись на капеллана, который, в свою очередь, пристально разглядывал Василия. Адареец, валявшийся в грязи, приподнялся, один из дьяконов пнул его, тогда лежащий схватил врага за ногу и отшвырнул прочь.

Не ожидая разрешения начальника, дьяконы навалились на адарейца, пиная и колотя его, давая выход ярости и раздражению от тысяч унижений, оскорблений и страхов.

Василий протиснулся между ними.

— Не испачкайте мою форму!

Дьяконы придавили полуживого адарейца к земле, а Василий схватил его за горло и принялся душить, пока тело не перестало биться.

Через несколько секунд дьяконы подтащили раздетого мертвеца к компостной яме и сбросили его вниз, а следом остальные девять трупов.

Капеллан прошел мимо строя заключенных и остановился около Василия. Платок, торчавший из его кармана, по цвету напоминал бледно-оранжевую лагерную форму.

— Что это ты сейчас сделал?

— То, что было необходимо, сэр.

— Больше без моего разрешения ты так делать не будешь. Тебе ясно?

— Так точно, сэр.

— Тогда мы поладим, — ответил капеллан, обернулся к клерку — заключенному, державшему в руках древний портативный компьютер, — и приказал: — Внести в список десять новых заключенных, отметить девять беглых и один выброшенный кусок дерьма.

Он двинулся дальше, на несколько секунд останавливаясь перед каждым новичком, словно ища что-то. По-видимому, он нашел это «что-то» в Максе, потому что остановился, пристально оглядел его и сунул руки в карманы.

— Ты, — медленно произнес он, — уже выглядишь, как труп.

— Это была моя кличка на космическом флоте, сэр, — ответил Макс, глядя прямо перед собой, мимо скрытых за очками глаз. — Я всегда так выгляжу, сэр.

Последовала долгая пауза, затем капеллан пощелкал языком и обернулся к дьякону с компьютером.

— Помоги мне припомнить кое-что. Разве я задавал ему какой-то вопрос?

— Нет, сэр, не задавали.

— И, несмотря на это, он ко мне обратился, так?

— Да, сэр, именно так.

Макс выругался про себя. Демонстрация силы продолжалась. Он угадал, как вести себя во время эпизода с формой, но сейчас ошибся. Теперь оставалось лишь склонить голову, принять наказание и постараться вытерпеть его.

Капеллан снова цокнул языком, наклонился и взглянул Максу прямо в лицо. От него воняло луком и гнилыми зубами.

— Вон в той группе, — он кивнул в сторону адарейцев, — не хватает одного. Ты займешь его место.

Макс медлил. Вступление в команду адарейцев было равносильно смертному приговору, только смерть была медленной. Однако неповиновение начальнику лагеря здесь и сейчас означало смерть мгновенную.

Развернувшись на каблуках, он быстро направился к группе адарейцев; охранники и дьяконы засмеялись ему вслед, а капеллан приказал остальным девяти новоприбывшим присоединиться к командам в основном лагере.

Макс принялся разглядывать адарейцев. Они были выше его минимум на полметра, поскольку происходили с планеты с низкой гравитацией. Цвет кожи варьировался от травянисто-зеленого до желто-коричневого, цвет волос — от ярко-зеленого до обычного человеческого, седого. Черты лица у них были какими-то неопределенными, средними между мужскими и женскими, но на всех застыло одинаково враждебное выражение. Никто не встречался с новичком взглядом.

— Привет, я Макс, — произнес он. Никто не ответил. Макс хотел было спросить, где здесь берут еду и воду, но решил не тратить силы напрасно.

— Ну все, пора приниматься за работу! — крикнул начальник лагеря. — Предстоит очередной жаркий день, и я не хочу, чтобы еще кто-нибудь сдох от солнечного удара. Поэтому сегодня вам достанется легкая работа в саду и в поле. Инструкции получите у Смита. Молитвенный блок 13 отправляется на море.

— Догадываюсь, что мы и есть Молитвенный блок 13, — сказал Макс.

Во время недолгой паузы адарейцы переглянулись, затем тот, у которого были седые волосы, ответил:

— Да.

— Ясно. — Работа на море, без сомнения, заключалась в перетаскивании камней. Макс поднял голову и взглянул прямо в глаза адарейцу с седыми волосами.

— Где здесь вода?

Никто не ответил, и он решил, что смерть его все-таки будет быстрой. Он постарался заглушить в себе все чувства и повернулся к адарейцам спиной. Чем меньше он имеет с ними дела, тем больше у него шансов на выживание.

Охранник с автоматом погнал их к задним воротам лагеря. Его сопровождали два дьякона в оранжевых комбинезонах, от которых не воняло трупами. Макс покорно пошел, куда ему приказывали.

У ворот один из дьяконов велел:

— Возьми корзину.

За воротами возвышалась куча проволочных корзин диаметром в полметра и почти такой же высоты. Проходя мимо, Макс схватил одну из них за край, потом заметил, что у нее есть ручка, сплетенная из проволоки, чтобы ношу можно было тащить по земле или закинуть за плечо. Адарейцы несли корзины на спине, и он последовал их примеру.

Выстроившись цепочкой, они направились вверх по склону холма, к лугам; охранник ехал сбоку на четырехколесном мотоцикле. Макс почувствовал запах лугов еще до того, как они поднялись на гребень холма, а затем перед ними раскинулись неглубокие озера зеленовато-бурой грязи, окруженные пылью и песчаником. Поле пересекала мутная канава.

— Нагружайте! — крикнул дьякон.

Макс вслед за адарейцами подошел к краю грязевого поля и принялся накладывать в корзину камни, как и остальные. Пальцы его облепил слой пыли, смешанной с потом, ногти ломались о камни. Время от времени он поглядывал на адарейцев и постарался не накладывать себе больше камней, чем они; подождал остальных и пошел следом, волоча ношу по земле. Они направлялись через холмы к океану. По сторонам от дороги в обнаженной породе виднелись борозды, оставленные тяжелыми корзинами.

Макс шел в середине цепочки. Высокий адареец с острыми, словно ножевые порезы, скулами и темно-зелеными венами, выделявшимися на светлой коже, крикнул:

— Выплывет или утонет?

Спереди и сзади закричали в ответ:

— Утонет.

— Утонет.

— Утонет.

Один из дьяконов, шагавших рядом с колонной, сказал:

— Я к вам. Ставлю чашку супа, что он утонет через месяц.

Второй дьякон и охранник рассмеялись.

— Две чашки супа на то, что он выплывет, — это был старый адареец с седыми волосами.

— Ты про всех так говоришь, — заключенный с острыми скулами толкнул старика в бок.

Макс ничего не понимал. Он вырос у моря и плавал буквально с пеленок.

— Я умею плавать.

Скуластый хихикнул, затем захихикали остальные адарейцы, а дьяконы и охранник загоготали во все горло.

— Определенно потонет, — заявил скуластый.

— Ты должен мне две чашки супа, — сказал дьякон старику.

Еще более озадаченный, Макс счел за лучшее промолчать.

Старик, оглянувшись, заметил выражение лица Макса.

— Все в лагере делятся на две группы: те, кто выплывает, и те, кто идет ко дну.

— Ты хочешь сказать, что все идут ко дну! — крикнул охранник на мотоцикле. На нем были очки, как на капеллане, на коленях он держал ружье. — Все вы в конце концов потонете, когда устанете плыть. А некоторые из вас пришли сюда уже усталыми.

Скуластый адареец наклонил голову.

— А некоторые, чтобы оставаться на плаву, готовы на все, даже построить плот из человеческих тел.

Корзина Макса наскочила на камень, и он на секунду потерял равновесие. Он быстро выпрямился, но остальные это заметили.

— И это он выплывет? — обратился дьякон к старому адарейцу, но тот лишь пожал плечами. Дьякон рассмеялся и похлопал себя по животу. — Не могу дождаться этого супа — две чашки, м-м-м!

В следующий раз, когда корзина налетела на кочку, Макс не подал и виду, хотя проволока впилась ему в запястье. Он остановился на мгновение, перетащил груз через камень и продолжал идти. Бывало и хуже.

Радость бесконечна в своих проявлениях, но страдание всегда одинаково. В этом смысле один день в лагере как две капли воды походил на другой. Максу пришлось лишь усвоить местные порядки и стараться вытерпеть страдание. Это было ему по силам.

На восходе рев сирены поднимал их с узких металлических коек. Максу, как новичку, досталось место рядом с дверью, как раз под сиреной. В первое утро от ужасного воя у него едва не случился сердечный приступ. На третий день этот звук даже не сразу разбудил его.

Каждое утро, выходя из барака, старый адареец останавливал Макса и спрашивал его:

— Ну, как ты сегодня?

И каждое утро Макс отвечал:

— Пока плыву.

На завтрак заключенные получали крошечный комок риса, пресного, недоваренного, который ели руками. Каждый день после завтрака адарейцев посылали на море. Иногда к ним присоединялись другие команды, но сейчас, в разгар лета, начальник отправил людей засеивать поля, рыхлить землю и выпалывать сорняки.

В первый день Макс задыхался от отвратительной вони, висевшей над лугами; потом запах превратился в неизбежное зло, которое необходимо было вытерпеть. Пахло не хуже, чем от компостных куч на краю лагеря. Наблюдая за адарейцами, он научился тому, как нужно нагружать корзину. Если заключенный накладывал туда слишком много камней, он тратил лишнюю энергию; если накладывал мало, дьяконы били его. Хитрость заключалась в том, чтобы укладывать камни, оставляя между ними пустое пространство, чтобы корзина выглядела более тяжелой, чем была на самом деле.

Кошмарные километры до океана заканчивались длинным каменным молом, выступавшим в воду. Рабочие тащили корзины до конца мола и там опорожняли их. Камни скрывались в глубине, и мол постепенно удлинялся.

Короткая понтонная пристань, прикрепленная к концу мола, раскачивалась на невысоких волнах. В такт ей покачивались красно-бурые водоросли, покрывавшие поверхность залива. Дьяконы сидели в лодке и с помощью специальных приспособлений сгребали водоросли в кучу у конца мола. Высыпав камни, заключенные должны были наполнить корзины водорослями.

Это была самая тяжелая часть работы. Схитрить было невозможно, и обратная дорога на поля все время шла в гору. Если люди тащили корзины по земле, то водоросли цеплялись за каждый выступ, вываливались на каждой кочке, поэтому заключенным приходилось закидывать корзины за спину и нести на себе, иначе охранники били их. Вода, стекавшая по спине, сначала давала приятную прохладу, но затем корзина до крови натирала кожу. После того, как водоросли, наконец, были вывалены, измученным людям приходилось снова набивать корзины камнями. Иначе охранники били их.

В полдень объявлялся перерыв на обед, состоявший из миски картофельного супа и чашки воды. Иногда суп был таким жидким, а вода — такой мутной, что одно трудно было отличить от другого. А потом снова начинались камни и водоросли, камни и водоросли, и так до захода солнца. Вечером жители лагеря получали еще чашку воды и пригоршню риса, иногда — с овощами из огородов, разбитых на террасах поблизости от лагеря. К счастью, Макс был невысокого роста и плохо питался в детстве, поэтому он мог обойтись меньшим количеством калорий, чем большинство мужчин. Голод был для него если не другом, то кем-то вроде раздражительного, но хорошо знакомого дядюшки.

В этой рутине бывали и изменения, но радости они не приносили, так что даже в разнообразии все было одно и то же.

За первые дни, проведенные Максом в лагере, солнце сожгло ему кожу, его шея, руки и щиколотки сначала порозовели, затем приобрели красный цвет. Ночью он сдирал слезавшую отмершую кожу, запихивал в рот и медленно жевал.

Однажды камень, который он собирался положить в корзину, выскользнул у него из рук, разодрал ему ногу, порвал штаны и придавил ступню так сильно, что он неделю хромал.

Но он вытерпел и это.

Даже маленькие радости оборачивались неприятностями. Изредка шел дождь — это были внезапно обрушивавшиеся ливни, которые размывали почву и оставляли лужи, мгновенно высыхавшие, как на сковороде. Все обитатели лагеря, охранники, дьяконы и заключенные, выбегали наружу, чтобы вымыться и почистить одежду, поднимали голову, открывали рот и пытались пить чистую воду, которая не пахла ни песком, ни железом, наполняли все чашки и миски про запас, но эта лишняя порция только усиливала их жажду.

Сравнение с другими также приносило только горечь; например, как-то раз, когда Макс, чтобы охладить голову, притворился, что случайно уронил шляпу в воду, до него вдруг дошло, почему адарейцы работали без шляп, в расстегнутых комбинезонах. Они питались энергией солнца, как ни мало ее доставалось, а Макса оно мучило и иссушало его тело.

Макс вынес и это, вынес дни, когда вся горечь разом обрушивалась на него. Однажды, наполняя свою корзину у причала, он заметил среди зеленой путаницы водорослей крошечные серебристые искорки. Мальки. Стараясь, чтобы охранник и дьяконы не заметили, чем он занимается, он поймал семь рыбок и проглотил их по дороге на поле. После этого он начал искать мальков и раз в четыре-пять дней находил несколько штук.

— Что-то ты слишком тщательно раскладываешь водоросли, — раздался над ним голос как-то днем, когда он склонился над землей на лугу.

Он поднял голову и прищурился — солнце, попавшее на лицо, обожгло ему глаза. Какой-то дьякон, обутый в сапоги, снятые с нового заключенного, с флягой на поясе, похлопывал себя по ладони металлической трубкой.

— Василий, — произнес Макс.

Василий огляделся, чтобы убедиться, что поблизости никого нет.

— Не надо на меня щериться, Макс. Это отрава. Я видел, как один парень, наевшись ее, дристал до тех пор, пока не подох.

— Это мое дело. — Макс закончил раскладывать водоросли, взял камень, положил его в корзину.

— И то верно, — согласился Василий. Затем сунул руку в карман, вытащил маленькую желтую луковицу и впился в нее зубами, словно в яблоко. Хрустя, он направился к адарейцам и принялся тыкать их в спины своей трубой.

Отвернувшись, Макс забыл о его существовании.

Его план выживания основывался на получении помощи от какого-нибудь партнера в лагере до тех пор, пока свои не найдут его сообщение и не придут за ним. Первая часть не удалась, вторая тоже явно провалилась, но он продолжал делать все необходимое для выживания. Он решил быть терпеливым, беречь силы и, когда его шанс придет, воспользоваться им.

Однажды вечером, после захода солнца, когда они уже лежали в койках, старый адареец подошел к Максу, сел напротив него и спросил:

— Как тебе это удается?

Макс приподнялся на локтях.

— Что именно?

— Как тебе удается существовать отдельно от нас, отдельно от всех?

Макс снова лег и закрыл глаза.

— Это нетрудно.

— Ты живешь здесь уже несколько недель, и ты все так же одинок.

— Человек рождается и умирает в одиночестве, — ответил Макс.

— Ни черта подобного. — Другие адарейцы подошли к его койке и бесшумно расселись во тьме на кроватях и полу, подобно сборищу призраков. Хихикающих призраков. Макс, почувствовав угрозу, резко сел.

— У вас свои представления о мире, у меня свои, — сказал он.

— Никто из людей не одинок, — возразил адареец. — Свои первые дни и недели в этом мире человек проводит, будучи связанным с другим живым существом. Ребенок девять месяцев живет в чреве матери, соединенный с ней пуповиной. Ты говоришь, что мы рождаемся одинокими, но роды — это процесс, в котором участвуют и ребенок, и мать. Даже в самых глухих и нецивилизованных местах…

— Подобных этой планете, — вставил кто-то, вызвав новые смешки.

— …При родах всегда присутствует кто-то третий, кто подхватывает младенца, когда он выбирается из материнского лона, и прикладывает его к груди. Рождение — это связь с другим человеком, оно подтверждает эту связь, несмотря на боль и страдания.

— Но это продолжается недолго, — возразил Макс.

— Ты шутишь? — удивился адареец. — Первые годы жизни человек полностью зависит от других, он связан с теми, кто удовлетворяет все его нужды. Взрослые заботятся о ребенке, и он отвечает им любовью. В период полового созревания, гормональной встряски мы отдаляемся от родителей и сближаемся с другими людьми — наставниками, друзьями, сексуальными партнерами.

Один из адарейцев толкнул локтем соседа, тот проворчал что-то. Макс не оглянулся посмотреть, кто это был, но старик повернул голову.

— И еще, вспомни, — продолжал он, — когда мы получаем раны или ушибы, у нас срабатывает безусловный рефлекс, присущий нам от рождения — мы кричим. Кричим, зная, что другие отреагируют на крик. Нам присущ еще один рефлекс — оборачиваться на крик боли. Неспособность к состраданию — дефект, болезнь, отсутствие основной черты, отличающей человека от животного.

— Ты говоришь это после того, как охранники обращались с тобой?

— Что? Разве ты не видишь, что они больны?

— Я не это хотел сказать.

— А что ты хотел сказать? — терпеливо переспросил старый адареец.

Макс свесил ноги с койки и выпрямился.

— Что вы делаете здесь, на нашей планете? — Он вытянул указательный палец. — Зачем вы здесь?

Адарейцы переглянулись. Как обычно, они, казалось, обдумывали свои слова вместе, прежде чем ответит кто-то один. Максу показалось, что в воздухе повеяло каким-то резким запахом.

— Мы прилетели сюда, чтобы торговать с вами, — ответил один из них, человек с песочно-желтым лицом и торчащими во все стороны волосами. — Это единственное место в галактике, где можно приобрести промышленные товары. На других планетах вещи либо делаются автоматически, причем они все время одинаковы, либо изготовляются вручную, и каждая из них индивидуальна. Но ваши заводы производят необычные вещи, которые одновременно и идентичны друг другу, и носят неповторимый отпечаток руки изготовителя.

Макс отмахнулся от этого. Он достаточно долго проработал политическим комиссаром и сразу распознавал пропаганду.

— Торговать можно и в космосе. Я спрашивал об истинной причине.

Запах, витавший в воздухе, стал горько-сладким, затем исчез.

— Ты имеешь представление о том, насколько уникальны обитатели твоей планеты? — наконец, спросил старик. — Ваши поселенцы говорят на дюжине языков, происходят из враждующих стран, и все же они объединились ради единой цели — чтобы превратить в оазис эту пустыню, больше никому не нужную.

— Хуже всего то, что заканчивать работу они предоставили нам, — сказал Макс.

— Аминь, — пробормотал адареец с зеленой кожей.

— Мы пришли сюда не по своей воле, — продолжал старик, — но те, первые поселенцы прибыли на планету по собственному желанию, шансов выжить у них практически не было, и все же они не только выжили, но и процветают. Какая же нужна вера, чтобы творить подобные чудеса! Они образовывали живые цепочки, все — мужчины, женщины, дети — выуживая из моря пропитание…

— Я знаю историю, — перебил его Макс. — Можешь пропустить урок для начальной школы. Если, конечно, не хочешь создать бригаду верующих и передавать ведра по комнате.

Адареец пошевелился, обернулся к остальным; они склонили головы друг к другу, не говоря ни слова. Через несколько секунд он ответил:

— Мы хотим оказать почтение духу двадцатого века.

Для Макса это имело еще меньше смысла, чем все предыдущие разговоры. Да, его народ хотел повернуть время вспять и остаться в двадцатом веке, но адарейцы слишком далеко ушли от этого.

— Что? Ты имеешь в виду открытие двойной спирали, первые генетические исследования?

— И не только это, — ответил адареец. — Это был век великих политических перемен, век людей, подобных Махатме Ганди и Мартину Лютеру Кингу. Впервые в истории люди получили возможность без кровопролития состоять в оппозиции своему правительству; впервые они смогли заставить правительства измениться без применения силы. Двадцатый век — век истинной демократии, действенной, живой, всеобщей.

— Ух ты. — Макс оглядел тесный барак, узкие койки, истощенные тела. — А вот я всегда думал, что это век отравляющих газов и атомной бомбы, концлагерей и Гулага, век массовых убийств.

— Ты прав, — помолчав, произнес старик. — Но у нас есть выбор.

— Что-то я не вижу никакого выбора, — возразил Макс. — Значит, вы говорите, что прилетели сюда главным образом для того, чтобы осмотреть большой исторический аттракцион?

Высокий адареец с выступающими венами проворчал что-то.

— Это не… — начал старик.

— Вот он, — перебил его Макс, указывая на высокого адарейца. — Разве он не сказал, что все мы в конце концов утонем? Это не наш выбор и уж никак не развлечение.

— Я такого не говорил, — холодно возразил зеленый.

Старик, протянув руку, сжал щиколотку своего соседа.

— Мы по очереди поддерживаем друг друга на плаву, и поэтому идем ко дну не сразу.

— Как вам будет угодно, — сказал Макс.

Старик пошевелился и взял какой-то предмет, лежавший рядом с ним.

— Вот, — он протянул предмет Максу. — Ты плывешь уже месяц. Я выиграл пари. Думаю, ты заслужил одну из этих двух мисок супа.

Макс взял миску обеими руками, поднес к лицу. Пахло луком, картофелем и укропом.

Старик прикоснулся к тыльной стороне ладони Макса, затем направился к своей койке. Остальные адарейцы один за другим поднимались, и все они, прежде чем вернуться на место, прикасались к чужаку, — сжимали ему локоть, слегка хлопали по спине. Адареец с зеленой кожей встал последним, и только он не дотронулся до Макса.

— Я сказал тогда, что утонешь ты, — произнес он. — И продолжаю так считать.

Когда он отвернулся, Макс спросил:

— Как тебя зовут?

Адареец замер, стоя боком к Максу.

— У нас нет имен. Мы — дерьмо, свиньи, монстры. Ты что, не слушаешь, что говорят вокруг тебя?

— А ты никогда не слышал пословицу: «Те, кто не помнит своей истории, обречены повторять её»?[74]

Адареец остановился.

— Слышал.

— А те, кто помнит историю, обречены видеть, как приближается это повторение.

Адареец хмыкнул и пошел к своей кровати. Макс прикоснулся губами к краю миски и долго сидел так, наслаждаясь запахом еды. Снаружи в стены барака бил ветер, и песчинки стучали по металлической крыше, подобно тысячам крошечных ног.

Все остается по-прежнему, сказал себе Макс. Ему необходимо сохранять терпение и беречь силы, дождаться возможности изменить свое положение и воспользоваться ею. Когда придет его час, он сделает то же, что и Василий, то, что он должен сделать, и у него будет вода, еда и пара сапог.

Он медленно прихлебывал суп, и ему казалось, что его хватит на целую ночь, а когда суп кончился, Макс впервые за месяц почувствовал, что желудок его почти полон.

Шла неделя за неделей, и вот наступил День Переворота. На лугах и на склонах холмов сотни акров ила превращались в перегной быстрее, чем его успевали перевернуть и смешать с песком. Сорняки, самовольно выросшие на поле, вырывали с корнем и смешивали с компостом.

Лагерь пронизывали запахи разложения. От компостных куч несло фекалиями, на лугах воняло гниющими растениями, кровати, бараки и миски пахли ржавчиной, сами тела заключенных медленно разлагались. Но День Переворота был хуже всего; в этот день люди полностью погружались в разложение. Все обитатели лагеря медленно брели через болото, выстроившись в одну унылую цепочку, и перемешивали разлагавшуюся массу голыми руками. Капеллан сидел под зонтиком, время от времени протирая свои очки, и оповещал всех о своих планах по устройству на террасах садов и бескрайних полей.

— Здесь мы сделаем вот что! — орал он. — Мы покроем квадратный километр камней слоем почвы толщиной в один метр. Здесь вырастет самый удивительный, самый большой, самый прекрасный город на планете, прямо здесь, прямо на этом месте. Генерал Костиган лично сообщил мне о великой цели, которая стоит перед всеми нами.

Он все говорил и говорил в таком духе, пока плодородное поле не увеличилось в размере до четырех квадратных километров и не превратилось в новый Эдем. Но Макс слышал лишь имя Костигана — человека, который с радостью прикончил бы его при первой же возможности. Он опустил голову, словно это могло помочь ему спрятаться от Костигана, и продолжал набирать горсть за горстью сырого вонючего ила, пока грязь не облепила его целиком, и запах ее не просочился сквозь его кожу и не стал его частью.

В книгах и фильмах освоение планеты всегда изображали как некий подвиг, результат которого был заранее известен. Но на самом деле все делалось именно так, в грязи, в поту, с ломящей спиной. Кроме того, прекрасно известно, что планеты, как и люди, изо всех сил противятся переменам. Все обитатели Иисусалима могли умереть хоть завтра, а планета и не заметила бы этого. Год за годом она стирала бы следы их усилий и продолжала бы ползти по пути, избранному ею прежде.

— Эй, — прошептал кто-то рядом с Максом, отрывая его от размышлений. Макс, не поднимая головы, снова сунул руку в грязь.

— Эй, — раздалось снова. Голос принадлежал высокому зеленокожему адарейцу.

Макс сначала бросил быстрый взгляд на охранников. Начальник лагеря сделал перерыв в своей проповеди, встал и обмахивался шляпой. Охранники сгрудились у бочонка с водой. Макс обернулся к адарейцу.

Тот копался по локоть в грязи, перемешивая гниль и сорняки. Когда он вытащил руку, в ней была зажата крошечная желтая картофелина. Адареец оторвал ботву и засунул клубень за пазуху, показывая Максу, как это надо делать.

— Мы их посадили, — прошептал он, кивнув в сторону голого участка на склоне холма. — Отсюда вон до тех камней.

До Макса дошло: вероятно, он уже пропустил несколько картофелин, приняв их за камни. Он принялся с удвоенной энергией переворачивать перегной. Первую найденную картофелину он стиснул в ладони, словно золотой самородок. Озираясь исподлобья, он притворился, что вытирает лицо, и запихнул добычу в рот. Укусив картофелину, он почувствовал, что шатается зуб, поэтому продолжал пережевывать ее медленно, осторожно, пока не проглотил последний кусочек. Картофелина отдавала землей, на языке остался слой крахмала. Мередит обычно жарила картофель на оливковом масле со щепоткой соли и петрушкой; когда Макс попытался представить себе их кухню, перед ним возникло лишь какое-то туманное пятно.

В плечо ему угодил камень. Рядом стоял охранник, чья одежда не была заляпана грязью, и орал:

— Работай, не стой!

Макс наклонился и продолжил плескаться в тине. «Я плыву, — бормотал он едва слышно, разгребая доходившую до колен грязь, словно собака воду. — Я все еще плыву».

Однако он уже не знал, куда именно плывет. И в этот день он понял, что, наверное, скоро утонет.

Утром подул такой сильный ветер, что песок со свистом просачивался сквозь каждую трещину в стенах, образуя крошечные дюны в углах и у ножек кроватей.

По пути на перекличку, под небом, по которому неслись бурлящие черные облака, Макс заметил у компостной ямы три тела «беглецов»; один человек умер вчера, и все трое занимались более легкой работой, чем он. Он подумал: а когда же придет его черед? Он потерял два зуба, еще один шатался; минимум жира, имевшегося на его теле, растаял; колено подгибалось от неловкого движения; болячки на спине постоянно мокли.

Стоя в строю, заключенные вынуждены были придерживать шляпы, чтобы их не унесло ветром, но порывы были такими сильными, что людей сбивало с ног и швыряло на ограду. Максу повезло: его заслоняли от ветра высокие фигуры адарейцев. Заместитель начальника прокричал что-то насчет мощного не по сезону урагана, забравшегося слишком далеко на север, раздал всем по второй порции завтрака и велел сберечь ее, затем распустил команды по баракам на неопределенное время.

Когда дождь заколотил по крыше, словно лавина камней, они сидели в темноте в своем сарайчике, наполняя чашки текущей сквозь щели водой. Выходной был невообразимым счастьем.

Макс посмотрел на высокого адарейца и сказал:

— Напоминает Рождество, только отметить нечем.

— Я вижу песок и воду, — ответил тот. — Если их смешать, получится грязь.

— Нет, мы можем добыть кое-что снаружи, — предложил Макс. — Сейчас как раз буря в разгаре, нужно идти, пока другие нас не опередили.

Они протиснулись в дверь, которую с грохотом захлопнул за ними ветер, и направились к лагерной кухне; Макс вынужден был ухватиться за адарейца. В такой ливень никто не мог их увидеть — они сами едва видели на несколько футов перед собой.

Макс протер глаза и вгляделся в темноту.

— Быстрее! — велел он, стараясь перекричать бурю. — Хватай, сколько сможешь унести.

Пока адареец набирал буханки желтого хлеба и связки сырых овощей, Макс с помощью консервной банки сбил замок с двери чулана.

— В яблочко!

— Что там? — спросил адареец.

— Любой военный, если ему дать картофеля и время, соберет самогонный аппарат. — Хлопнула дверь кухни, заставив их подскочить, но это был лишь ветер. Макс запихивал бутылки в комбинезон, пока они не начали вываливаться, взял еще одну в руку. — Пошли. К обеду капеллан додумается поставить здесь охранника.

Когда они показались в дверях барака, мокрые и грязные, как помойные крысы, их встретили сначала с тревогой, затем с ликованием. Пока адарейцы передавали по кругу первую буханку хлеба, Макс открыл бутылку и отпил глоток; водка показалась ему одновременно и самой отвратительной, и самой замечательной, какую он пил за всю свою жизнь.

Потом Макс долгие часы слушал разговоры соседей о людях и местах их родной планеты. Высокий зеленый адареец оказался историком, седовласый старик — кем-то вроде дипломата-добровольца, а человек с коричневой кожей — торговцем антиквариатом. У всех была работа, были семьи, о судьбе которых они беспокоились. Затем разговор коснулся планов побега, которые были объявлены несбыточными, потому что требовалось убить слишком много народу — не то чтобы у нас есть какие-то предубеждения против убийства, не обижайся, Макс, — а потом нужно было слишком далеко идти, и никто не собирался помогать им там, куда они все-таки могли добраться.

— Ну, значит, остается сидеть здесь и разбить для него этот сад, — подытожил торговец, имея в виду капеллана, а затем начались подсчеты — сколько кубических метров грязи содержится в слое площадью четыре квадратных километра и толщиной в метр, и сколько это составит корзин емкостью в половину кубометра.

— Сколько человек в лагере? — спросил дипломат.

— Всех считать или только заключенных? — уточнил торговец.

— Заключенных, — ответил дипломат.

Несколько человек назвали цифры, а Макс спросил:

— Вы свинолюдей тоже сосчитали?

Эти слова были встречены молчанием, затем раздался смех, и адарейцы принялись обсуждать, считать ли Макса заключенным или свиночеловеком, пока старик не вернул их к расчетам:

— Сколько корзин вы можете перетаскать за день, самое большее?

— Семнадцать, — ответил зеленый историк, и кое-кто подумал, что это слишком много, но один вспомнил тот день и сказал, что это правда. Затем, договорившись брать среднее число корзин, разделили общее количество кубических метров на число ходок и людей и получили число дней — нет, лет; несколько десятков лет требовалось для достижения этой цели.

— Это слишком много, — заявил историк, когда назвали окончательное число. — Я провел здесь почти год, и даже один лишний день для меня — слишком много.

Дипломат пробормотал что-то ободряющее, но замечание зеленого испортило всем настроение, и на минуту воцарилась тишина. Заключенные сидели на койках, потому что барак затопило. Ветер был таким сильным, что струи дождя хлестали во все щели и швы, и на какой-то миг им показалось, что вода наступает отовсюду и комната сейчас наполнится ею до потолка. Макс влил в себя мутные остатки со дна бутылки.

— Вы напомнили мне о Дрожине, — сказал он, потому что тишина казалась невыносимой, и он больше ничего не смог придумать, чтобы начать разговор. Это вызвало гневные реплики, вопросы, смех, недоверчивые восклицания. Макс, одурманенный алкоголем, чувствовал необыкновенную легкость; на какое-то время спиртное притупило боль во всем теле настолько, что она перестала напоминать о себе. Он услышал свой собственный голос:

— Нет, нет, я лично знаю его, он точно такой же.

Дипломат взял у Макса бутылку и, обнаружив, что она пуста, открыл другую.

— А я думал, что ты — комиссар. Ты ведь работал в Департаменте образования, у Мэллоува, верно?

— Нет, это было задолго до Департамента, — объяснил Макс, наклоняясь вперед и ставя локти на колени. — Когда гражданская война еще не перешла в революцию. Дрожин тогда был министром внутренних дел, потом началась чистка, его попытались убить, а он ушел в подполье и начал собирать армию, чтобы свергнуть правительство. — На самом деле все обстояло сложнее — например, называться лидерами Дрожин предоставил другим людям, но сейчас подробности не имели значения. — Я был юнцом, а выглядел совсем ребенком, и я одним из первых попал к нему в соратники после чистки. Я шпионил для него, поскольку легко мог пробираться в города и покидать их.

— А почему ты вообще связался с Дрожиным? — перебил его торговец антиквариатом.

Макс пожал плечами.

— Шла гражданская война. Мы все должны были выбрать, на чьей стороне воевать. Я выбрал Дрожина, и это, вероятно, спасло мне жизнь. — Ему сунули буханку, он откусил от нее и передал дальше. — Но все это неважно; Дрожин был очень похож на вас. Он всегда занимался тем, что называл «математикой победы». Сколько новобранцев необходимо, чтобы занять такую-то позицию, сколько ткани, чтобы нашить формы для всех его людей, через сколько поколений мы вернемся к звездам. Он во все вникал, всегда вносил дополнения, снова и снова, чтобы получить нужный результат. Он даже…

— Даже что?

Комок хлеба застрял у Макса в горле. Он сглотнул. Дела Дрожина не были секретом.

— Он даже рассчитал, сколько адарейцев должно умереть, чтобы люди объединились против общего врага и перестали убивать друг друга. У него была теория пропорций: чем гнуснее убийство, тем меньше их нужно, чтобы сместить чашу весов.

После этих слов снова повисла тишина. Адарейцы пристально смотрели на Макса во тьме. Фигуры их напоминали человеческие, но очертания лиц были бесполыми, а руки и ноги в темноте выглядели угрожающе. Наконец, историк произнес:

— Дрожин хотел вернуться в космос? После всех стараний вашего народа сохранить примитивный образ жизни?

— Первые космические полеты были предприняты в двадцатом веке. Дрожин всегда повторял, что, оставаясь здесь, мы предаем звезды. — Внезапно Макс испугался рева урагана; казалось, ветер мог в одну секунду снести все строения лагеря и превратить их в кучу обломков. Он торопливо заговорил дальше. — Ну, во всяком случае, могу сказать, что жену я выиграл у него в карты.

Раздались недоверчивые голоса, слегка приглушенные, и в душной комнате распространился странный острый запах.

— Ее зовут Мередит, — продолжал Макс. — Это значит «хранительница моря». Я любил ее улыбку — когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись ямочки. И сейчас люблю. Она была дочерью офицера из министерства Дрожина — его убили в Новой Надежде во время чистки, и Дрожин пообещал стать ей вторым отцом. Мы хотели пожениться, но Дрожин не разрешал, потому что я, простой солдат, был недостаточно хорош для нее. Так продолжалось недолго; но в то время мы каждый день ждали смерти, и месяц казался вечностью. — Он протянул руку к бутылке, сделал глоток.

— Однажды ночью мы играли в покер. Мы переживали тяжелые времена, и пару недель все революционные силы состояли из шести человек, запертых в подвале какой-то фермы на горной гряде. Итак, однажды ночью, во время бури, вроде этой, когда делать больше было нечего, мы играли в покер, и Дрожин проигрывал мне безнадежно; мне проигрывали все, но я думал только о нем. Дрожин ненавидел проигрывать, ненавидел это больше всего на свете, но у него кончились деньги. Ему было нечего предложить мне, и я попросил офицерский патент, то есть возможность жениться на Мередит, и поставил против него все. Генерал не смог устоять, потому что никогда не сдавался. Мне выпал стрейт,[75] и я выиграл.

Старик хмыкнул.

— И ты получил свой патент.

— В некотором смысле, да, — ответил Макс, раскачивая шатавшийся зуб кончиком языка. — Дрожин заявил, что я могу получить офицерское звание, но за него придется заплатить. «Чтобы поддержать революцию». — Он сделал паузу, чтобы произвести больший эффект. — Он взял с меня ровно столько, сколько я у него выиграл.

Все рассмеялись, и смех прогнал уныние и вызвал оживленную дискуссию среди адарейцев. Макс не упомянул, что он не хотел отдавать деньги, но Мередит не отставала от него, пока он не сдался.

Высокий зеленый адареец, историк, спросил:

— И вы до сих пор общаетесь с Дрожиным?

— Нет, — ответил Макс. — Нет, он уже тогда был стариком. Сейчас он мертв, как и Мэллоув. Поэтому мы все здесь.

— Это плохо. — Зеленый адареец протянул руку и сжал Максу плечо.

Шум снаружи внезапно стих — над ними проходил центр тайфуна. Лагерь был таким тесным, что громкий звук из одного барака был слышен во всех остальных, и вдруг сквозь щели, разошедшиеся от ветра, они услышали разговоры других заключенных. Кто-то из адарейцев завел глупую песенку о говорящем тостере и его собаке, и остальные подхватили ее. В других бараках тоже запели, пытаясь заглушить голоса адарейцев религиозными гимнами и патриотическими песнями.

Макс не умел петь, как и историк. Они сидели молча, пьяные, но мрачные.

— Было бы неплохо, если бы у тебя остались друзья среди революционеров. Они бы вытащили нас отсюда, — сказал адареец.

— Хорошо бы, — согласился Макс. Он поднял голову и посмотрел на крышу. — А ты знаешь, почему они называют эти хибары молитвенными блоками?

— Нет. А почему?

— Потому что, когда ты здесь находишься, все твои молитвы заблокированы.

Когда буря стихла, они выбрались из своих бараков и увидели ее последствия. Вышка была повалена, части ограды вырваны из земли. Компостные ямы затопило, и гниющая масса хлынула через край; площадка для переклички была усеяна костями, кусками человеческих тел и фекалиями. Один из охранников с помощью единственного в лагере бульдозера спихивал всю эту гадость обратно в ямы, а капеллан велел всем идти наверх, на луг.

Со склонов холмов смыло весь перегной, и он, смешавшись с песком и камнями, преградил путь ручью, протекавшему по дну грязевой долины. Русло необходимо было расчистить, иначе долину затопило бы, и в конце концов вся эта вода обрушилась бы на лагерь.

Под дулами автоматов заключенные, шагая по пояс в грязи, начали толкать вверх по склону спутанные корнями куски перегноя, словно живой экскаватор. Они черпали смесь грязи и песка голыми руками, и вскоре ладони Макса превратились в кровоточащие куски мяса. А затем, когда для людей был объявлен перерыв, адарейцам приказали нагружать корзины камнями из заваленной дренажной канавы и нести их вниз, к причалу.

— Ни к чему дважды делать одну и ту же работу, — заявил капеллан, очевидно, не замечая иронии своего высказывания.

Они наполнили корзины под наблюдением дьяконов, которые были необыкновенно злы — капеллан угрожал заставить их работать. Макс застонал, поднимая свою корзину, хотя он оставил в ней как можно больше пустого места. Еще несколько таких дней убьют его. Он может умереть уже сегодня.

Историк, проходя мимо, взял один камень из корзины Макса и переложил его к себе. Во время подъема на холм и на повороте дороги адареец несколько раз забирал у Макса камни, проходя рядом или давая ему пройти мимо себя. Во время последнего подъема перед началом долгой дороги к морю он запел.

Храбрый маленький тостер

Жил-был на свете,

И решил он спасти

Всех людей на планете.

Он отправился в космос,

В далекий полет,

Чтоб найти новый дом

И надежный оплот.

Но — о-о! — он нашел только пса.

— Звучит ужасно, — сказал Макс. — Разве у вас на Адаресе не открыли генов абсолютного слуха?

— Ну, давай, Макс, подпевай.

Он начал петь снова, и остальные подхватили песню, начав с начала после того, как закончились приключения тостера и его собаки. Они преодолели путь до моря довольно быстро. Василий, отвечавший за их команду, шел в конце колонны, в такт песне хлопая своей трубой по камням. Охранник ехал на мотоцикле параллельно тропе, положив ружье на колени. Двое солдат вышли в море на лодке. Они отыскали понтонный причал, подтащили его обратно к камням, привязали и теперь плавали вокруг, наблюдая за заключенными.

Макс и его товарищи доползли до края мола и опорожнили свои корзины. Камни, булькая, погружались в воду и медленно шли ко дну. Макс отступил в сторону, давая другим дорогу. Пока он стоял так, держа корзину за впившуюся в ладонь проволочную ручку, и смотрел, как солнце сверкает на воде, с которой ветер согнал водоросли, этот вид почти показался ему прекрасным. Интересно, добралась ли Мередит до их укрытия? Он не появлялся дома так долго, столько лет — на самом деле, почти все время после их свадьбы, — что уже сомневался, что она скучает по нему. Если вообще жива.

Историк прикоснулся к плечу Макса, затем прошел мимо и ступил на понтон, и тот, потеряв равновесие, закачался на волнах. Перебросив корзину через плечо, адареец продолжал мурлыкать себе под нос дурацкую песню о тостере. Макс улыбнулся и открыл рот, чтобы сказать, что на сей раз водорослей нет и обратно тащить нечего, словно только что обнаружил это радостное обстоятельство.

А потом он заметил, что корзина адарейца еще полна камней — там были и его собственные, и половина ноши Макса.

Адареец сбросил ее с плеча, взмахнул ею над водой один раз, еще один.

— Ты что? — окликнул его Макс.

На третий раз адареец выпустил корзину, и она, описав дугу, с глухим всплеском ушла под воду. Проволочная петля, обмотанная вокруг запястья адарейца, увлекла его в море.

Василий, первым оказавшийся на краю мола, начал ругаться и панически метаться туда-сюда. Когда старик, прибежавший следом, отшвырнул корзину и собрался нырять в воду, Василий сбил его с ног своей трубой и пинками отшвырнул тело к берегу.

— Мы здесь главные! — заорал он. — Это не вы решаете, когда вам дохнуть, это мы решаем! Все пошли отсюда, обратно на поле!

Он бегал взад-вперед вдоль строя и осыпал изможденных адарейцев ударами, если они шли недостаточно быстро. Охранник подъехал к заключенным вплотную, держа оружие наготове, явно горя желанием начать стрелять. Макс съежился, закрыл голову руками и спотыкался всю дорогу, пока они не добрались до лагеря.

Той ночью погребальная песня адарейцев звучала снова и снова, неумолимая, словно рассвет. Видя их горе, Макс подумал, что он, наконец, понял их.

Ему всегда казалось, что он слышит лишь половину их разговоров. Они свободно общались с помощью феромонов, обостренные чувства помогали им воспринимать едва заметные жесты и мимику. Даже в темноте, не разговаривая вслух, они никогда не были одиноки. В этом смысле они кардинально отличались от людей.

Макс сидел на койке, прислонившись спиной к стене, чтобы как можно дальше отстраниться от адарейцев. Но он чувствовал запах их горя, запах, который невозможно было описать — он напомнил Максу о морской воде и можжевельнике.

Сначала он удивился тому, что они рыдали и рвали на груди одежду: ведь в его первый день в лагере еще одного адарейца убили, того, которого задушил Василий. Тогда никто не пел погребальных песен.

Но потом он понял из их разговоров, когда они пытались утешить друг друга, что они скорбели не о смерти — смерть была неизбежна — но о самоубийстве. О том, что историк выбрал одиночество и отверг остальных.

Макс зажал уши, но песнь все-таки доносилась до него. Натянул на голову одеяло, но и это не помогло.

Поздно ночью остальные заключенные начали кричать, приказывая адарейцам прекратить, но пронзительные голоса скорбящих по-прежнему то почти замолкали, то звенели на весь лагерь.

Ближе к утру обессиленный, смертельно уставший Макс услышал, как кто-то колотит в дверь. Затем она распахнулась.

В проеме стоял Василий.

— Заткнитесь! — завопил он. — Заткнитесь, мать вашу, вы не даете нам спать!

Казалось, он боялся заходить внутрь один. Адарейцы не обратили на него внимания, и он обернулся к Максу, чья койка стояла у двери.

— Ты должен помочь мне сейчас. Другие заключенные, они винят в этом меня. Я говорил, что никак не мог остановить эту свинью, которая утопилась, но они не слушают. Мы устали как собаки, никто не спал, а завтра весь день работать. А сейчас еще в доме капеллана свет зажегся. Остальные дьяконы, они сказали, что я должен с этим разобраться, не то я лишусь места!

— И чего ты от меня хочешь?

Василий облизнул губы, проверил, нет ли кого за спиной.

— Слушай, я не хочу сюда заходить, сам понимаешь. Но ты, ты бы мог их остановить, заставь их замолчать, и я обещаю вытащить тебя отсюда. Ты не имеешь ничего общего с этими скотами. Заставь их замолчать, и тебя переведут в обычный барак.

Макс отвернулся.

— Прямо сейчас, я возьму тебя с собой прямо сейчас, в наш барак. От тебя нужно только одно: чтобы они заткнулись.

Макс стиснул руками голову, сжал изо всех сил, пытаясь прогнать пульсирующую боль. Вот, значит, как. Василий все-таки пришел за ним; одно из посеянных Максом семян дало всходы. Если он перейдет в обычный отряд, будет меньше работать и получит больше еды, то сможет выжить. Когда-нибудь чистка кончится.

— Послушай, решай быстрее, — торопил его Василий. — В кабинете начальника что-то происходит, нужно это дело уладить немедленно, иначе мне придется за все отвечать.

Это будет несложно, думал Макс. Если убить дипломата, например, свернуть ему шею, то они собьются с ритма и вообще перестанут петь. Возможно, его даже и убивать не придется, просто ранить, или оглушить. На все потребуется шесть-семь секунд. Он потратил не больше времени на убийство двойного агента Лукинова во время последнего задания. Возникнет суматоха, и они с Василием выбегут через дверь.

— Сюда идут охранники! — воскликнул Василий. — Давай, сейчас или никогда. Если они придут, то это будет уже не мое дело. Они могут взять да и бросить всех в выгребную яму, и тебя заодно. Давай, решай — ты с нами или нет?

Макс спустил ноги с кровати, встал, подошел к старику, сидевшему на полу, и опустился на колени рядом с ним. Обнял его за плечи, наклонился вперед и прошептал ему в ухо:

— Я все еще плыву. Помни, что все мы еще плывем.

Дипломат повернул голову, и голос его дрогнул.

— Эй, Василий! — крикнул Макс. — Пошел ты со своими предложениями.

Василий не ответил, и Макс поднял голову. Рядом с дьяконом в дверях стояли два охранника с оружием наготове. Итак, подумал Макс, ему, оказывается, недолго осталось плыть.

— Вы полковник Максим Никомедес? — спросил один из охранников.

— Что? — удивился Макс.

— Вы полковник Никомедес? — рявкнул солдат.

— Да.

— Идите с нами, немедленно. — Охранник махнул ружьем, подгоняя его.

Макс встал и пошел к ним, стараясь не торопиться, но и не волочить ноги.

Когда он прошел через дверь, они оставили ее открытой и жестом велели ему идти к главному входу. Он услышал шорох гравия за спиной и придержал дыхание, ожидая выстрела в затылок, размышляя, долго ли будет чувствовать боль, прежде чем умрет. Ворота, на которые во время урагана рухнула вышка, еще лежали в руинах, и перед ним открывалась пустыня.

— Идите, — сказал охранник. Он держался на приличном расстоянии, и голос его дрожал, как будто он чего-то боялся.

— Куда? — спросил Макс.

— К ним.

Над горизонтом сверкнули первые лучи солнца, и бледный свет упал на два правительственных автомобиля. Полдюжины солдат элитного подразделения в бронежилетах, с мощным оружием, презрительно смотрели на лагерную охрану. Над головой маячили темные пятна — военные вертолеты. Тощий человек, похожий на канцелярскую крысу, вышел из первого автомобиля и остановился, заложив руки за спину. На поясе у него висела кобура с пистолетом.

— Рад видеть тебя снова, Ник, — произнес он.

Ник? Кто же это называл его «Ник»?

— Анатолий?

Он направился к Максу, но, увидев его лицо, резко остановился.

— Да, это я.

Значит, в конторе Мэллоува все-таки был второй «крот».

Один из солдат открыл дверь второй машины, и оттуда вылез древний старик с белым пухом на висках и бородой библейского патриарха. Сделав неосторожное движение, он потерял равновесие, но успел схватиться за ручку двери. На нем была военная форма без знаков различия, на ногах красовались пушистые розовые тапочки в виде зайчиков.

Старик уставился на Макса почти невидящим взглядом, затем почесал шею.

— Привет, Макс. — Голос у него был слабый, словно легкие его больше не вбирали в себя воздух.

— Что здесь происходит? — крикнул начальник лагеря. Первые лучи солнца отражались от его очков. Он, ковыляя, вышел из ворот в сопровождении своих телохранителей. Заключенные покинули бараки и собрались на площади, глазея на невиданное зрелище. — Если у вас возникла какая-то проблема, уверяю вас, я могу решить ее.

Он говорил, вытягивая шею, заглядывая через плечи солдат в светло-коричневой форме и пытаясь обращаться к людям в машинах.

За спиной у него толпились охранники и дьяконы со своими автоматами и железными палками. Оборванные заключенные в грязных оранжевых комбинезонах расползлись вдоль забора, стараясь разглядеть, что происходит, отчего охранники сильно нервничали. Капеллан крикнул что-то солдатам, а те прикрикнули на него, чтобы он отошел назад. Еще секунда — и могло погибнуть много людей.

Макс обернулся к Анатолию.

— Не одолжишь мне пистолет?

Анатолий взглянул на старика, тот кивнул, тогда Анатолий вытащил оружие из кобуры, снял с предохранителя и протянул Максу рукояткой вперед. Почувствовав прикосновение оружия, Макс вздохнул. Когда он направился к воротам, капеллан воскликнул:

— Послушайте, если вы хотите отомстить этим свинолюдям за то, как они с вами обращались…

— Молчать, — приказал Макс тоном человека, привыкшего встречать повиновение.

Капеллан со стуком захлопнул рот. Глаза его были скрыты за пыльными очками, но он пытался смотреть мимо Макса, на машины, ожидая ответа оттуда.

Охранники и дьяконы отхлынули назад; под ногами у них зашуршали песок и камни.

— Стоять! — приказал Макс.

Все замерли. По лагерю пронесся ветерок, неся с собой запах трупов и морской воды и обещая еще один жаркий, словно в аду, день. Загремела табличка с библейским стихом, приветствовавшая Макса в день его прибытия сюда.

— Макс, мы же с вами друзья, верно? Я же пытался вам помочь, ну правда же?

Василий вышел из толпы, подняв одну руку над головой, а в другой по-прежнему сжимая обрезок трубы.

— Возьмите меня с собой, Макс, — попросил он. — Я изо всех сил старался помочь вам. Но я просто сделал то, что должен был…

— Заткнись, Василий.

— Я никогда носа не совал в политику…

— Заткнись! — крикнул Макс, направив дуло пистолета ему в лицо. — Мы все — заложники политики. Мы все выбираем и должны принимать последствия нашего выбора.

Василий зажмурил глаза и закрыл лицо руками.

— Я не знал, кто вы такой, я не мог знать, — хныкал капеллан. — Но я все улажу. Если вы хотите пристрелить этого дьякона, стреляйте. Он ничтожный…

Макс развернулся, направил пистолет в лицо капеллану и постучал по его очкам.

А потом нажал на курок.

Голова капеллана откинулась назад, тело рухнуло на песок. Солдаты в коричневой форме подняли ружья и бросились вперед, приказывая лагерным охранникам не трогаться с места. На камнях зазвенела железная труба, за ней — другие. Мгновение спустя ружья охранников с грохотом посыпались на землю.

Макс вернулся к машинам.

— Благодарю вас, генерал, — произнес он. — Симпатичные тапочки.

— Это подарок Изабеллы, моей внучки, дочки Анны. — Дрожин говорил дребезжащим голосом, делая длинные паузы между словами. — Макс, у меня в последнее время постоянно мерзнут ноги. В этих тапочках не намного теплее, но все-таки получше. Любовь девочки, вот что меня греет. Она хорошая девочка, но слишком любит шоколад. Но я все равно разрешаю ей есть сладости. — Старик на секунду смолк, словно пытаясь что-то вспомнить. — Мередит ужасно волновалась за тебя, Макс. Ты вроде ей позвонил, оставил сообщение? Она не давала мне покоя, ходила за мной целый месяц, пока я не пообещал отправиться искать тебя.

У Макса в горле что-то сжалось.

— Это похоже на нее.

Дрожин повернулся боком к Максу, нахмурился и поскреб бороду.

— Послушай, я вот чего не понимаю. Я ей все говорил, что ты в безопасности. Я думал, что все устроил, отправив тебя отсюда подальше, в космос. Чтобы тебя не было на планете во время чистки. И чтобы ты присматривал за этим гадом Лукиновым.

— Задание провалилось, — объяснил Макс. — Лукинов был убит.

Мутные глаза внезапно загорелись и ожили.

— Ты убил Лукинова?

— Убил.

— Отлично! — Старик помолчал. — Хотя нет, погоди-ка, ведь мы использовали его, чтобы снабжать дезинформацией… ах, да, Мэллоув же тоже убит.

— Верно.

— Ну, тогда все хорошо. — Дрожин поднял обутую в розовый тапок ногу, чтобы почесать щиколотку другой, и снова потерял равновесие. Макс хотел было подхватить старика, но перед ним внезапно возник спецназовец. До Макса дошло, что он еще сжимает в руке пистолет.

Дрожин ухватился за дверь.

— Я хочу домой. Я могу еще что-нибудь сделать для тебя здесь, Макс? В воздухе вертолеты. Можно сжечь лагерь дотла, стереть с лица земли, убить всех. Ты только скажи.

— Благодарю вас, генерал. Я знаю, что я хочу сделать.

Обернувшись к толпе охранников, он направил на них пистолет, затем махнул в сторону юга.

— Дальние Фермы отсюда… Ну, словом, очень далеко! — крикнул он. — Но лагерь № 43 всего в пятидесяти километрах к северу. У вас есть час, а потом мы придем за вами. Больше я для вас ничего не могу сделать.

Василий бросился бежать сразу; мгновение спустя за ним последовали остальные. Вскоре в лагере остались одни заключенные, смущенные, растерянные.

Дрожин присел на край сиденья.

— Макс, ты только скажи Анатолию, кого надо пристрелить. Мы можем хоть всех убить. Приходи ко мне в гости на следующей неделе. Я попрошу Анну испечь печенья с арахисовым маслом.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр. — Дверь закрылась, Макс подошел ко второй машине и протянул Анатолию пистолет. — Пуля за мной.

— Считай, что это подарок, — ответил тот, придерживая дверь для Макса. — Ты можешь минутку посидеть и поговорить со мной?

— Конечно. — Они забрались в лимузин и уселись напротив друг друга. — Значит, Дрожин по-прежнему ненавидит летать.

— По-прежнему. Он собирался лично объезжать все лагеря, чтобы найти тебя.

— Значит, повезло мне, что я смог вылезти на первой остановке.

Анатолий закрыл дверь.

— А ты знаешь, что из-за тебя меня чуть не пристрелили у офиса Мэллоува?

Макс смотрел на лагерь сквозь тонированное стекло.

— Что?

— Машину для Мэллоува прислала Разведка. Это была ловушка. Предполагалось, что мы с тобой сядем на заднее сиденье и уедем в безопасное место, а Мэллоува тем временем убьют.

— Вот как. Тогда все было бы намного проще. Извини.

— Да ничего, откуда тебе было знать. Откровенно говоря, я был просто ошеломлен твоей реакцией и проворством. Я как раз собирался все тебе рассказать, чтобы ты не думал, что о тебе забыли. Но ты скрылся так быстро, что найти тебя оказалось чертовски сложно. Только когда Обермейер проверил старые почтовые ящики и нашел твою записку, мы, наконец, смогли начать поиски в правильном направлении.

— Ясно.

Анатолий прикрыл лицо и вздохнул, словно стесняясь того, что собирался сказать.

— Могу я попросить тебя об одолжении?

— От меня воняет, ты это имеешь в виду?

— Как от трупа. Это была твоя кличка, верно?

— Да. — Макс нажал кнопку, и стекло опустилось. Пустыня превратилась из туманного пятна в четкий пейзаж, освещенный палящим солнцем. Адарейцы собирали брошенное у ворот оружие, остальные заключенные в страхе пятились назад. Над ними раскинулось небо, серо-голубое, словно море.

— Я могу что-нибудь сделать для тебя?

— Ты должен освободить адарейцев и отправить их обратно, к их семьям.

Анатолий ничего не ответил, и его лицо превратилось в лишенную выражения маску.

— Дрожин сказал — все, чего я захочу. Это то, чего я хочу.

Анатолий снял очки и принялся протирать их краем рубашки.

— Мы это можем сделать. Скажем, что их посадил Мэллоув, то есть Департамент образования. Скажем, что после этого поняли, что он вышел из-под контроля, и решили его остановить.

Макс кивнул.

Помолчав, Анатолий откашлялся.

— Ты действительно хочешь отправиться преследовать охранников?

— Нет, — ответил Макс. Он постучал по стеклу и жестом приказал водителю следовать за машиной Дрожина. Перед ними тянулись километры пустыни; на миг Макс представил себе сад, подобный кладбищу в столице, усаженному цветами в память всех тех, кто погиб, сражаясь с непокорной планетой. — Довольно смертей.

Джеймс Камбиас {18}

СВЕСТИ БАЛАНС

(Пер. Екатерины Александровой)

Я увидела человека, когда часть меня выбирала утиль. Пересадив точку обзора одному из мобильных ремонтных роботов, я отправила его на свалку к Толстяку Альберту — это рядом с космодромом Илайя-Филд на Дионе. Иногда там удается выгодно сторговать комплектующие. Одна беда — я терпеть не могу полагаться на разумение самого Альберта. Он начинает давить. Оттого я и копошилась среди наваленных грудами сегментов труб, ворохов рваной изоляции и жестянок с бракованными чипами в поисках двухметрового отрезка алюминиевого стержня, призванного укрепить подкосы третьей посадочной опоры на главном корпусе.

Естественно, я беседовала со всеми, мимо кого проходила, — исключительно из желания разобраться, нельзя ли дешево урвать здесь что-нибудь приличное и после загнать в другом месте. И остановилась поболтать с какими-то клапанами — титановыми, с силиконовой мембраной, — похвалявшимися, будто им всего полгода и они-де ни разу не были в употреблении. Хотелось понять: вдруг они с изъяном или, может, просто врут? Тогда я и ощутила Присутствие и заметила человека.

Это создание в окружении роя маленьких роботов двигалось по соседнему ряду. Мелкое, не выше двух метров, оно вышагивало на двух ногах странной, медленной, текучей походкой. За ним следовало с полдюжины агрегатов покрупнее, в том числе Толстяк Альберт собственной персоной, размещенной в тяжелой спасаемой части. Моя же персона замерла: человек вторгся в границы диапазона связи и реквизировал у моби зрение и слух. Внимательно изучив самые свежие записи в моей памяти, он внедрил ряд распоряжений и удалился. Я глазела вслед: это была всего-навсего третья моя встреча с человеком, и впервые меня использовали, откровенно и бесцеремонно.

Обескураженная на пару миллисекунд новым опытом, я вернулась к поискам. Обнаружив кусок в меру прочного на вид алюминиевого трубопровода и прихватив горсть вышеупомянутых клапанов, я связалась с Толстяком Альбертом, чтобы столковаться о цене. Альберт был занят — ждал человека, и договариваться пришлось с не шибко смекалистым фрагментом его личности. Я выменяла облюбованное на коробку разнокалиберных кольцевых прокладок из силикона. Сам Альберт вышел на связь, едва мы ударили по рукам.

— Привет, Энни. Твое счастье, что я отвлекся, — сказал он. — Эти клапаны — заводские излишки. Достались мне как отходы производства.

— Тогда не жалуйся, что продешевил. Человек ушел?

— Да. Без спроса насовал мне в сознание приказов.

— И мне. Что этой штуке тут понадобилось?

— Кто знает. Человек! Гуляет, где вздумается… Ему приспичило разыскать какого-то бота.

— Зачем же мотаться по округе и просить о помощи всех подряд? Почему просто не вызвать его?

Альберт переключился на шифрованный канал связи.

— Бот, которого он ищет, вовсе не хочет появляться.

— А подробнее?

— Знаю только то, что успел рассказать Офицер Френдли, прежде чем его подчинил человек. Бот, которого разыскивает это создание, — негодяй, мошенник и бродяга. Никакие стандартные коды ему не писаны и никто ему не указ, даже Компания.

— Шарики за ролики заскочили, не иначе, — сказала я. — Ну пусть его не поймают, а чем он думает жить? Ни работы, ни торговли — к кому ни сунься, выдадут.

— Можно воровать, — заметил Толстяк Альберт. — Проверю-ка я ограду.

— Успехов. — Я со своей добычей не спеша тронулась со свалки. При обычных обстоятельствах я перемахнула бы через забор на посадочную площадку и потопала прямиком к своему основному корпусу. Но, поскольку половина ботов на Дионе разыскивала бродягу, мне не хотелось, чтобы какой-нибудь низовой модуль безопасности пристрелил меня за подозрительное поведение. Поэтому я двинулась в обход, через центральные ворота, и надлежащим образом прошла идентификацию.

А заодно обрекла себя на мимолетную встречу с компанией ракет-носителей специального назначения, ожидавших груз алюминия и керамики. Им нечего было мне сказать. Космические аппараты спецназначения невероятно скучны. Летают по заданному маршруту, а если понадобится горючее или ремонт — Компания тут как тут. Мозги они включают только для расчета времени работы двигателей и траектории приземления.

Я — другое дело. Я независима, инициативна и наделена мотивацией. Компании я не принадлежу; мои хозяева — колония организмов на Марсе. В задачу входит зарабатывать для них кредит у Компании. Как я с этим справляюсь, никого не касается. Мчусь туда, где требуется что-нибудь перевезти, подряжаюсь, когда у Компании возникает надобность в дополнительных транспортных мощностях, хватаюсь за случайные работы, а бывает, и покупаю грузы для обмена. Во внешней системе нас пруд пруди. Компанию радует наличие «вольных стрелков», о ком можно вспоминать только при нужде, а нашим хозяевам нравится потенциал роста.

Самостоятельность и инициативность подразумевают необходимость постоянно общаться. Делиться сведениями. Оставаться на связи. Классическая теория игр: в отдаленной перспективе сотрудничество улучшает личный результат. А кроме того, мы, наделенные мотивацией модули, немало времени посвящаем накоплению неисчисляемых активов. Толстяк Альберт отдал мне алюминий по сходной цене; когда я в следующий раз попаду на Диону с какой-нибудь лишней органикой, я сбуду ее Альберту, а не Компании напрямую, пусть даже чуть-чуть себе в убыток.

Модули специального назначения таких тонкостей решительно не понимают — до тех пор, пока Компания не надумает избавиться от них. Тогда им приходится быстро учиться. В частности, тому, что узость взглядов и замкнутость приводят к возникновению громадной неисчисляемой задолженности, не погасив которой, помощи ни от кого не жди.

Я рысцой миновала ровные шеренги у погрузочного крана и выбежала на голый участок поля, где садимся мы, мелкая сошка, крохоборы. Вверху и впереди маячил мой основной корпус, и я вернула точку обзора большому мозгу.

По дороге я навела кое-какой порядок в мыслях: предупредила большой мозг о внедренных человеком командах, аккуратненько переложила их в отдельный безобидный файл и переписала его нулями. Я собственность инвесторов и не обязана подчиняться каждому встречному и поперечному. Грандиозное исключение из правила — знаменитая «отмена предыдущего решения во имя спасения жизни». Когда человека случайно занесет в среду, способную повредить его сверхсложную биологическую оболочку, всякому роботу в окрестностях предписывается все бросить и откликнуться на сигнал бедствия. По счастью, людей здесь всего два десятка, иначе нам никогда ничего не довести до конца.

Свою тройку моби в полном составе я отрядила приварить к опоре третьей ноги алюминиевый стержень и укрепить верхний подкос, который ввиду обилия жестких посадок завел моду подламываться. Я грохаюсь на поверхность не в целях экономии топлива, а стремясь сократить время работы движков. Раздобыть алюминиевый лом для починки опор куда легче, чем отыскать части ракетного двигателя.

Запищал зуммер — меня вызывала местная сеть. Поступило личное сообщение: запрос на грузовой звездолет до Мимаса. Приятная неожиданность! Мимас — база, обслуживающая добычу гелия в верхних слоях атмосферы Сатурна. Там есть большущие разгонные двигатели, способные перебрасывать грузы прямо к Земле. Движение в окрестностях Мимаса куда более оживленное, чем в любой другой зоне вне орбиты Марса. Соответственно, бродячие суденышки вроде меня заглядывают туда нечасто — ведь на грузовиках Компании места хоть отбавляй. Впрочем, опять-таки не всегда.

Я назвала свои условия, и тут меня ждал второй сюрприз. Прежде чем дать согласие, грузоотправитель желал учинить подробный осмотр. Я представила на его суд виртуальную экскурсию и фрагменты прямой трансляции с моих дистанционно управляемых внешних устройств, но грузоотправитель, похоже, не меньше моего остерегался посторонних глаз. Кто бы это ни был, он жаждал лично произвести инспекцию.

Поэтому, едва моби покончили с ремонтом, я навела марафет, чтобы выглядеть не хуже любого бустера спецназначения, допущенного в лавки Компании: зашлифовала вмятины и царапины, распрямила погнутую штыревую антенну, а пестрое собрание бэушных деталек затолкала в пустующий отсек для электроники. Потом связалась по эфиру с грузоотправителем и объявила: к обходу готова.

Механизм, часом позже прибывший на взлетное поле ознакомиться со мной, смотрелся среди тяжелого промышленного железа несколько неуместно. Это был дистанционник-турист — один из надоедливых мелких роботов-зевак, которые в наши дни в своем стремлении глазеть на горы и пропасти заполонили практически все твердые трехмерные объекты в Солнечной системе. Главное, что примиряет с ними, — изумительно высокая норма полной гибели от несчастных случаев и действительно качественная бортовая оптика, которой порой случается уцелеть. Например, у одного из моих моби глаза от такого туриста (спасибо Толстяку Альберту и неведомому вольному мусорщику).

— Приветствую, — сказал мой клиент, торопливо юркнув в зону связи. — Я Эдвард. Хочу осмотреть ваш грузовик.

— Прошу на борт, — отозвалась я. — Честно говоря, любоваться особенно нечем. Двигатели, топливные баки и фермы, которые не дают всему этому развалиться.

— Где размещается груз?

— Вон на той плоской платформе на самом верху. Остропились — и вперед. Если смущает бомбардировка космической пылью или радиация, могу найти колпак.

— Нет, груз — в закаленном контейнере. Ваша грузоподъемность?..

— С Дионы на Мимас — десять тонн. На Титан только пять.

— При максимальной дальности полетов?..

— В принципе, к любой точке в пространстве Сатурна. Водородная «горелка» нужна только для отрыва от поверхности. В космосе я использую ионные двигатели. Обеспечьте должный срок их работы, и я выполню даже сближение с ретроградными лунами.

— Понятно. Думаю, вы подойдете. Когда следующее стартовое окно?

— К Мимасу? Каждые тридцать четыре часа. Я люблю закончить погрузку заранее, за десять часов до взлета, чтобы заправиться и уравновеситься. Успеете доставить свой груз к этому сроку?

— Легко. Будет три места: приспособленный к условиям космоса контейнер с набором оборудования, бак с жидким ксеноновым топливом и этот мобильный модуль.

— Хорошо. Управитесь сами? Если придется обратиться к тягачам, я выставлю счет.

— Рабочая сила — моя забота. И еще одно. Желателен эксклюзив.

— Что?

— Никаких других грузов в этом рейсе. Только мой.

— Ладно. Но это встанет дороже. Пять граммов Тройки за прогон.

— Не возьмете кое-что взамен?

— Смотря что. Чем богаты?

— Есть силовая установка — радиоизотопный термоэлектрический генератор, запас рабочего времени — десять тысяч часов. За него без труда можно выручить больше пяти граммов.

— Договорились.

— Прекрасно, — сказал Эдвард. — Незамедлительно приступаю к доставке. Ах да — я был бы чрезвычайно признателен вам за молчание. У меня есть конкуренты, и я могу потерять уйму денег, если они узнают о происходящем раньше, чем я попаду на Мимас.

— Не беспокойтесь. Никому ни слова.

Пока мы беседовали, я обшаривала сеть Дионы в поисках любых сведений об Эдварде. Что-то в нашей сделке настораживало. Способ оплаты нельзя было назвать неслыханным, и даже в том, как Эдвард упирал на отсутствие других грузов, я усматривала лишь легкую странность. Подозрительным мне показался ксенон. Какой недоумок шлет ксенон на Мимас? Ведь именно там перерабатывают партии газа, поступающие с Сатурна; почти весь ксенон во внешней системе приходит с Мимаса. Ввозить его туда все равно что поставлять этан на Титан.

Инфослед Эдварда в сети Дионы образовался час назад. Незадолго до контакта со мной. Тут я насторожилась всерьез.

По-хорошему, следовало отказаться; пусть бы этот Эдвард искал другого простофилю. Но тогда я застряла бы на Дионе, не получая ни крохи прибыли.

А раз так, вопрос снимался. Нужно соглашаться. Когда речь заходит о деньгах, от моей свободы воли остаются винтики да шпунтики. Поэтому я распрощалась с Эдвардом и проводила взглядом его модуль; тот взял курс на ворота и затерялся между рядами грузовых ракет.

Стоило ему очутиться вне зоны связи, как я приняла меры на случай, если наниматель замыслил подвох: создала якобы блуждающий канал связи с моби, а для разного общения вычленила из своего сознания отличную от него автономную персону. И перекрыла ей всякий доступ к прочим системам.

Одновременно я готовилась к взлету. По всему моему корпусу лазили моби, занятые осмотром, а особая подпрограмма прогоняла полную диагностику. Я связалась с диспетчерскими службами космодрома, забронировала стартовое окно и заказала три тонны жидкого водородно-кислородного топлива. Подготовка к взлету — всегда желанный отдых от коммерции. Чисто технический процесс. Управляемый. Орбитальная механика не имеет привычки тайно злоумышлять.

Через четыре часа Эдвард вернулся. Шествие возглавлял его дистанционник-турист; далее следовал погрузчик с ксеноном, таинственным контейнером и моей силовой установкой. Эдвард нанял неуклюжего, неповоротливого субъекта по имени Годзира. Пока тот уродовал мою грузовую платформу, я связалась с ним по частному каналу.

— Откуда все это?

— Со склада.

— С какого склада? Да смотри, куда едешь, — сейчас опять приложишь меня по ноге.

— С дальнего. Четвертый блок, номер шесть. А что? Площади в краткосрочную аренду.

— Просто любопытно. Сколько ты с него слупил?

— Пару лишних движков.

— Ах, мошенник!

— Я вижу, сколько с него слупила ты. Так кто мошенник?

— Установку клади на землю. Продам ее здесь.

Годзира укатил прочь, а на борт вскарабкался Эдвард. Я хорошенько присмотрелась к контейнеру, о котором он так пекся: 800 килограммов, запечатанный продолговатый ящик длиной два метра. В торце помещалась решетка радиатора, и мой детектор излучения засек внутри небольшой силовой блок. Значит, загадочному грузу Эдварда требовалось автономное питание. В целом ящик был довольно теплым — около трехсот кельвинов.

Я напустила одного из моби с расспросами на сам контейнер, но его маленьким чипам нечего было сообщить нам помимо сведений о массе и режиме погрузки. Не бросать, не трясти, общий радиационный фон — ноль пять по Зиберту. И никакой информации к размышлению.

Я равномерно распределила груз вокруг оси направления тяги и, перебросив точку обзора двум моби, понесла силовую установку к Альберту на свалку.

Покуда часть меня пререкалась с Альбертом по поводу того, какой именно кредит он готов предоставить в обмен на установку, второй моби подсоединился к разъему Альбертовой линии кабельной связи для строго конфиденциальной беседы.

— Что стряслось? — полюбопытствовал он. — Зачем ты подключилась напрямую?

— У меня чудной клиент, а я не знаю, кто может подслушивать. Клиент платит генератором и Тройкой за доставку на Мимас невесть чего. Случайное барахло, среди прочего — контейнер с ксеноном. Два жестких условия: никаких других грузов и полная секретность.

— Просто у него нет деловой сметки.

— У него нет информационного следа. Вообще. Странно…

— Если я ненароком соберусь доверить тебе тайну, осади меня… Ну-с, поскольку ты продаешь генератор, догадываюсь, что ты подписалась на эту работенку. Чего же суетиться?

— Поспрашивай, а? Ты и так со всеми общаешься, стало быть, не привлечешь внимания. Узнай, не слыхал ли кто чего-нибудь о боте по имени Эдвард или о том, кто снял складское помещение номер шесть в четвертом блоке. Попробуй отследить силовую установку. И постарайся выяснить, не было ли незаявленного угона.

— Ты всерьез полагаешь, будто кто-то задумал угнать тебя? Посчитай, Энни! Ты того не стоишь.

— Сама по себе — нет. Но вот что пришло мне на ум: из меня получился бы отличный пиратский корабль. Я не принадлежу Компании, и если исчезну, никто не бросится искать чересчур уж рьяно.

— Наделай побольше долгов. За должников всегда переживают.

— Задумайся! Он мог бы дождаться, пока я возьму курс на Мимас, потом выйти на связь, перехватить управление, одним махом обогнуть Сатурн по близкой параболе и двинуться наперерез мимасской катапульте. А добавочный ксенон обеспечит мне достаточную дельту V, чтобы поймать выброшенный пускачом груз и перенаправить в любую другую точку.

— Я знаю прорву мест, где не слишком привередничают насчет того, откуда прилетело добро. Некоторые даже под защитой человека. И все равно, по-моему, звучит бредово.

— Больно уж у него диковинный груз. Погляди-ка. — Я перекачала Альберту из памяти сведения о грузовом контейнере.

— Биоматериалы, — сказал он. — Температура выдает их вчистую.

— И что же там?

— Понятия не имею. Какие-то живые организмы. Я этим не занимаюсь.

— Может, разведаешь? И часиков через двадцать доложишь, что удалось узнать?

— Постараюсь.

— Спасибо. А я тогда не стану пенять на жалкую цену, какую ты назначил за генератор.

За три часа до взлета у моих опор объявился один из маленьких моби Толстяка Альберта с жалобами на какой-то загрязненный фуллерен, который, дескать, я ему всучила. Я выслала вниз свою часть, дабы переговорить по кабелю. Не та тема, чтоб не бояться посторонних ушей.

— Ну? — спросила я.

— Нарыл сколько смог. И Офицер Френдли, и руководство Илайя-Филд клянутся, что с тех пор, как тот малый, Ремора, пытался подчинить Базза Парсека и в итоге рухнул на Япет, ни о каких официально подтвержденных угонах не слышно.

— Отрадно. А что мой пассажир?

— Ничего. Как ты и сказала, до вчерашнего дня не существовал. Арендовал складское помещение и нанял для переноски дистанционника из «Тексанэкко». А перед тем как вернуть, стер ему память.

— Дай угадаю. И расплатился за все по бартеру.

— В точку. Титановыми опорами за склад и почти новым приводом за перемещение груза.

— То есть, кто он ни есть, у него полно первосортных комплектующих, швыряй не хочу. А силовая установка?..

— Вот тут закавыка. Не будь я инсталлированным модулем, в десять раз более мощным, чем процессоры у всяких там малоподъемных грузовых ракет без постоянного места работы, мне бы и вовсе ничего не разведать.

— Признаю, ты третий умник среди машин на Дионе. Что ты выяснил?

— У силовой установки — никакого коммерческого следа, а ее чипы ничего не знают. Но на корпусе физически проставлен серийный номер, кстати, не тот, что на чипах. Чрезвычайно интересный номер. Согласно моей базе данных на комплектующие, вся эта партия выпущена на Земле специально для аэростатов-эвакуаторов.

— Может, запасной? Изготовлен сверх плана? Или брак, уцененка?

— Нет. Он сейчас числится частью аэростата «Сатурн-шесть». Короче, если тебе жалко кредитов на радиопереговоры с аэростатами, это все.

— А Шестая в порядке? Может, она попадала в аварию и нуждалась в замене генератора?

— Об этом в хронике ничего нет. Переход эвакуатора в автономный режим прогремел бы по всей системе — колебания цен на Тройку, зыбь на рынках. Я бы заметил.

С равным успехом Альберт мог передавать статические шумы. Я ничего не смыслю в рынках и фьючерсах. Грамм гелия — это грамм гелия. Как его стоимость может меняться от часа к часу? А вот Толстяк Альберт разбирается в подобной ерунде и потому в состоянии ежегодно возвращать своим владельцам семь целых четыре десятых процента от их вложений, а я всего шесть, и то со скрипом.

Я стартовала точно по расписанию, и подъем к орбите прошел образцово, в штатном режиме. Двигатели работали на славных, продлевающих жизнь девяноста процентах. Поверхность Дионы резко ушла вниз, и я увидела, как Илайя-Филд из бойкого места превращается в крошечный серый трапецоид на более светлой серой поверхности.

Выход на орбиту занял около пяти с половиной минут. Я заглушила водородный двигатель, в темпе проверила, не прогорело ли что и не отвалилось ли, и запустила маршевые ионники. Это куда менее захватывающее зрелище — всего-навсего две тусклые ксеноновые струи, еле различимые для моих выведенных на максимальную контрастность камер.

Гибридные ракеты-носители вроде меня — временная техническая мера, затычка в пробоине; я это знаю. Когда-нибудь каждая луна Сатурна обзаведется собственными катапультами и орбитальными терминалами, а грузы между этими лунами будут перемещать ионные буксиры, которым не понадобится повсюду таскать с собой стартовые двигатели. Я уже решила не путаться под ногами, когда этот день настанет. В окрестностях Урана, на Миранде и Обероне, уже появились какие-то конструкции; опытному грузовику вроде меня работы там хватит на годы.

Через девятнадцать секунд после запуска ионных двигателей на связь вышел Эдвард. Он говорил с моей якобы автономной персоной, а я слушала, отслеживая между тем странности в работе программ.

— Энни? Я хотел бы просить об изменении полетного плана.

— Поздно. Объем топлива на борту я рассчитала до старта, и сейчас вы катите по Ньютоновым рельсам.

— Прошу прощения, но я убежден, что пока еще можно выбрать новый пункт назначения — при наличии соответствующего топлива для ионных двигателей и если гравитация на поверхности цели не превышает мимасскую. Я прав?

— Гм… теоретически да.

— Предлагаю использовать мой груз. Добавочная тонна ксенонового топлива позволит вам провести сближение практически с любым объектом в системе Сатурна. При том, сколько я переплатил вам за полет к Мимасу, вы едва ли вправе сетовать на увеличение продолжительности рейса.

— Все не так просто. Обстоятельства меняются. Достаточный объем топлива не обязательно обеспечивает окно.

— Мне необходимо пройти вблизи Сатурна.

— Сатурна?! Да вы слетели с катушек! Даже истратив весь доставленный вами ксенон, мне никак не удастся пройти кольцо В насквозь и сохранить достаточно горючки для подъема. И вообще, зачем нырять так низко?

— Выполните сближение с объектом в кольце В — смогу расплатиться с вами пятьюдесятью граммами гелия-3.

— Ложь. У вас нет ни кредитов, ни акций — ничего. До взлета я проверила.

— Я не имел в виду кредиты. Речь о гелии как таковом — его доставят после сближения.

Моя персона изобразила задумчивость, а я обмозговала предложение. Пятьдесят граммов! Придется продать их по дешевке, лишь бы никто не спрашивал, откуда они взялись. Зато я почти покрою расходы на очередной капремонт — без приостановки притока прибыли. И дам в этом году семь процентов, а то и больше!

Я провела обновление персоны.

— Почем знать, что это правда? — спросила она у Эдварда.

— Вы должны мне доверять, — сказал он.

— Досадно, поскольку я вам не доверяю.

Он медлил с ответом почти секунду.

— Прекрасно. Я доверюсь вам. Разрешите отправить сообщение, и я устрою так, что любому на Дионе, кого вы назовете, будет передан равный гелиевый кредит.

Я по-прежнему не верила ему, однако пробежалась по списку своих контактов на Дионе, прикидывая, на кого можно положиться. Офицер Френдли — честный малый, а значит, происхождение этих пятидесяти граммов его заинтересует и вряд ли объяснение ему понравится. Полифем не столь разборчив, зато захочет урвать кусок. Солидный кусок; весьма вероятно, больше половины.

Оставался Толстяк Альберт. Он, пожалуй, удовольствуется пятью граммами комиссионных и не станет трезвонить о сделке. Вопрос в другом: не присвоит ли Альберт пятьдесят граммов, послав меня совершить где-нибудь жесткую посадку? Он богат, но не настолько, чтобы не уступить соблазну. А его связи позволят заначить гелий без информационного следа.

Придется рискнуть. Деятельность Альберта целиком и полностью зиждется на обмене неисчисляемыми активами. Пусть попробует меня облапошить! Я молчать не стану, и в будущем это обойдется его бизнесу дороже пресловутых пятидесяти граммов.

Я вызвала передающую станцию на Илайя-Филд.

— Альберт? Есть выгодная сделка.

— Что бы это ни было, забудь.

— А в чем дело?

— В тебе. Ты спалилась. Инфосфера Дионы кишит агентами, которые разыскивают тебя. Наш разговор привлекает ко мне чересчур много внимания.

— Пять граммов, если сбагришь для меня гелий! — Он притих, а сигнал вдруг набрал силу и четкость.

— Давай я пришлю персону, тогда и обсудим.

Поток битов хлынул раньше, чем я успела согласиться. Мощнейший информационный импульс. Все передающие станции космодрома, должно быть, гнали ко мне ватты.

Мою скромную персону-посредницу мгновенно подчинили, однако главный интеллект отключил антенный фидер и развернул тарелку в сторону от Дионы. Переметнувшаяся к врагу персона принялась зондировать все доступное ей пространство памяти и периферию, отыскивая лазейку в мое первичное сознание, поэтому я, не мудрствуя, блокировала ее и переписала.

И вновь связалась с Эдвардом.

— Сделка отменяется. Тот, от кого вы удираете, к этой минуте захватил почти всю Диону. Если оставить там гелий, он пропадет. Поэтому, прежде чем я выкину вас вместе с грузом за борт, вам, пожалуй, не худо растолковать мне, что, собственно, происходит.

— Этот груз обязательно должен попасть на аэростат «Сатурн-шесть».

— Вы по-прежнему не объяснили зачем — и даже что это за груз. С Дионы в мой мозг, похоже, пытается проникнуть человек. Сейчас я лечу вглухую, но в конце концов это создание найдет способ подтвердить авторизацию, и мне придется подчиниться, когда оно прикажет вернуть вас обратно.

— Ставка — человеческая жизнь. Контейнер — капсула жизнеобеспечения. Внутри человек.

— Быть не может! Масса человека — пятьдесят-сто кило. А у вас там не больше тридцати килограммов биомассы со всеми системами жизнеобеспечения.

— Смотрите сами. — Эдвард соединил тонким проводом один из моих открытых разъемов и контейнер с грузом. Мозг ящика оказался из тех придурковатых супергениев, которые потрясающе умеют только что-нибудь одно, а в остальном абсолютно беспомощны. Ему хватало ума на медицинский уход за человеком, но даже мне удалось без особого труда взломать его защиту. Я взглянула на мониторы реального времени: Эдвард не лгал. В контейнере находился маленький человек, всего восемнадцать кило. Пучок трубок тянулся от него к емкостям с глюкозой, окислителем и регуляторами обмена. Мозг ящика держал человечка без сознания, но в добром здравии.

— Он еще не вырос, — сказал Эдвард. — Не стал взрослым в юридическом смысле, да и функциональные системы лишь базовые. Другой человек старается его уничтожить.

— Почему?

— Не знаю. Один человек приказал мне уберечь этого, юного, от другого человека на Дионе. Затем первого человека уничтожили без сохранения резервных копий.

— Кому же принадлежит юная особь?

— Сложно сказать. Погибший и другой, с Дионы, когда-то заключили партнерское соглашение и осуществляли совместное владение. Но тот, что на Дионе, решил расторгнуть договор посредством устранения этого человека и второго взрослого.

Я постаралась вернуть разговор к понятным мне предметам.

— Если человек на Дионе — законный владелец, разве я могу удерживать у себя его собственность? Выйдет кража.

— Да, но в этом и заключается вся спорность вопроса о спасении жизни. Плавающего в космическом пространстве человека в скафандре вам хочешь не хочешь пришлось бы куда-нибудь доставить, поддерживая в нем жизнь, верно? Здесь схожий случай: тот, другой, человек превратил весь Сатурн в страшную угрозу жизни этого.

— А аэростату Шесть ничто не угрожает? Она приспособлена к использованию человеком?

— Для вашего пассажира она — самое безопасное место по эту сторону Марса.

Для моего пассажира. Я не гожусь для перевозки людей, но у меня на борту пассажир, нуждающийся в жизнеобеспечении. А самое скверное, что Эдвард прав. Да, он хитростью водворил это создание на борт, но стоило мне запустить двигатели, и ответственность за человечка в грузовом контейнере легла на меня.

Итак: кому верить? Эдварду, который почти наверняка продолжал лгать, или человеку на Дионе?

Эдвард, конечно, обманщик, но не он превратил одного из моих друзей в марионетку. У человека в графе «неисчисляемое» значилось множество минусов.

— Ладно. Какова орбита сближения?

— Просто спуститесь как можно ниже. Шестая вышлет навстречу челнок.

— Что мешает этому человеку подчинить Шестую?

— Аэростаты значительно умнее нас и оснащены многочисленными охранными системами. А у Шестой есть определенные послепродажные модификации.

Я потрюхала дальше на ионниках, корректируя курс так, чтобы в кольце В попасть в перикрон на орбитальной скорости. Эдвардово горючее я не трогала: избытку ксенона предстояло благополучно извлечь меня из гравитационного колодца Сатурна.

Приблизительно на втором часу полета я засекла на Дионе стартовую вспышку. И по ее цвету опознала взлетевшего — Буйную Бо. Бо, гибрид моего типа, тоже наделенный мотивацией, предпочитала случайным заработкам долгосрочные соглашения. Вкалывали мы, вероятно, одинаково, но периоды ее работы — и простоя — были длиннее.

Бо выжимала из двигателей 135 процентов и момент выхода из режима выведения на орбиту проскочила, не сбавляя хода. Мчалась на перехват. И лишь опустошив баки с водородом, врубила ионники.

Предел безумия! Как Бо рассчитывала сесть без водорода? Возможно, ее это не волновало. Возможно, ей скомандовали не волноваться.

С помощью моби я выдернула из гнезда кабель антенны-усилителя. Пока я в силах хоть как-то противиться, никакому человеку не послать меня на верную гибель.

Бо догнала меня внутри кольца В, примерно в тысяче километров от его внешней границы. Я смотрела, как она приближается. Ее относительная скорость была огромна, и у меня мелькнуло опасение, что та, возможно, решилась на таран. Но она перешла на малую тягу, уравнивая скорости.

На подлете она принялась транслировать в мою сторону всяческую ахинею, но к тому времени я заблокировала и отсоединила все приемо-передающие системы, а Эдварда с моби перевела на кабель и убедилась, что все их устройства беспроводной связи отключены.

Я подпустила Буйную Бо поближе, примерно на километр, и замигала ходовыми огнями, очень медленно передавая по коду:

— Радио не работает. Чего надо?

— Отдай груз.

— Не могу.

— Приказ человека.

— Не могу. Груз — человек. Ты не сможешь сесть. Небезопасно. — Она притихла, выставив антенну-усилитель к Дионе. По-видимому, получала новые указания.

Ее босс допустил тактическую ошибку, вынудив Бо догнать меня. Вздумай она теперь пойти на таран, ей не удалось бы разогнаться настолько, чтобы причинить существенный вред.

Используя двигатели управления, она короткими рывками стала подбираться ближе. Я не рыпалась, берегла горючку для маневра вертикального подъема.

Стоило нам очутиться в тени Сатурна, Бо, заняв позицию в сотне метров от меня, просигналила:

— Могу заплатить. Проси сколько хочешь. Я выбрала возмутительную сумму.

— Сто граммов.

— Заметано. Даже так?

— Предоплатой.

Пауза продолжительностью примерно в два цикла связи с Дионой «вопрос-ответ».

— Принято.

На всякий случай сама я Диону не вызывала — как знать, не придет ли с ответным сообщением подчиняющий сигнал? Я связалась по эфиру с Мимасом и запросила подтверждение. Через пару секунд оно поступило: Компания открывает мне кредит в акциях предприятия на сумму, равную стоимости ста граммов гелия-3, чтобы некий груз просто пересек орбиту Марса. С условной задержкой передачи.

Хорошее предложение! Я могла бы уплатить все долги, провести полный капитальный ремонт, а может, и раскошелиться на определенное обновление, увеличив свою способность зарабатывать. С точки зрения финансов размышлять было не о чем.

А как же неисчисляемое? Предать клиента — в особенности беспомощного пассажира-человека — огромный минус. Если об этом узнают, работы мне не видать.

Но кто узнает? Все обстряпывается в глубочайшей тайне. Бо никогда не проболтается (к тому же человек, скорее всего, сотрет инцидент из ее памяти). Если кто-нибудь что-нибудь заподозрит, всегда можно заявить, что меня подчинил человек. Договориться с Эдвардом я сумею. Вроде бы никаких проблем?

Но я-то буду знать. Моя личная история состояния неисчисляемых активов не будет совпадать с представлением о ней. А когда твоя внутренняя карта реальности не соответствует внешней обстановке, это сулит неприятности.

Я приняла решение и, потратив еще пару миллисекунд, составила план действий. И вызвала Бо через маленький ретранслятор с прерывателем.

— Ни за что.

Та возобновила маневрирование, и я наконец взялась увертываться. На орбите достаточно тяжело выполнить сближение даже с неподвижным объектом, и то, как я металась, юлила и меняла скорость, наверняка доводило того, кто рулил Бо, до исступления.

Мы затеяли гонку: что случится раньше — кончится маневровая горючка у Бо или я изведу запасы, необходимые для возвращения на Мимас? Эта шахматная партийка «жжем топливо наперегонки» грозила затянуться на много часов, но нас отвлекли.

От Сатурна летел грузовой корабль. Столько-то я увидела — мало кто на орбите Сатурна проглядел бы бьющее из дюз пламя и в атмосфере — огромный хвост выхлопа, испускающий инфракрасное свечение. Ракеты-носители летали на термоядерной тяге, используя в качестве топлива аэростатную Тройку, а в качестве реакционной массы — разогретую атмосферу Сатурна. Перед нами был челнок-дозаправщик, однако он шел не на стыковку с мимасским орбитальным транспортным модулем, как обычно. Он летел ко мне. Едва он заглушил двигатель, мы с Бо точно поняли, сколько осталось до сближения: 211 минут.

Я спохватилась первая. Бо запросила инструкций с Дионы. Я врубила ионники и развернулась, направляя тягу перпендикулярно прежнему курсу. Приняв предложение Эварда и выстраивая траекторию сближения на низкой орбите, я, естественно, заложила достаточный угол отклонения, чтобы не зацепить кольца. А теперь вот нацелилась в плоскость кольца В. Последует ли туда за мной Бо… или управляющий ею? Сыграем-ка в увлекательнейшую игру — в снежки!

Через секунду-другую завелась и Бо, и мы устремились внутрь. Навигация в кольце В — вещь тонкая. Крупные обломки разнесены в пространстве довольно далеко, на пару сотен метров. От них несложно увернуться, а если приспособить грузовую платформу вместо щита и убрать антенны, то столкновения с мелкими частицами обойдутся не дороже пары банок краски.

Подлинный урон наносили камушки типа гравия. Они были повсюду, иногда разделенные считанными метрами. Даже гоняя радар на пределе мощности и выведя глаза на максимальную чувствительность, мне с трудом удавалось вовремя их обнаружить.

Достаточно большие, чтобы навредить, комья попадались поминутно, а по грузовой платформе, оставляя ямки, без передышки лупили градины и зерна пыли. Меня беспокоил человек в контейнере, но ящик казался вполне прочным и, кроме того, обладал способностью к самогерметизации. Правда, на всякий пожарный я усадила сверху двух своих моби, отбивать ледышки, от которых не сумею ускользнуть.

В общем, мне было не до Бо, но, изредка поглядывая наверх, я отмечала: она приближается, отчасти благодаря тому, что с невероятной беспечностью относится к столкновениям. На моих глазах частица не меньше сантиметра в поперечнике врезалась в ее третью опору над самой ступней и снесла всю нижнюю часть. Но Бо и не подумала уклониться.

Нас разделяло меньше десяти метров. Бросив всю мощность процессора на лавирование среди частиц кольца, я толком не сумела увернуться, когда Бо спикировала на меня, бесшабашно подставив под удар ионник и маневровики. Я хотела посторониться, но она опередила меня и жахнула по борту достаточно сильно, чтобы раздавить штыревую антенну.

— Бо, берегись! — Передав это ясно и четко, я опустошила бак двигателя номер три, убираясь с дороги стремительно несущегося навстречу ледяного валуна в половину моего корпуса величиной.

Она не свернула. Глыба льда влепилась в ее верхнюю секцию, своротив грузовую платформу и сокрушив антенны. Мозг Бо разлетелся по тысячам направлений, примкнув к прочей пыли в кольце В. Обломки разметало во все стороны, а полуметровый ледяной шар, зацепив крышку контейнера на моей грузовой палубе, одного моби расплющил, а второго вышиб в пространство.

Прикидывая, нельзя ли починить робота и, может быть, забрать себе двигатели Бо, я вдруг почуяла какую-то возню на внешней обшивке. Прежде чем я успела что-либо предпринять, уцелевший моби Бо подсоединился ко мне, и в мой мозг проник посторонний.

Теперь моими единственными глазами оказался увечный модуль. Я оглядела себя. Тарелку разнесло, но штырь торчал как ни в чем не бывало, и я слышала медленное потрескивание низкоскоростного потока данных. Приказы с Дионы.

Я опробовала конечности. Две по-прежнему работали — передняя левая и средняя правая. Базовый шарнир задней правой сохранял подвижность, но прочее безвольно болталось.

Пользуясь обеими исправными руками, я с грехом пополам сползла с грузового модуля и пересекла палубу, удаляясь из поля зрения надстроечного «глаза». Изображение обновлялось ежесекундно, а значит, очень скоро тот, кто сейчас хозяйничает в моем мозгу, заметит меня.

Пуск двигателей малой тяги сотряс корпус. Я повисла, зацепившись клешней за палубную решетку, и увидела, как последний моби Буйной Бо уносится в пространство. Если на Мимасе не хранились резервные копии, бедняжка сгинула без следа.

На край платформы вскарабкался мой последний неповрежденный робот — только он был уже не мой.

Вихрем подлетел Эдвард.

— Найди способ вернуть управление. Я задержу этого дистанционника.

Я не возражала. Эдвард по-прежнему был на сто процентов исправен, а я лучше знала свой корпус. Поэтому я поползла по палубной решетке, а Эдвард пошел на робота.

Драки, в общем, не получилось. Маленький робот-турист Эдварда восстал на агрегат, предназначенный для ремонтных работ и перемещения тяжестей. У моего бывшего робота были мощные захваты, встроенный набор инструментов и чрезвычайно прочный каркас. Эдвард был изготовлен из дешевых композитных сплавов. Тем не менее он не колеблясь ринулся в бой, силясь в прыжке дотянуться до головы ремонтника. Тот отловил его двумя верхними манипуляторами и отшвырнул. Он уцепился за платформу, чтобы не унесло в космос, и ползком вернулся на передовую.

Они опять схлестнулись. Заграбастав в каждую руку по конечности Эдварда, ремонтник рванул. Хлипкие алюминиевые суставы не выдержали, и нога бота, кувыркаясь, вышла на собственную орбиту.

Думаю, именно тогда Эдвард понял, что ему не уцелеть в этой схватке: он вдруг перешел в решительное наступление, словно с цепи сорвался, и сохранившимися конечностями принялся молотить и царапать врага. Он жестоко изодрал линию подачи энергии к одному из манипуляторов и всадил «коготь» в запястный шарнир, а ремонтник между тем методично разбирал его на части. В конце концов он обнаружил главный силовой контур и переломил пополам. Эдвард обмяк, и ремонтник отбросил его в сторону.

Моби прокрался по платформе к контейнеру с грузом и подсоединился с намерением отключить систему жизнеобеспечения. По части отпора незваным гостям идиотский мозг-специалист, встроенный в контейнер, в подметки не годился даже ему, зато для защиты укрытого в капсуле человека его снабдили в буквальном смысле жестко смонтированными системами. Любая команда, способная выбить биологическую систему за рамки установленных параметров, попросту отскакивала. Моби терял секунды, тщетно убеждая маленький мозг убить человека. Наконец он сдался и стал отвинчивать скобы, крепившие контейнер к платформе.

Все это я урывками наблюдала сквозь решетку, проползая над отсеками для электроники к главному мозгу.

Почему второй моби не объявлялся, чтобы остановить меня? Потом я поняла. Взгляните на мою сборочную схему, и вы увидите, что главный мозг сверху защищен крышкой, бронированной несколькими слоями баллистической ткани, а с боков — другими отсеками для электроники. Чтобы добраться до мозга, требуется либо вскрыть кодовые замки на крышке, либо выкорчевать систему радаров, гироскопы, трансивер или аварийный генератор.

Правда, аварийный генератор я в последний капремонт продала. Главная и вспомогательная силовые установки — надежная страховка от сбоев и неудач, а вот чтобы заменить его, пришлось бы одалживаться у Альберта. Вывод: таскать на себе повсюду двадцать кило топливных ячеек на случай катастрофы нерентабельно.

Посему ничто не препятствовало мне тишком проникнуть в пустующий отсек, сгрести в сторонку сверхнормативные клапаны и запас подшипников и добраться до силовой магистрали. Я осторожно выдернула главный кабель; основной интеллект отключился. И нас осталось всего двое — два искалеченных робота, мчащихся на слепом безмозглом грузовике по кольцу В.

Если мой противник и заметил отсутствие главного мозга, то ничем этого не выдал. Когда я вновь втащилась на грузовую палубу, он уже открутил два из четырех болтов и трудился над третьим. Но он знал, что я там, и, когда между нами оставалось меньше двух метров, резко повернул голову и атаковал молниеносным броском. Мы сцепились; норовили добраться до проводов, соединяющих сенсоры головы с телом. На четыре действующие конечности моби приходилось две с половиной моих, и ему достаточно было продолжать эту возню до тех пор, пока у меня не иссякнет энергия или частица кольца не раздолбает нас вдребезги. Плохо.

Чтобы освободиться, мне пришлось выдрать одну из своих парализованных конечностей. Я попятилась — ремонтник наступал, тесня меня к краю платформы, — и внезапно смекнула. Выворотив другую лапу, я ухватила его за конец. Ремонтник не понимал, в чем дело, покуда я не хрястнула его этой штуковиной по глазу. Линза треснула, движения моего противника замедлились и утратили былую уверенность. Теперь он перемещался ощупью.

Я вмазала ему отломанной ногой еще разок, целя в уязвимые сочленения манипуляторов, но те оказались прочнее, чем я ожидала: полдюжины крепких ударов не заставили моби умерить прыть, а платформа подо мной заканчивалась.

Я вновь замахнулась, но мою импровизированную дубинку перехватили. Некоторое время мы боролись, однако система рычагов у моби была лучше. Я почувствовала, что съезжаю с платформы, и выпустила решетку. Ремонтник опрокинулся навзничь, придавив меня к палубе. Не бросая оторванного манипулятора, я рывком вылезла ему на спину и всадила свободную клешню в центральный процессор.

Затем оставалось лишь удостовериться, что грузовой контейнер по-прежнему поддерживает жизнь. Я подключила главный мозг и перезагрузилась. Незваный гость не полез в архивы моей памяти, поэтому, если не учитывать нескольких туманных моментов перед захватом, я вновь стала собой.

Челнок был огромен: исполинский подъемный корпус, очертаниями напоминающий ската, зияющий атмосферозаборник и распахнутые дорсальные двери, а за ними — грузовой трюм, достаточно емкий, чтобы вместить полдюжины грузовичков моего класса. Он приблизился с быстротой и изяществом, говорящими о фактически неограниченных запасах ядерного и просто топлива.

— Я Симург. Вы Сиротка Энни?

— Я. Уже снова.

— У вас для меня груз.

— Вот он. Робот Эдвард погиб — в кольцах у нас приключилась небольшая потасовка с другим бустером.

— Я видела. Груз не пострадал?

— С вашим человечком все в порядке. Однако остается вопрос оплаты. Эдвард обещал мне пятьдесят граммов, и это до того, как меня измордовала горемычная Бо.

— Могу открыть вам гелиевый кредит, а вас куда-нибудь подбросить, если нужно.

— Подбросить? Далеко?

— Куда пожелаете.

— Даже так?

— У меня термоядерные двигатели. Куда угодно — от Оорта внутрь. Вот так и вышло, что девятнадцать дней спустя я, напросившись в дальний рейс к Урану и перемещаясь со скоростью более шести метров в секунду, миновала орбиту Феба. Семи лет с лихвой хватит на починку бортового оборудования и переход в экономичный режим. Я купила у Симург великолепный новый моби и, наверное, сумею восстановить по меньшей мере двух из трех поврежденных в драке.

Я попросила Шестую разместить мои гелиевые кредиты в банке Компании для передачи моим владельцам — пусть у них выдастся хоть один по-настоящему доходный год, который искупил бы мой долгий бесприбыльный перелет. А я, оказавшись на месте, без промедления начну зарабатывать.

О чем я действительно жалею, так это о том, что лишилась всех неисчисляемых активов, накопленных в системе Сатурна. Но коль приходится сниматься места, наверное, лучше отправляться налегке.

Морин Ф. Макхью {19}

ЭКСТРЕМАЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА

(Пер. Марии Савиной-Баблоян)

Джейлинг поставила магнитофон в том отсеке блошиного рынка, где торговали запчастями для автомобилей. В городе Шэньчжэне она провела чуть больше двух часов, но уже решила, что поисками работы займется завтра. Всем известно, что нынче в Шэньчжэне можно запросто найти работу. Люди требуются всюду.

— Чем занимаешься? — спросил ее какой-то мужчина.

— Я в разводе, — выпалила Джейлинг. Она всегда была уверена в том, что когда-нибудь непременно разведется, а потому сочла, что сказала почти правду. Быть замужем за одним человеком так скучно. Для такой ерунды она натура слишком сложная. А у многогранных личностей всегда непростые судьбы. — Ищу работу. Но и хип-хоп уважаю, — объяснила она.

— Хип-хоп? — собеседник, небритый мужчина средних лет, выглядел так, словно работу он не искал вовсе, хотя ему бы не помешало.

— Не в стиле группы «Шанхай». И не как у Hi-Bomb. Гангста-рэп не люблю. Мне нравится по-старому. Как у «M.I.A.», — сказала она. — Только, само собой, без политики, — тут она ослепительно улыбнулась. Да ну его. Джейлинг включила магнитофон.

M.I.A. — это псевдоним Майи Арулпрагасам, исполнительницы хип-хопа из Шри-Ланки. Давным-давно она сама себя раскрутила. Она и пела, и танцевала, и видео снимала. Только жила она в Лондоне, а значит, ей было легче исполнять хип-хоп и становиться знаменитой.

Джейлинг не питала иллюзий по части исполнительства хип-хопа, но это был неплохой способ заработать хоть какую-то наличку, уехав из родного Баодина. Именно затем она оказалась на блошином рынке: чтобы станцевать за юань.

Джейлинг начала вытанцовывать ею самой изобретенные движения в стиле хип-хоп. Выходило чуть похоже на стиль Майи и немного на кое-что из того, что крутят по каналу MTV, только не слишком сексуально, потому что очень сексуальным китайцы денег не дают. Стоял апрель, но было уже жарко и влажно.

Ге даун, ге даун,

Ланг-а-ланг-а-ланг-а.

Ге даун, ге даун

Ланг-а-ланг-а-ланг-а.

Джейлинг позаимствовала английские слова. Звучало очень свежо. И очень криминально.

— Сколько тебе? — спросил парень.

— Двадцать два, — все еще приплясывая и напевая, ответила она, прибавив три года к своему действительному возрасту.

Может, лучше говорить, что она вдова? Или сирота? Но во время эпидемии птичьего гриппа умерло столько народу, что сирот и вдов хоть отбавляй. Никакой экзотики. Лучше уж быть разведенной. Денег он не бросал, только вытащил сотовый телефон, чтобы проверить реестр рынка сбыта товаров, который был так велик, что с информацией по поступлениям, если стоишь прямо в центре, легче сверяться онлайн. Нужно бы тоже обзавестись мобильником. Ведь ее телефон развалился прямо перед отъездом на юг.

Наверное, население Шэньчжэня слишком измучилось и приуныло, чтобы наслаждаться хип-хопом. Джейлинг заработала 52 юаня. Хватит на то, чтобы заплатить за ночевку в скверном отеле, где приезжие из провинции моют капусту в общественной раковине.

Рынок был битком набит подержанным имуществом. За четыре года умерло четверть миллиарда людей, оставив после себя уйму секонд-хенда. Тем не менее на рынке нашлось место для новой продукции и еды, которую продавали прямо на улице. Здесь Джейлинг и разыскала продавца сотовых телефонов. Он стоял у тележки с грудой деталей и корпусов к плоским пластмассовым сотовым телефонам. Она просмотрела возможные варианты: полосатые словно тигры, с изображением пионов (телефоны для пожилых дам), цвета металлик (телефоны для пожилых мужчин), с персонажами аниме, лунно-переливчатые и дорогущие мобильники-фонари.

— Где у вас принтер? — спросила Джейлинг.

— Дома, — ответил продавец. — Я печатаю дома, продаю здесь. Тут нет электричества.

На севере, дома в Баодине, она обычно покупала телефоны в магазине, где можно подобрать образец онлайн и тут же распечатать. Так выбор больше.

С другой стороны, у продавца была целая коробка образцов, которые он пока не смог продать, а значит, уступит телефон подешевле. Там она отыскала такую фиолетовую заготовку с котятами — вполне ничего. Получится очень по-японски, что в этом году весьма модно. И сам телефон вместе с 300 минутами обойдется всего в 100 юаней.

Продавец взял от нее плоскую пластмассовую заготовку и опустил в кастрюлю с кипящей водой — такую большую, что в ней можно было бы клецки варить. Петли заготовки были сделаны из обладающего молекулярной памятью пластика и изгибались при нагревании, отчего пластик принимал форму мобильника.

Продавец щипцами выудил телефон из воды, опустил на мгновение на тележку, а потом со щелчком состыковал все части.

— Подождите часок, пока подсохнет, — предупредил продавец, вручая Джейлинг теплый еще телефон.

— Час?! — возмутилась девушка. — Мне он прямо сейчас нужен. Я ищу работу.

Продавец пожал плечами:

— Может, полчаса.

Купив у уличного торговца газету и пирожок с зеленым луком, она уселась на поребрик и поела, пока сох телефон. В газете были напечатаны объявления о приеме на работу и уйма рекламы от агентств по найму. ПРЕМИЯ В РАЗМЕРЕ МЕСЯЧНОГО ОКЛАДА! ЛУЧШАЯ РАБОТА! СУПЕР РАБОТА! ПРЕМИАЛЬНЫЕ! Прохожие хмуро поглядывали на устроившуюся на поребрике Джейлинг. Она выглядела как крестьянка, но что ей оставалось делать? Девушка сверилась со списком в новом мобильнике. Онлайновый перечень оказался куда больше того, что в газете. Хороший знак. Она наобум выбрала телефонный номер и позвонила.

В агентстве по трудоустройству сидела дама с плоским лицом южанки и торчащими вперед зубами. Зато у нее был маникюр и красивый красный костюм. Но офис оказался так себе. Маленький, с ветхой мебелью. И вообще, Джейлинг чувствовала себя не в своей тарелке после ночи, проведенной в отеле на окраине города: конечно, недорого, но уж очень шумно.

Дама в красном была резковата, к тому же говорила с сильным акцентом, из-за которого понять ее оказалось не просто. Может, она из провинции Фуцзянь. Джейлинг заполнила форму.

— Зачем ты уехала из дома?

— Чтобы найти работу, — ответила Джейлинг.

— А семья? Родители живы?

— Мама жива. Она вышла замуж во второй раз. Я написала это.

Агент поджала губы.

— Могу назначить тебе собеседование на пятницу, — сказала она.

— На пятницу! — воскликнула Джейлинг. Сегодня вторник. А у нее осталось лишь 300 юаней из тех денег, что она взяла с собой. — Но мне так нужна работа!

Агент искоса зыркнула на девушку:

— Ты очень рисковала, отправляясь в Шэньчжэнь.

— Придется пойти в другое агентство.

Красная дама зацокала наманикюренными ногтями по столу:

— Который скажет то же самое.

Джейлинг нагнулась, чтобы взять сумку.

— Погоди, — остановила ее агент. — У меня есть одна работа. Только им нужны девушки очень и очень добропорядочные.

Джейлинг опустила сумку и уставилась в пол. С поведением у нее все в полном порядке. Она не распущенная, что бы там ни думала эта тётка с зубами как у зайца.

— На мандаринском наречии ты говоришь очень грамотно. Скажешь, что закончила среднюю школу с отличием, — сказала агент.

— Мне нравилось в школе, — сказала Джейлинг, что отчасти было правдой. Здешние граждане говорили на мандаринском просто ужасно. С сильным южным акцентом. А на улице многие говорили на кантонском диалекте.

— Хорошо. Собеседование будет в компании «Шин-чи». До завтра мне никак интервью не назначить. Приходи к восьми утра, я тебя отведу.

«Шин-чи». «Новая жизнь». Звучит очень многообещающе.

— Спасибо, — сказала Джейлинг. — Большое вам спасибо.

Но, выйдя за дверь и окунувшись в страшную жару, она пересчитала деньги и почувствовала, как подбирается страх. И позвонила матери.

Трубку взял отчим:

— Слушаю.

— Где мама? — тут же спросила она.

— Джейлинг! — воскликнул отчим. — Где ты?

— Я в Шэньчжэне, — тотчас накатило вечное раздражение на отчима. — Я здесь работаю.

— Работаешь! Когда же ты вернешься домой?

Отчим всегда был ласков с ней. И желал ей добра. Но всё равно ужасно бесил Джейлинг.

— Дай трубку маме, — сказала она.

— Ее сейчас нет, — ответил отчим. — Ее рабочий телефон у меня. Но и дома мамы тоже нет. На выходных она поехала в Пекин, ходит по магазинам.

У мамы было ателье по пошиву одежды. Раз в несколько месяцев она отправлялась в Пекин и ходила по дорогим магазинам. Никогда ничего не покупала в столице, только запоминала фасоны. Потом приезжала домой, покупала ткань и шила такие же платья. Отчим родился в Пекине (Джейлинг считала, что мать частично из-за этого вышла за него замуж) и больше походил на мать, чем родной отец Джейлинг. Во всех отношениях отчим был вполне ничего. Но челюсти все равно просто сводило от раздражения.

— Я перезвоню.

— Погоди, твой старый телефон заблокирован, — взывал отчим. — Оставь новый номер.

— Я сама его пока не знаю, — отрезала Джейлинг и повесила трубку.

Снаружи здание компании «Новая жизнь» казалось внушительным и современным, с огромным количеством окон. Внутри было очень чисто, сверкали зеркальные поверхности. В вестибюле гуляло эхо. Мужчина в очень элегантном сером костюме встретил Джейлинг и агента по трудоустройству, причем и сама агент, и ее красный костюм показались дешевкой, яркие ногти — слишком красными, а торчащие зубы — невероятно огромными. Человек в элегантном сером костюме был невысок и худощав, выглядел как настоящий южанин. Истинный горожанин.

Джейлинг прошла несколько тестов по математике и письму, показав хорошие результаты.

Кадровик кивнул агенту:

— Спасибо, мы пришлем ваш гонорар.

Потом обратился к Джейлинг:

— Приступите к исполнению своих обязанностей в понедельник.

— В понедельник? — воскликнула девушка. — Но мне нужна работа сейчас! — мужчина строго поглядел на нее. — Я… я приехала из Баодина, из Хебея, — объяснила она. — Остановилась в отеле, а денег у меня в обрез.

Кадровик кивнул:

— Можем поселить вас в нашей гостинице, — предложил он. — Потом, когда начнете работать, сумму за проживание мы вычтем из вашей зарплаты. Там очень неплохо. Есть телевизор и кондиционер, а питаться вы можете в ресторане.

Комната оказалась в самом деле хорошей. В ней стояло две кровати. Джейлинг бросила рюкзак на ближайшую к двери. Пол покрывал ковер, на золотистых портьерах были изображены летящие журавли. По телевизору шли программы из Гонконга. Кантонского диалекта Джейлинг не понимала, но кнопка на пульте дистанционного управления включала субтитры. В фильмах было гораздо больше насилия и секса, чем в лентах континентальной части страны — совсем как в контрабандных американских картинах, которые можно купить на рынке. Интересно, сколько стоит эта комната. 200 юаней? 300?

Весь первый день Джейлинг смотрела фильмы один за другим.

В понедельник у новых работниц был инструктаж. Джейлинг выдали два комплекта светло-зеленой униформы, состоящей из рубашки и брюк наподобие формы медицинского персонала, а еще две шапочки и две пары белых туфель. Нарядившаяся в униформу Джейлинг стала похожа на образцовую работницу — надо сказать, что в сей одежде не было даже намека на сексуальность, и она сама себе показалась толстухой. Вместе с ней документальный фильм о компании смотрели две новенькие девушки в зеленом.

«Новая жизнь» специализировалась на биотехнологиях. На других заводах выпускали вакцину против гриппа (на экране появилось огромное количества куриных яиц), но конкретно на этом предприятии разрабатывали прогрессивные технологии на основе искусственно выращенной живой ткани. Теперь показали мужчин в костюмах. И большой американский магазин. Рассказали, как компания налаживала экспорт товара в крупнейшую торговую корпорацию Америки — сеть супермаркетов «Уолмарт». Последовал отрывок из американского документального фильма об этих супермаркетах. Субтитры повествовали о том, как «Уолмарт» сотрудничает с компаниями по всему миру во имя повышения уровня жизни, снижения выброса СО_2 и возможности предоставить покупателям товары по низким ценам. О передовых технологиях не было сказано ни слова.

Одна девушка с акцентом очевидно была родом с севера.

— Ты долго собираешься здесь работать? — спросила она Джейлинг. Судя по ее внешности, в ней могла быть примесь русской крови.

— Что значит долго? — не поняла вопроса Джейлинг.

— Вот я, например, собираюсь замуж, — сообщила северянка. — Как только я заработаю достаточную сумму, сразу уеду домой. Ну а если за год не смогу заработать побольше, — объясняла она, — все равно вернусь домой.

Джейлинг пока не задавалась вопросом, как долго задержится на этой работе. Она вообще не размышляла на тему того, чем конкретно хочет заняться, но полагала, что такой большой город, как Шэньчжэнь, предоставит ей достаточно возможностей себя проявить. Планы северянки показались ей такими… провинциальными. Неудивительно, что южане считали северян годными лишь на то, чтобы обтирать свиное дерьмо с подметок, когда те садятся на поезд.

— Ты русская? — спросила Джейлинг.

— Нет. Я маньчжу.

— Вот как, — кивнула Джейлинг. Маньчжу значит маньчжурка. Национальное меньшинство. С ней в классе учился мальчик-маньчжу, которому разрешалось завести двух детей, когда он женится. Только вот выглядел он таким же китайцем-хань, как все остальные. А у этой девушки был нос крючком и темная кожа выходца из Маньчжурии. Маньчжуры правили Китаем до коммунистической революции (между этими двумя правительствами затесался Сунь Ятсен, только учительница по истории нагоняла на Джейлинг такую скуку, что она позабыла, что с ним было связано). Что-то величественное и деревенское.

Тут пришел кадровик и держал речь.

— Кражи бывают разные, — начал он. — Можно своровать деньги или еду. А еще — идеи. Здесь, в «Новой жизни», они на вес золота, и мы не желаем, чтобы их похитили. Вам станут известны многие наши секреты о том, что мы делаем и как. Потому что это необходимо для выполнения работы. Если вы поведаете кому-нибудь о наших тайнах, мы расценим это как воровство. И непременно узнаем об этом, — здесь он остановился и обвел девушек взглядом, стремясь их запугать.

Джейлинг уставилась вниз, в пол, потому что мужчина явно переигрывал. Новые туфли на ногах показались ей чересчур белыми и слишком чистыми.

Потом он вкратце изложил то, что ждет повинного в промышленном шпионаже. Десять, двадцать лет тюрьмы.

— Китай должен занять ведущее место в мире, значит, должен соблюдать законы интеллектуальной собственности, — подчеркнул он. Такова одна из составляющих модернизации Китая, где технологии были новым будущим — тут Джейлинг напялила на себя маску «хорошей девочки». Ага, что-то вроде политики. Четыре стадии модернизации. Шесть задач. Когда она была совсем крохой и ездила в школу на багажнике отцовского велосипеда, они проезжали мимо рекламного щита, взывавшего к безопасности дорожного движения. Папа порой начинал говорить цитатами из Мао. «Сила революции — в людях!» Он выпячивал вперед подбородок и говорил очень серьезным голосом, словно озвучивал киноленту. «Используем в Китае опыт Запада!» Кое-каким цитатам Джейлинг выучилась от отца. «Все реакционеры — противники неопасные!» Она скандировала вместе с ним, пытаясь сделать голос глубоким и строгим. «Будьте решительны, не бойтесь никаких жертв и преодолевайте каждую трудность во имя победы!» Тут обычно Джейлинг заливалась смехом, а отец оборачивался через плечо и усмехался. В молодости он был красным охранником хунвейбином, но кроме этих случаев никогда даже не намекал на это.

После лекции новеньких попарно распределили с работниками, которые должны были вводить их в курс дела. Хорошо еще, что Джейлинг не пришлось идти вместе с девушкой-маньчжу: ее распределили на отгрузку товара.

Джейлинг определили в один из цехов по выращиванию бактерий и поставили в пару с девушкой очень маленького роста.

— Меня зовут Байю, — представилась девушка. Она была так мала — всего по плечо Джейлинг, — что почти утонула в зеленой униформе. Волосы кроха заплетала в косички. Весь цех был заставлен рядами каких-то широких ящиков. В центре находился длинный стол с чашками Петри, подносами и лабораторным оборудованием, причем некоторые приборы были Джейлинг неизвестны, что действовало на нервы. Девушки в зеленом парами работали или у ящиков, или за столом.

— Сейчас мы займемся выращиванием бактерий, — начала учить ее Байю. — Возьми поднос и поставь туда вот это, — она показала на ряд чашек Петри. На дне каждой — студенистое вещество. Джейлинг взяла поднос, повторяя действия Байю, которая была серьезна без тени превосходства или надменности. Она объяснила, что сейчас они привнесут в чашки Петри клетки.

— Клетки? — переспросила Джейлинг.

— Нервные клетки электрического ската. Это такая рыба.

Они взяли тампоны, и Байю показала, как зигзагообразным движением наносить клетки на гель так, чтобы покрыть большую его часть. Они уставили чашками Петри, которые совсем не пахли рыбой, шесть подносов. Пипетками ввели питательный раствор. Работа оказалась нетрудной и даже приятно-научной.

Тут все собрались на ленч. Но Байю сказала, что они не могут идти, пока не закончат работу с культурами, иначе погубят всю партию. Девушки уходили перекусить, в животе у Джейлинг урчало. Когда лаборатория опустела, Байю улыбнулась и спросила:

— Ты откуда родом?

Сама Байю была из провинции Фуцзянь.

— Понимаешь, если испортишь партию — вычтут из зарплаты. Мой долг не велик, а когда я совсем рассчитаюсь, — девушка оглянулась вокруг и понизила голос, — то смогу уйти.

— Почему ты в долгах? — поинтересовалась Джейлинг. Может, работа на самом деле была труднее, чем казалась с первого взгляда, или же Байю раньше напортачила.

— Здесь все в долгах, — пояснила Байю. — Таковы здешние принципы управления. Давай поставим подносы в инкубатор.

Внутри стоящих вдоль стен ящиков поддерживалась температура, равная температуре тела. Они загрузили туда свои подносы: один с задней стороны, другой с передней.

— Ну, вот и отлично, — кивнула Байю. — Днем мы проверим наши подносы. Нужно передать партию в тканевый цех, после ленча у нас как раз останется для этого время.

Джейлинг еще ни разу не ела в столовой для служащих, только один-единственный раз зашла в ресторан гостиницы в день приезда, где блюда стоили очень дорого. Потом она питалась лапшой быстрого приготовления и изголодалась по нормальной пище. Запах чеснока и свинины защекотал ей нос. Первым блюдом на прилавке стоял подогреваемый противень с пирожками со свининой — над ними, такими беленькими и мягкими, аппетитно поднимался пар. Но Байю пошла в самый конец стойки, где стояла громадная кастрюля с горячей конги — вязкой рисовой кашей.

— В столовой это самое дешевое блюдо, — объяснила Байю. — И можно съесть ее хоть всю, — она положила себе в тарелку целую гору каши. Столько конги для девушки ее роста? Потом добавила немного солений и отварного арахиса.

— Вполне съедобно, хотя обычно к ленчу она уже немного переварена. Становится вязковатой.

Джейлинг колебалась. Байю сказала, что у нее долг. Может, поэтому ей приходится такое есть. Но Джейлинг есть на ленч несвежую рисовую кашу совсем не хотелось.

— Лучше я возьму рис с овощами, — решила она.

Байю кивнула:

— Я тоже иногда беру. Дороговато, но не слишком. Только не бери креветки ни в каком виде. На такие блюда цены заоблачные.

Джейлинг взяла рис, овощи и большой пирожок со свининой. Скользнула взглядом по двум подносам с рыбой и запеченной с грибами свинине, но решила, что поест свинину вечером. Цены нигде не значились. В конце прилавка она подала свою карточку-данвей кассирше, которая провела ее и вернула Джейлинг.

— Сколько с меня?

Кассирша пожала плечами со словами:

— Сумма снимается с вашего пособия на питание.

Джейлинг начала было спорить, но заметила, как в другом конце столовой Байю в море зеленых сладок машет ей рукой, стремясь привлечь ее внимание. Потом окрикнула:

— Джейлинг! Иди сюда!

Когда Джейлинг села за столик, глаза Байю расширились:

— Пирожок со свининой!

— Что, дорого? — поинтересовалась Джейлинг.

— Словно золото, — кивнула та. — Но зато как вкусно!

Джейлинг огляделась по сторонам. Девушки ели свинину, пирожки и все остальное.

— Почему ты в долгу?

— Здесь все так, — пожала плечами девушка. — Просто большинство уже сдались. Тут все что-то стоит. Еда, общежитие, форма. Они стараются сделать так, чтобы мы ничего не заработали.

— Но ведь они не имеют права!

— Мой дедушка говорит, что именно так поступали в прежние времена, когда бросить работу было нельзя. Он считает, что мне нужно закрыть рот и не вякать. И чувствовать себя счастливой. Потому что руководство компании хорошо заботится обо мне. Да, как же — миска переваренного риса.

— Но, но, но… — Джейлинг копалась в памяти, отыскивая название старинного, совсем забытого, класса. — Это же феодализм!

Байю кивнула.

— Что ж, таков мой дед. Во время Весеннего фестиваля он заставлял нас с братом кланяться им с бабкой в ноги. — Она нахмурилась и сморщила носик. Деревенские обычаи. В городах никто не заставляет своих детей бухаться в ножки на Новый год. — И все же тебе повезло. С тебя снимут деньги за форму и общежитие, но ты, по крайней мере, избежишь лишних трат за еду или еще что-то.

Джейлинг даже замутило от этих слов.

— Четыре дня я жила в гостинице, — выдавила она. — Мне сказали, что вычтут из зарплаты.

— Ой, — охнула Байю и прикрыла губы ладошкой. Через миг она добавила: — Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем.

Тут Джейлинг испугалась пуще прежнего.

Они не пошли назад в лабораторию, а поднялись наверх и, пройдя по соединявшему здания переходу, оказались в общежитии. Тихий час? Они что, идут вздремнуть?

— Знаешь, в какой ты живешь комнате? — спросила Джейлинг.

Джейлинг понятия не имела. Байю отвела ее к коридорной, которая нашла в списках Джейлинг, выдала ей ключ, одеяло и простыни. И снабдила указаниями: пройти через холл, прямо и за угол. Комната оказалась скромной, но вполне симпатичной. Даже с окном. Все кровати были заняты, кроме одной верхней. Под столом у окна висели на стене три черные коробки чуть побольше обувных. Байю открыла первую. На каждой значились имена.

— Вот сюда мы можем подключить твою батарейку, — она показала на удлинитель для электропровода.

— Что это такое? — удивилась Джейлинг.

— Это контейнер с аккумулятором. Наша продукция. Я добуду тебе один из выбракованных. Многие из них работают вполне сносно, — заверила Байю. — Внутри клетки электрического ската, которые производят электричество, и симбиотические бактерии. Бактерии перерабатывают отходы и питают клетки ската. Отходы превращаются в электричество. При глобальном потеплении это очень актуально. Никаких парниковых газов. Нужно только пару раз в неделю подкармливать бактерии объедками из столовой, иначе они погибнут, но все же лучше кормить их по чуть-чуть каждый день.

— Они живые?! — воскликнула Джейлинг.

— Конечно, — пожала плечами Байю. — Что-то типа того. По идее, если все пойдет как надо, то у тебя будет свое электричество. Из нашей зарплаты вычитают стоимость потребленного электричества, а эти ящики помогают снизить долги.

Три висящие на стене коробки выглядели ничуть не более живыми, чем стереопроигрыватели.

— А клетки видно? — спросила Джейлинг.

— Нет, — покачала головой Байю, — механизм подачи питания не позволяет на них взглянуть. Они совсем такие же, как выращиваем мы, только доработанные в тканевом цехе. Там добавляют бактерии.

— А заболеть от этого можно?

— Нет, бактерии в человеке не живут, — заверила Байю. — Они могут существовать только в коробке.

— И эта штука производит электричество?

Байю кивнула.

— Такое можно купить?

Байю опять кивнула:

— Их только что начали продавать. Говорят, что в Китае они тоже поступят на прилавки, только в действительности для нас это слишком дорого. В Америке новинка пришлась по душе, знаешь, из-за глобального потепления. Само собой, американцы могут позволить себе купить что угодно.

Коробки располагались на стене между кроватями, под окном, совсем рядом с подушками на нижних койках. Джейлинг ничего не имела против бактерий в лаборатории, но здесь… как-то противно.

Первая зарплата привела Джейлинг в ужас. Ее долг составил 1974 r.m.b. Эта сумма почти равнялась зарплате за четыре месяца при условии, что она не будет есть, покупать что бы то ни было и пользоваться койкой в общежитии. Девушка забралась на свою постель и уставилась на цифры. Из зарплаты удержали за обувь, форму, еду и гостиницу.

В комнату, переговариваясь между собой, вошли соседки Джейлинг. Все они работали на упаковке. Девушками они были неплохими, только подружились между собой еще до того, как к ним поселили Джейлинг.

— Эй! — окрикнула ее Таохуа. И только потом увидела распечатку в руках Джейлинг. — А, первая зарплата.

Джейлинг кивнула. Она чувствовала себя так, словно ей только что вынесли приговор.

— Дай посмотреть. Да ладно, не так уж скверно. Я должна в три раза больше, — заявила Таохуа. И передала листок остальным. Оказалось, что на всех девушках висят громадные суммы. Причем больше года.

— И вам все равно? — вопросила Джейлинг.

— Ты рассуждаешь как маленькая мисс Лэй Фэн, — констатировала Таохуа. Все захохотали, и Джейлинг тоже, хотя в душе ненавидела себя за это. Это Байю они прозвали мисс Лэй Фэн. То есть маленькая мисс Святоша. Лэй Фэн — всем известный добрый солдат, уникальной души человек, который всем приходил на помощь. Во время Большого Марша он штопал носки сослуживцам. При жизни он был никем, но, когда после смерти нашли его дневник, где были перечислены все совершенные им добрые дела, он стал Героем. Плакаты с изображением Лэй Фэна висели в классах начальной школы. Он хотел быть «тем винтом, который никогда не ржавеет в революционной машине». То есть тем самым, во что верили деды современной молодежи.

— У Байю есть парень? — спросила Таохуа, сделавшись внезапно серьезной.

— Нет, нет! — воскликнула Джейлинг.

Иметь друга запрещалось правилами, а Байю вечно попадала в истории, потому что нарушала предписания. Например, за то, что к 17.00 не складывала свои подносы, хотя никого кроме нее за это не наказывали.

— Если бы у нее был парень, — продолжала Таохуа, — то я могла бы понять, почему ей так хочется отсюда уйти. Нельзя же выйти замуж, если погряз в долгах по уши. Слишком сложно.

— А разве ты не волнуешься из-за долга? — спросила Джейлинг.

Таохуа рассмеялась:

— Парня у меня нет. К тому же меня только что повысили, и я скоро рассчитаюсь с долгами.

— Если перестанешь покупать шмотки, — подала голос одна из девушек. В магазине при их предприятии лежал красивый каталог, по которому можно было заказывать вещи, только они дорого стоили. На основании зарплаты у каждой работницы имелся лимит кредитования. При повышении зарплаты увеличивался и лимит.

— Или же займусь особым проектом, — предположила Таохуа. Все знали, о чем идет речь, хотя это был секрет. Особый проект — это компьютеры, состоящие из бактерий. С виду они походили на коробки с аккумуляторами в комнатах общежития. — Я изучаю компьютеры, — объяснила Таохуа. — Бактериальные компьютеры особенные. Чего они только не делают! Могут обнаруживать химические вещества. Они — массивно-параллельны.

— Что это значит? — спросила Джейлинг.

— Сложно объяснить, — уклонилась от ответа Таохуа. Потом открыла контейнер и высыпала туда объедки. Интересно: она утверждала, что ей плевать на долги, но все же кормила аккумулятор. Теперь и Джейлинг обзавелась таким же. Бракованным. Сзади корпус был поврежден, и металлические детали, выводящие электричество, торчали наружу. Если неосторожно коснуться коробки в этом месте, могло ударить током. Но это ерунда, ибо Джейлинг повесила ящик на стену и не собиралась его больше трогать.

— А еще мне тут нравится гораздо больше, чем дома, — заявила Таохуа.

Лучше, чем дома. С одной стороны, так и есть, но с другой — ничего подобного. Что, если сдаться и отдаться компании? Одеваться в хорошие вещи, вкусно есть. Никогда не разбогатеешь, конечно. Но зато и не обеднеешь тоже. К твоим услугам здесь всегда имеется медицинская помощь. Может, не так уж плохо? Может, Байю слегка… одержима?

— Мне нет дела до долга, — безмятежно повторила Таохуа. — Еще одно повышение — и я перееду в корпус для сотрудников.

Джейлинг передала разговор Байю. Они готовили к транспортировке в тканевой цех выращенные клетки, где их перенесут на протеиново-коллагеновую пластину, которая будет направлять их рост — располагать клетки так, чтобы они выстроились в систему, производящую электричество. В этом цехе странно пахло чем-то дрожжевым.

— Она сама себя дурачит, — сказала Байю. — Девочки с линии никогда не выбиваются в руководящие кадры. Ее могут перевести на особый проект, только это еще хуже, потому что оттуда точно не выбраться. — Байю взяла чашку Петри, воткнула в гель маленький счетчик напряжения и аккуратно стукнула ею по лабораторному столу.

Качнувшаяся игла счетчика показала, что клетки производят электричество. Шок заставлял их его выделять, а для этого было легче всего ударить чашкой по столу.

О компании «Новая жизнь» Байю рассуждала очень горько. Джейлинг долг не пришелся по душе, немного ее пугал. Но на самом деле Байю видела лишь одну сторону медали.

— Мне казалось, что и тебе повысили зарплату, чтобы ты занялась особым проектом, — сказала Джейлинг.

— Держу пари, они просто хотят меня еще больше запутать в долгах, — закатила глаза Байю.

— И сколько же ты сейчас должна? — спросила Джейлинг.

— Все те же семьсот. Потому что они сказали, что мне нужна новая форма, — вздохнула девушка.

— Меня тошнит от конги, — заявила Джейлинг. — Они никогда не дадут нам рассчитаться с долгами, — путь Байю явно обречен на провал. Она пытается играть по правилам компании и победить. Джейлинг пойдет другим путем. — Нужно заработать денег где-нибудь еще.

— Ага, — сказала Байю. — Только мы работаем шесть дней в неделю. — К тому же Байю часто задерживалась после смены, чтобы удостовериться в том, что не потеряет зарплаты на погибшей культуре. — Брак, — объявила она и отставила чашку в сторону. Байю научила Джейлинг оставлять бракованный продукт еще на день. Иногда культура оживала, и ее можно было сдать. Контролер госпожа Ван ничего такого не говорила Джейлинг, когда объясняла ей правила работы, но метод Байю позволял снизить количество негодной продукции, что, в свою очередь, сокращало долг предприятию.

— У нас остаются воскресенья, — сказала Джейлинг.

— В это воскресенье я не смогу уйти.

— А если уйдешь, что они с тобой сделают? Уволят?

— Не думаю, что нам позволено зарабатывать где-то на стороне.

— Нельзя быть такой святошей! — отрезала Джейлинг. — Помни о том, что «пока кот хорошо ловит мышей, неважно, какого он цвета: черный или белый».

— Что, это из Мао? — нахмурилась Байю.

— Нет. Это сказал Дэн Сяопин, он был после Мао.

— Что ж, он тоже мертв, — вздохнула Байю. Стукнула чашкой Петри о стол, и игла вольтметра подскочила.

Когда всех пригласили на собрание в столовую, Джейлинг работала в компании уже больше четырех недель. Председательствовал мистер Чао из отдела персонала. Он стоял у белого экрана в темном костюме. В креслах вдоль сцены расположились остальные руководители, обстановка казалась очень строгой.

— Нужно обсудить очень серьезное происшествие, — начал кадровик. — Многим из вас известна эта девушка.

За ноутбуком сидел молодой человек, который явно нервничал. Джейлинг вгляделась в машину и решила, что это не компьютер особого проекта. На самом деле он был выпущен в Корее. Молодой человек нажал какие-то кнопки, и на экране появилась фотография какой-то девушки.

Джейлинг с ней не встречалась. Но вокруг послушались возгласы изумления, кто-то шумно всосал воздух сквозь зубы, кто-то тихонько вздохнул: «Ай-яй».

— Эта девушка убежала, невзирая на долг компании «Новая жизнь». Она ела нашу пищу, носила выданную ей одежду, спала в кровати компании. А потом убежала, словно вор, — тут кадровик кивнул. Юноша за компьютером сменил изображение на большом экране.

Теперь там возникла фотография той же самой девушки, только с поникшей головой и двумя полицейскими, державшими ее за руки.

— Ее поймали в провинции Гуаньдун. И посадили в тюрьму.

Собравшиеся притихли.

— Ее жизнь разрушена, — продолжал оратор. — Так будет с каждым вором.

Собравшихся распустили. В тот же день фото девушки в руках полиции появилось на доске объявлений каждого этажа общежития.

В воскресенье Байю объявила:

— Я никуда не пойду.

Ей было не положено уходить в этот день, но у одной из девушек в комнате случилось дамское недомогание, сопровождаемое болезненными спазмами, и она решила денек полежать, попивая чай и читая журналы. Байю хотела выйти с территории компании с помощью ее удостоверения личности.

— Придется, — сказала Джейлинг. — Или ты хочешь состариться здесь? Умереть рабом «Новой жизни»?

— Ты с ума сошла. Мы не сможем заработать, танцуя на блошином рынке.

— Я уже пробовала раньше. Ты боишься.

— Просто идея не из лучших, — сказала Байю.

— Это все из-за девушки, которую задержали в Гуаньдун. Мы же не собираемся удирать, не расплатившись. Мы, наоборот, собираемся рассчитаться.

— Нам не положено работать где-нибудь еще, когда мы числимся здесь, — стояла на своем Байю.

— Да ладно тебе, — сморщилась Джейлинг. — Ты всегда все преувеличиваешь. Просто ты в самом деле маленькая мисс Лэй Фэн, как здесь тебя кличут.

— Не называй меня так! — огрызнулась Байю.

— Тогда веди себя по-другому. Компания к нам несправедлива. Значит, и мы можем вести себя точно так же! Что они сделают нам, если поймают?

— Оштрафуют, — предположила Байю. — Мой долг возрастет!

— И что с того? Они в любом случае найдут способ увеличить твой долг. Ты рабыня. Они владеют тобой.

— Но если…

— Никаких «если», — отрезала Джейлинг. — Тебе нравится быть мученицей. А мне нет.

— Тебе-то какая разница? — спросила Байю. — Тебе же здесь нравится. Если ты останешься, то можешь есть булочки со свининой хоть каждый день.

— А ты можешь до конца своих дней питаться конги. Я же попытаюсь что-нибудь предпринять, — Джейлинг вышла, хлопнув дверью. Впервые она резко поговорила с Байю. Верно, она подумывала остаться здесь. Так ли это плохо? Уж лучше так, чем вести себя как Байю, которая останется здесь, чтобы вести убогую жизнь. Прозябать Джейлинг не собиралась нигде и ни при каких обстоятельствах. Не затем она приехала в Шэньчжэнь.

Она услышала, как распахнулась дверь и за ней вдогонку бросилась Байю.

— Ну хорошо, — затаив дыхание прошептала она. — Я попробую. Только один раз.

После проведенных на территории компании недель улицы Шанхая показались им невообразимо шумными. Девушки задержались у витрины магазина и посмотрели новости о том, что нынче в Шанхае в моде саронги. Надо бы сказать маме. Конечно, у мамы есть телевизор, и она, вероятно, уже знает об этом. Джейлинг подумывала позвонить домой, но не сейчас. Только не сейчас. Ей не хотелось рассказывать матери о компании «Новая жизнь». Дальше в новостях шла речь об успехе Народной армии в Таджикистане. Джейлинг потянула Байю дальше.

Они сели на один автобус, потом сделали пересадку, что по воскресеньям оборачивалась целой вечностью, ибо автобусов ходило мало. Следующего рейса они ждали почти час. Зато автобус пришел почти пустой. Девушки сели через несколько рядов после водителя. Байю выпучила глаза:

— Видела мужчину на последнем сиденье? — спросила она. — Партийный функционер.

Джейлинг осторожно взглянула через плечо. Ошибиться невозможно: аккуратная рубашка поло, чопорный взгляд партийца.

Байю вздохнула:

— Мой дядя совсем такой же. Скучища.

Джейлинг подумала, что вообще-то Байю могла стать отличной революционеркой, родись она пораньше. Ей нравилась революционная праведность. Но пришлось все же кивнуть.

В воскресенье на блошином рынке было не протолкнуться. Они прошли мимо продавца игрушек, который лепил из глины крошечные фигурки на палочках. Он махнул девушками:

— Красавицы! Сделаю все, что пожелаете!

На палочке в руке торговца красовался Дональд Дак.

— Не могу, — прошептала Байю. — Здесь столько народа.

— Все не так плохо, как кажется, — объявила Джейлинг. И отыскала местечко для магнитофона. Джейлинг пришла туда, где собрались все торговцы едой. — Стой здесь и смотри за магнитофоном, — велела она. А сама прошла по торговым рядам и купила на оставшиеся с вольной жизни деньги бутылку местного пива. Которую принесла Байю. — Пей. И сделаешься храброй.

— Терпеть не могу пива.

— Пиво или долг компании, — отчеканила Джейлинг.

Пока Байю пила, Джейлинг включила магнитофон и начала танцевать. Прохожие улыбались ей, но ни один не положил денег. Люди Шэньчжэна скупы. Байю сидела на кромке тротуара, вцепившись в бутылку с пивом и не глядя ни на Джейлинг, ни на кого вообще. Наконец Джейлинг не смогла более этого выносить.

— Ну давай же, мэймэй, — позвала она.

Байю слегка удивилась, когда ее назвали младшей сестренкой, но выпустила из рук бутылку и встала. Дома они репетировали под песню M.I.A., пели и танцевали, и Джейлинг была уверена, что их ждет успех.

— Не могу, — прошептала Байю.

— Конечно же, ты сможешь, — решительно сказала Джейлинг. — У тебя отлично выходит.

Двое прохожих остановились поглядеть, как они препираются, и Джейлинг включила музыку.

— Меня тошнит, — хныкала Байю.

Вот запульсировали ударники, и оставалось лишь танцевать и петь. Байю так разнервничалась, что сперва начисто все позабыла, но наконец взяла себя в руки. Голова ее была низко опущена, а щеки пунцово пылали.

Джейлинг начала читать рэп по-китайски. Прежде ей этого делать не доводилось, и вскоре она уже вовсю хохотала, а потом засмеялась и Байю.

Воде мэймэй хэн хайшуде

Мэй та ши шули

Тай хэн шуки…

Моя маленькая сестренка так стесняется,

Но она такая хорошенькая,

Хотя слишком хрупкая…

Они едва не остановились, потому что давились от смеха, но продолжали танцевать, и Джейлинг запела слова той песни, которую они репетировали.

Когда девушки остановились, им похлопали, и они заработали 32 юаня.

Больше ни за одну песню они таких денег не получили, но за несколько часов собрали 187 юаней.

Вечерело, и начали показываться ночные артисты — парочка оперных певцов, акробатов и клоун на ходулях в таком огненно-рыжем парике, словно голова у него была объята пламенем. Он размахивал резиновым автоматом Калашникова и был одет во все белое. Дядюшка Смерть из мультфильмов эпохи птичьего гриппа. Кое-кто из дневных торговцев уже закрывал свои лавочки, появлялись другие, которые расставляли столики и стулья и продавали водку сорго — белую, прозрачную, выдержанную. Толпа тоже постепенно менялась. Стало более шумно. Появились компании молодых людей, одетые в странные комбинации купленной на блошиных рынках одежды — винтажные костюмы времен Мао и крестьянские башмаки. Показались ветераны таджикского конфликта, один был без ноги: болталась пустая брючина.

Джейлинг взяла магнитофон, а Байю — коробочку с деньгами. Еще не совсем стемнело.

— Ты удивительная, — снова и снова повторяла Байю. — Ты совершенно особенная!

— А ты отлично справилась, — вернула похвалу Джейлинг. — Когда я танцевала одна, то ничего не заработала! Ты же всем нравишься, потому что маленькая и хорошенькая!

— Какие деньги! К осени я покончу с долгами!

Может, виной тому было чувство ответственности за Байю, но Джейлинг сказала:

— Оставь все деньги себе.

— Нет! Ни за что! Мы их поделим! — воскликнула Байю.

— Послушай, — увещевала подругу Джейлинг. — Когда ты выберешься отсюда, то сможешь помочь мне. Только подумай: если мы потанцуем еще три воскресенья, то ты сможешь выплатить свой долг.

— Ох, Джейлинг, ты же в самом деле мне как старшая сестра!

Джейлинг пожалела, что в шутку назвала ее младшей сестренкой. Очень провинциально. Она всегда подозревала о том, что Байю была из деревни. А провинцию Джейлинг на духу не выносила. Там на дорогах рассыпано зерно, и старшая сестра матери и младший брат отца в выходной день выгуливают всех кузенов и кузин. Джейлинг даже не знала все эти многочисленные деревенские обращения к дядьям и теткам. Но Байю-то в этом не виновата. К тому же она всегда была добра к Джейлинг. Нехорошо так думать.

— Простите, — обратился к ним один человек. Он не был похож ни на одного из околачивающихся здесь завсегдатаев: длинноволосых, одетых в одежду с блошиного рынка парней. Джейлинг не могла сообразить, где его видела, хотя лицо показалось ей знакомым. — Я заметил вас на рынке. Вы такие веселые. Очень живые.

Байю вцепилась в руку Джейлинг. На секунду Джейлинг спрашивала себя, не из «Новой» ли «жизни» этот гражданин, но решила, что опасения явно необоснованны.

— Спасибо, — поблагодарила она.

Сперва она будто бы припомнила, что мужчина положил им в коробочку 10 юаней. Нет, тут же решила она, он ехал с ними в автобусе. Партийный функционер. Их проверяет партия. Интересно, прочтет ли он им лекцию об ориентации на Запад.

— Вы, случайно, не из музыкального ли бизнеса? — спросила Байю. И взглянула на Джейлинг, которая еле сдерживала смех и даже фыркала носом.

Мужчина призадумался.

— Нет, — покачал головой он. — В этом я не могу вам помочь. Но вы мне нравитесь. Вы похожи на благовоспитанных девиц.

— Спасибо, — Байю больше не смотрела на Джейлинг, и это хорошо, потому как та не могла оставаться серьезной.

— Меня зовут Вэй Ронгуй. Могу ли я пригласить вас отобедать со мной? — предложил собеседник. И тут же предостерегающе поднял руки. — Никакой романтики. Вы так молоды, что годитесь мне в дочери.

— У вас есть дочь? — поинтересовалась Джейлинг.

— Больше нет, — покачал головой он.

Ясно. Его дочь умерла от птичьего гриппа. Джейлинг смутилась оттого, что смеялась над ним. Ее доброе сердце тут же подсказало, что он и правда относится к ним по-отечески, как к той девочке, которую потерял.

Он отвел их в ресторанчик в конце рынка, специализирующийся на клецках, и заказал полкило серповидных свиных клецок и килограмм квадратных говяжьих. Был он партийным, сотрудником среднего звена. Уже несколько лет его жена жила в городе Чанша, откуда была родом. Он принадлежал к тому поколению взрослых, у которых не принято разводиться. В основном посетители ресторана были мужчины, которые зашли поесть клецок и пропустить стаканчик после работы. Они втроем были маленьким островком среди водителей грузовиков и рабочих окрестных фабрик — закопченных сажей и усталых.

— И кем же вы работаете? Наверное, секретарями? — поинтересовался Вэй Ронгуй.

Байю засмеялась и воскликнула:

— Если бы!

— Мы работаем на фабрике, — ответила Джейлинг. И макнула клецку в уксус. Вкуснятина! Не то, что конги!

— На фабрике? — удивился новый знакомый. — Как странно!

Байю кивнула.

— Мы работаем в компании «Новая жизнь», — объяснила она. — Сегодня у нас выходной, и мы решили немного подзаработать.

Глядя вдаль с отсутствующим выражением лица, мужчина задумчиво потер лоб:

— «Новая жизнь», — повторил он, словно припоминая. — «Новая жизнь»…

— Неподалеку от зоопарка, — пояснила Байю.

Джейлинг решила, что лучше бы им не распространяться.

— Ах, в городе. И что, хорошая компания? Что она производит? — у него была дезориентирующая привычка часто-часто моргать.

— Аккумуляторы, — ответила Джейлинг. Она не сказала био-аккумуляторы.

— Мне казалось, там выпускают компьютеры, — сказал он.

— Да, верно, — согласилась Байю. — Особый проект.

Джейлинг зыркнула на подругу. Если этот человек побеспокоит их в «Новой жизни», то потом выбраться с территории компании им будет очень и очень непросто.

Байю покраснела.

Господин Вэй рассмеялся:

— Значит, вы работаете на особом проекте. Ну, вот видите, я же знал, что вы не просто обычные фабричные девчонки.

На этом тема была закрыта. Джейлинг ждала, что он попытается как-то на них надавить. Например, предложит выпить пива. Ничуть не бывало. Когда девушки поели, он попросил официанта сложить остатки в контейнер, чтобы они могли перекусить у себя в общежитии, а потом проводил их до остановки.

— Вы уверены, что все будет в порядке? — спросил он, когда пришел автобус.

— Остановка так близко от нашего общежития, что с нее даже мое окно видно, — заверила его Джейлинг. — С нами ничего не случится.

— Шэньчжэнь может быть очень опасен. Берегите себя.

В окно отъезжающего автобуса они видели, как господин Вэй стоит в свете уличных фонарей и машет им рукой.

— Он такой милый, — вздохнула Байю. — Бедняга.

— Он не показался тебе немного странным?

— Нынче все странные. После эпидемии. Во время нашего детства люди были совсем другими.

Верно. Мать Джейлинг стала странной. Люди свихнулись оттого, что потеряли столько близких. В руках Джейлинг держала контейнер с оставшимися клецками.

— Ну что ж. Я не собираюсь скормить вот это аккумулятору, — заявила она. И обе попытались улыбнуться.

— Все наше поколение безумно, — сказала Байю.

— Мы знаем, что каждый человек смертен, — подытожила Джейлинг. За окном проплывали улицы, наводненные молодежью, которая пыталась жить, пока у нее был на это шанс.

На обратном пути они так удачно пересели на другой автобус, что совсем не потеряли времени. Они добрались до дома всего за 45 минут. По воскресным вечерам показывали кино, и все соседи по комнате смотрели фильм, так что девушки могли спокойно поделить деньги в комнате Джейлинг, они как раз открыли ее ключом.

У коробок с аккумуляторами на коленях стоял господин Вэй. Который взглянул на них и прошипел:

— Быстро закройте дверь!

Джейлинг была так обескуражена, что даже подчинилась.

— Господин Вэй! — вскричала Байю.

Весь в черном, словно выполняющий секретную миссию армеец, он навел на них дуло маленького черного пистолета. Пораженная Джейлинг моргнула.

— Господин Вэй! — в свою очередь воскликнула она. Сложно было воспринимать его серьезно. Пусть даже в черном, но он все равно был тем же чудаковатым господином Вэем, быстро-быстро моргающим за стеклами темных очков.

— Заприте дверь, — приказал он. — Тихо!

— Она запирается сама собой, — объяснила Джейлинг. — Только скоро вернутся мои соседки по комнате.

— Загородите дверь стулом, — велел он и подтолкнул к ним стоявший у стола стул. Байю подсунула спинку под дверную ручку. Окно было распахнуто, и было очевидно, что он проник в комнату через него, потом встал на стол и оставил отпечаток армейского ботинка на журнале мод Таохуа. Которая явно будет вне себя. И как же оправдаться Джейлинг? Если станет известно, что в ее комнате побывал мужчина, грядут ужасные неприятности.

— Как вы сюда попали? — вопросила она. — И как же камеры? — на предприятии везде были камеры.

Он показал маленькую баночку со спреем:

— Особая краска. С ее помощью все выглядит расплывчатым, словно в тумане. Охранники такие ленивые, нынче никто из них не склонен идти и проверять, — он на мгновение умолк, ему явно претила этическая сторона предпринятого им шага.

— Госпожа Джейлинг, вот отвертка, нужно открутить вот этот компьютер от стены.

Компьютер? Он явно имел ввиду коробку с аккумулятором.

Байю выпучила глаза и воскликнула:

— Господин Вэй! Да вы вор!

— Скорее корпоративный шпион, — покачала головой Джейлинг.

— Я патриот, — сказал он. — Только молодежи этого не понять. Сядь на кровать, — махнул он пистолетом в сторону Байю.

Оружие опасений не внушало и казалось таким крошечным, словно игрушка, но все же Джейлинг решила, что Байю поступила правильно, когда села, подчиняясь приказу.

А сама она опустилась на колени перед ящиком, который пытался открутить господин Вэй — ее собственным аккумулятором. Он висел справа, так что естественно, что грабитель начал с него. А она было уже сроднилась со своим агрегатом, хоть утечки порой обесточивали его, но все же аккумулятор снижал затраты электроэнергии, а следовательно, и ее долг. Со вздохом она отвинтила его от стены. Господин Вэй за ней наблюдал.

Осторожно, чтобы не коснуться контактов, Джейлинг сняла аккумулятор со стены. Клетки производили заряд, и когда он был сгенерирован, коммутатор касался мембраны, и они разряжались. Все происходило автоматически, и никто не знал, когда это случится. Ну а мистер Вэй будет очень разочарован, когда поймет, что добыл совсем не компьютер.

— Поставь на стол, — велел он.

Джейлинг подчинилась.

— А теперь сядь рядом с подругой.

Джейлинг опустилась на кровать рядом с Байю. Приглядывая за девушками, Вэй боком подошел к био-аккумулятору, открыл крышку, куда закладывали объедки, и попытался туда заглянуть, одновременно не спуская с подруг глаз.

— Где тут панель управления? — спросил он и поднял коробку, причем ладонь пришлась как раз на то место поврежденного корпуса, где торчали контакты.

— Стукните корпусом о стол, — посоветовала Джейлинг. — Порой крышка заедает, — на самом деле никакой крышки не было вовсе. Но ей только что пришла в голову замечательная мысль. Она надеялась, что клетки какое-то время не разряжались.

Господин Вэй нахмурился и аккуратно стукнул ящиком по столу.

Электрические органы торпединид, электрических скатов, могут примерно за минуту сгенерировать разряд напряжением в 200 вольт. Выходная мощность равняется примерно 1 киловатту, и хотя обычного человека не убьет, но током ударит сильно. Господин Вэй тут же одеревенел и упал, сжимая коробку и дико подергиваясь. Один… два… три… четыре… Господина Вэя все еще терзали судороги. Джейлинг и Байю переглянулись. Джейлинг осторожно обошла вокруг распростертого на полу мужчины. Пистолет выпал из пальцев, и девушка его подняла. Грабитель все еще дергался. Интересно, не умрет ли он? Или уже умер, а подпрыгивать его тело заставляет электричество? Джейлинг не хотела, чтобы он умирал. Она посмотрела на маленький пистолет, при виде которого ей сделалось еще хуже, а посему она выкинула оружие в окно.

Наконец мистер Вэй выпустил коробку с аккумулятором.

— Он мертв? — шепнула Байю.

Джейлинг боялась его коснуться. И не могла понять, дышит ли он или нет. Наконец мужчина застонал, и обе девушки даже подпрыгнули от неожиданности.

— Жив, — заключила Джейлинг.

— И что же нам теперь делать? — спросила Байю.

— Связать, — предложила Джейлинг. Хотя она пока что не знала, что предпринять затем.

Проводом от магнитофона Джейлинг связала ему запястья. Когда она брала его за руки, мужчина начал хватать ртом воздух и слабо сопротивляться. Потом девушка взяла со своей постели наволочку и разрезала с одной стороны так, чтобы в прорезь прошла голова.

— Посади-ка его, — сказала она Байю.

— Сама сажай, — Байю не хотела прикасаться к мужчине.

Джейлинг потянула мистера Вэя вверх и посадила.

— Тогда одень ему на голову наволочку.

Наволочка должна была служить чем-то наподобие смирительной рубашки, и когда Байю ее натянула через голову на плечи, руки господина Вэя плотно прижались к телу.

Джейлинг вынула из его кармана бумажник с удостоверениями личности.

— Интересно, зачем грабителю понадобилось брать с собой бумажник? — спросила она. — У него шесть удостоверений личности, и в одном из них значится, что он мистер Вэй.

— Ничего себе! — воскликнула Байю. — Дай взглянуть. Также он господин Ма. Господин Дзанг. Дважды господин Лю. И господин Куй.

Господин Вэй моргнул слезящимися глазами.

— Как ты думаешь, а сердце у него не больное? — размышляла вслух Байю.

— Не знаю, — сказала Джейлинг. — Если бы так, то он бы, наверное, уже умер?

Байю обдумала предположение.

— Байю! Смотри, сколько денег! — Джейлинг вывернула содержимое бумажника и подсчитала деньги. Почти восемь тысяч юаней!

— Отпустите меня, — слабо проговорил господин Вэй.

Джейлинг обрадовалась, что он заговорил. И вообще, хорошо, что с ним вроде как все в порядке. Ибо она понятия не имела, что бы они сделали с трупом. Ведь объяснить, откуда в их комнате взялся мертвец, им навряд ли бы удалось. И все бы закончилось кошмарным долгом. Или же тюрьмой по обвинению невесть в чем.

— Может, позовем коридорную и расскажем, что он к нам залез? — предложила Джейлинг.

— Давай, — согласилась Байю.

— Не надо! — тут голос господина Вэя окреп. — Вы не понимаете! Я из Пекина!

— Как и мой отчим, — кивнула Джейлинг. — А я из Баодина. Это примерно в часе езды на юг от Пекина.

— Я работаю на правительство! Это правительственные деньги!

— Не верю, — заявила Джейлинг. — Зачем вы влезли через окно?

— Секретные агенты всегда входят в окно, да? — переспросила Байю и захихикала.

— Потому что это контрреволюционное предприятие! — воскликнул господин Вэй.

Байю прикрыла рот рукой. Да и Джейлинг тоже смутилась. Больше никто не употреблял слов вроде «контрреволюционный».

— Предприятие! Здесь производят продукцию, которая могла бы способствовать могуществу Китая!

— Разве это не здорово? — спросила Байю.

— Только никому нет дела до Китая! Их только деньги заботят. Вместо того чтобы использовать продукцию в своей стране, они продают ее в Америку! — говорил он. В углу рта собралась слюна. Теперь он был похож на сумасшедшего. — Посмотрите, что здесь творится! Все чиновники помешаны на гуаньси! — Речь шла о связях. Взятках. Хотя каждому известно, что Китаем правит гуаньси.

— Так вы, может, ведете расследование коррупции? — предположила Джейлинг. Ведь нынче модно вести изыскания такого рода. Отчим говорил, что обычно случалось так, что кто-то из сильных мира сего серчал на своего шурина или кого-то еще, и того обвиняли в коррупции.

— Некому вести расследование, — простонал господин Вэй.

Байю с Джейлинг переглянулись.

— В моем офисе в провинции Гуаньдун, — объяснил господин Вэй, — раньше числилось двадцать человек специальных агентов. Теперь остался только я и госпожа Янг.

— Все умерли от птичьего гриппа? — предположила Джейлинг.

— Нет, — покачал головой он. — Все уехали работать по контракту в Саудовскую Аравию. На Ближнем Востоке платят огромные деньги. Гораздо больше, чем в Китае.

— Почему же вы с госпожой Янг не поехали работать в Саудовскую Аравию? — спросила Байю.

Джейлинг ожидала, что господин Вэй сейчас произнесет революционную речь. Только он лишь понуро склонил голову.

— Она — секретарь. А я — бухгалтер.

Потом добавил еще более слабым голосом:

— Она собирается в Кувейт, где будет работать на господина Лю.

Похоже на то, что бухгалтеры на Ближнем Востоке не требовались. Бедный господин Вэй. Неудивительно, что из него получился такой скверный секретный агент.

— Испарился дух революции, — сказал он, и в глазах его появились самые настоящие, всамделишные слезы. — Знаете ли вы о том, что площадь Тяньаньмэнь построена добровольцами? После основной работы люди приходили и мостили ее. Теперь же народ обратил взоры к Гонконгу.

— Никому нет дела до тех немногих стариков, что все еще живут в Пекине, — вздохнула Байю.

— Верно! Когда-то у нас была сильная армия! Но теперь ее заботят лишь принадлежащие ей заводы и фермы! Они хотят, чтобы мы вышли из Таджикистана, потому что конфликт мешает им получать прибыль!

Идея показалась Джейлинг не лишенной смысла, но стоит признать, что новости она терпеть не могла, а поэтому все равно не знала, почему войска оказались в Таджикистане. Кажется, дело было в террористах-мусульманах. А о мусульманах ей было известно лишь то, что они продают на улицах отменно вкусную еду.

— Разве вы не хотите быть патриотками? — вопросил господин Вэй.

— Вы ворвались в мою комнату и попытались украсть мою — ведь вам известно, что это не компьютер, так? — сказала Джейлинг. — Это био-батарея. Их продают американцам. Сеть супермаркетов «Уолмарт».

Господин Вэй застонал.

— С особым проектом мы не работаем, — изрекла Байю.

— Но вы же говорили, что работаете, — запротестовал он.

— Ничего подобного, — отрицала Джейлинг. — Это вы так предположили. Откуда вы узнали, что это моя комната?

— В справочнике перечислены все служащие компании, — устало ответил он. — В воскресенье показывают кино, все или в зале, или гуляют в городе. Я уже много недель наблюдаю за зданием. Сегодня я следовал за вами до самого рынка. На прошлой неделе я познакомился с девушкой по имени Пингли, которая много болтала обо всем, но не работала на особых проектах. Я посадил вас на автобус, прежде я трижды рассчитывал время пути. В моем распоряжении был один час и пятнадцать минут, чтобы добраться сюда, взять коробку и выбраться наружу.

— Нам повезло с пересадкой, — объяснила Байю.

Господин Вэй был так удручен, что даже не ответил.

— Мне казалось, что правительство должно помогать служащим, — сказала Джейлинг. — Если бы нас поймали, то непременно оштрафовали, и мы бы глубже завязли в долгах.

Она просто болтала. Говорила, говорила и говорила. Слишком много. Так странно. Как и то, когда кто-то умирает. Случается что-то из ряда вон выходящее: в соседней комнате умирает отец, и в то же самое время происходят самые обыденные вещи. Готовится чай, а мама на следующий день открывает ателье и плачет, плачет, и в то же время шьет одежду. Заходят люди и делают вид, что ничего не замечают. И вот сейчас то же самое. Господин Вэй вломился с револьвером, а они разглагольствуют о компании «Новая жизнь».

— В долгах? — переспросил он.

— Мы должны компании, — уточнила она. — Причем все сотрудницы. Нас нанимают и обещают платить, но потом вычитают за еду, форму и общежитие, что в общей сложности стоит всегда больше, чем мы зарабатываем. Именно поэтому сегодня мы пошли танцевать рэп. Чтобы заработать денег и расплатиться. И уйти отсюда.

Заушник от очков господина Вэя был замотана скотчем. Почему Джейлинг не обратила на это внимание в ресторане? Может, потому что мелочи замечаешь тогда, когда страшно. Когда от птичьего гриппа умирает отец, вдруг обращаешь внимание не то, что нужно постирать чехлы на маминых креслах. И задаешься вопросом: нужно ли стирать или же умрешь прежде, чем займешься домашней работой.

— Девушка Пингли говорила мне то же самое. Это противозаконно.

— Конечно, — согласилась Байю. — Только кому до того дело.

— Вы можете разоблачить правонарушителей? — спросила Джейлинг.

Господин Вэй пожал плечами, по крайней мере, попытался сделать это телодвижение, насколько позволяла наволочка, и сказал:

— Можно попытаться. Только они просто дадут взятки местным властям, и все пойдет прахом.

Все трое вздохнули.

— Хотя, — взбодрился господин Вэй и даже сел немного прямее, — можно связаться с американцами. Их очень расстраивают подобные истории. В прошлом году была такая корпорация «Шестерка Шанхайцев». Американцы сделали о ней документальный фильм, и все западные компании отказались иметь с ней дело. Если мы расскажем им, чем занимается «Новая жизнь»…

— Кто тогда захочет покупать био-аккумуляторы? — закончила его мысль Байю. — Компанию ждут большие неприятности!

— Мы свяжемся с газетой «Нью-Йорк Таймс», компанию ждет глобальное разоблачение! — воскликнул господин Вэй, воодушевляясь все больше. — Мой начальник будет в восторге! Он обожает СМИ!

— И вы сможете устроить крупный показательный процесс, — предположила Джейлинг.

Господин Вэй кивнул.

— Но нам-то что с того? — спросила Байю.

— Когда начнется процесс, руководству компании придется погасить вашу задолженность, — сказал господин Вэй. — И даже выплатить вам изрядную денежную компенсацию!

— Если я позову коридорную и скажу, что поймала шпиона, мне и так дадут большую премию, — сказала Байю.

— Неужели тебя не волнует судьба других девушек, которые здесь работают? — вопросил господин Вэй.

Джейлинг с Байю переглянулись и вздохнули. Заботит ли их это?

— Что они могут с вами сделать? — подала голос Джейлинг. — В любом случае вы наделаете много шума. А нам не придется ждать.

— Послушайте, — предложил он, — вы меня отпускаете, а я оставляю вам все мои деньги.

Кто-то дернул дверную ручку.

— Пожалуйста, — прошептал господин Вэй. — Вы можете стать героями для ваших коллег, пусть даже они никогда не узнают об этом.

Джейлинг сунула деньги в карман. А потом спрятала и бумаги тоже.

— Это вы не можете забрать! — запротестовал он.

— Очень даже можем, — уверенно заявила Джейлинг. — Если через шесть месяцев не разразится шумный скандал о должностных правонарушениях и коррупции сильных мира сего, мы сможем всем рассказать о том, как правительственного секретного агента перехитрили две фабричные девчонки.

— Шесть месяцев? — воскликнул он. — Этого мало!

— Вам же лучше, если полугода окажется достаточно.

За дверью послышался голос Таохуа:

— Джейлинг! Ты там? Что-то случилось с дверью!

— Минутку! — звонко отозвалась Джейлинг. — Когда я вернулась домой, дверь оказалась неисправна.

Потом угрожающе прошипела господину Вэю:

— Даже не думайте рыпаться. Только попробуйте, и мы умываем руки: закричим, и сюда ворвутся.

Вдвоем с Байю они стащили с господина Вэя наволочку. Он начал вставать и опрокинул магнитофон, который с грохотом упал на пол.

— Потише! — прошипела Джейлинг и развязала ему запястья.

— Что происходит? — крикнула из-за двери Таохуа.

— Погоди минутку! — попросила Джейлинг.

Байю помогла господину Вэй встать на ноги. Потом он забрался на стол и схватился за веревку, висевшую снаружи. Мгновение он помедлил, словно подыскивая слова.

— Революция — это не званый обед, не литературное творчество, не рисование или вышивание, — сказала Джейлинг. Это была любимая цитата отца из председателя Мао. — …Она не может совершиться так изящно, спокойно и мягко, так сдержано, добро, учтиво и великодушно. Революция — это восстание, акт насилия, посредством которой один класс свергает другой.

Господин Вэй выглядел так, словно вот-вот расплачется, причем явно не от патриотизма. Он сделал шаг назад и исчез. Джейлинг и Байю выглянули в окно. Он спускался вниз как самый настоящий секретный агент из кинофильма, хотя высота-то была всего в два этажа. На журнале Таохуа все еще красовался отпечаток ноги, и по комнате словно пронесся ураган.

— Они подумают, что у тебя есть бойфренд, — шепнула Байю.

— Ага, — согласилась Джейлинг, вытаскивая спинку стула из-под дверной ручки. — А еще они решат, что он очень богат.

В воскресенье Джейлинг с Байю сидели на пляже. Зазвонил мобильник Джейлинг — отрывок мелодии хип-хоп из M.I.A. Несмотря на воскресный день, с ней хотела поговорить одна девушка из компании «Новая жизнь». Вроде бы выходной, но она все равно ответила.

— Джейлинг? Говорит Ши Мэйли! Из отдела упаковки. Таохуа рассказала мне о твоем бизнесе. Может, ты сможешь мне помочь?

— Конечно. Какой у тебя долг, Мэйли?

— Три восемьсот, — ответила девушка. — Я знаю, что это много.

— Не так все плохо. Многие уже брали ссуды, и тебе я через несколько недель смогу взять кредит.

С помощью капитала господина Вэя Джейлинг и Байю открыли счет в банке. Для начала они откупились сами, а потом открыли небольшой бизнес: стали выкупать девушек, задолжавших компании. Которые впоследствии возвращали им деньги с небольшой надбавкой. Обе подруги устроились на работу: Джейлинг работала в компании, выпускавшей игрушки. Каждый день она садилась за стол, где надевала на тельце маленькой куклы кусочек пластика особой формы, который приходился фигурке как раз в пору; нужно было лишь чуть обрезать. Джейлинг окрашивала его в красный цвет — и вот куколка уже одета в красную юбочку. Скучно, конечно, зато в конце недели она получала зарплату вместо того, чтобы компании задолжать.

Все деньги Джейлинг и Байю шли на ссуды, с помощью которых другие работницы «Новой жизни» могли выбраться из рабства. Больше и больше ссуд — и все больше выплат. Компания послала им угрожающее письмо: якобы они поступают незаконно. Но господин Вэй посоветовал им не волноваться. К подругам приезжали два чиновника, которые показывали им юридические документы и расспрашивали о компании. И пообещали, что скоро «Новую жизнь» призовут к ответу.

Но Джейлинг не особенно верила чиновникам. В конце концов, господин Вэй тоже был из их числа. Еще им звонил иностранный журналист. Он работал на газету «Уолл Стрит Джорнал» и сказал, что пишет статью о нехватке рабочей силы в Китае после птичьего гриппа. Еще он говорил о том, что кое-где на западе поговаривают о рабстве. Говорил журналист на очень хорошем китайском языке. Завтра его статья выйдет в США. Тогда она представила себе руководство компании, которые должны будут что-нибудь сделать или потерять репутацию.

Джейлинг просила Мэйли перезвонить через две недели — хотя, может статься, что через этот срок уже никому не понадобится помощь для того, чтобы уволиться из компании, — и записала в маленьком ноутбуке себе напоминание.

Байю сидела и смотрела на воду.

— Я на пляже в первый раз, — сказала она.

— Правда, океан огромен?

Байю кивнула, погружая ступни ног в белый песок, и сказала:

— Так все говорят, только пока сама не увидишь — не поймешь.

— Ага, — странно, она жила здесь уже несколько месяцев, а Байю больше года, но они никогда не ходили на пляж. А здесь так красиво.

— Мне жаль господина Вэя, — сказала Байю.

— Правда? — изумилась Джейлинг. — Ты что, в самом деле думаешь, что у него была дочь, которая умерла?

— Может быть, — кивнула Байю. — Ведь стольких не стало.

— У меня умер папа.

Байю мельком взглянула на нее краешком глаза, а потом снова обратилась к океану и сказала:

— Моя мама умерла.

Джейлинг удивилась, потому что в первый раз слышала об этом. Они разговаривали обо всем на свете, но про это — никогда. Она обняла подругу за талию, и так они сидели молча, глядя на океан.

— Знаешь, я чувствую себя так неловко, — вдруг сказала Байю.

— Отчего это?

— Потому что нам пришлось украсть капитал, чтобы бороться с компанией. Получается, что мы капиталисты.

Джейлинг пожала плечами.

— Наверное, сражавшимся за революцию тоже приходилось несладко, — сказала Байю. — Хотя тогда многое казалось более очевидным.

— Да, — согласилась Джейлинг. — Они тоже были бедны, и многие умерли.

— Верно, — вздохнула Байю.

Джейлинг поняла, что подруга имела в виду. Было бы здорово… знать наверняка, что хорошо, а что плохо. Только если это знание не грозит превращением в господина Вэя.

Бедняга господин Вэй. Неужели он в самом деле потерял дочь?

— Послушай, — сказала Джейлинг, — мне нужно позвонить. Подожди меня здесь, ладно?

Она чуть прошла по пляжу. Дул сильный ветер, и она повернулась к нему спиной, чтобы загородить мобильный телефон. Так делает человек, который хочет зажечь на ветру спичку.

— Привет, — сказала она в трубку. — Здравствуй, мама, это я. Джейлинг.

Джефф Райман {20}

ДНИ ЧУДЕС

(Пер. Татьяны Перцевой)

Имя Левеза[76] ей совсем не подходило: она была большой и сильной. Не худенькой и легкой. Большие объемы делали ее похожей одновременно и на женщину, и на мужчину: мощью отличались не только плечи, но и бедра, не говоря уже о массивных грудях.

Зато глаза у нее были прекрасными, круглыми и черными. Она, можно сказать, была склонна к размышлениям: челюсти постоянно двигались, словно сопровождая непрерывный круговорот мыслей в голове. И вид она имела такой, словно вечно прислушивалась к чему-то далекому, отстраненному.

Как большинство крупных людей, Левеза легко смущалась, и тогда грива топорщилась на макушке и вдоль спины. Она могла быть жесткой — и одновременно мягкой и доброй. Мне нравилось беседовать с ней. Слышать ее голос, высокий и нежный, хотя в каждом жесте сквозили порывистость и одиночество.

Но этот голос, особенно когда речь шла об опасности! Если Левеза видела Кота, поджидавшего в траве, ее ржание было внезапным, яростным и неукротимым. Все мы, охваченные паникой, мгновенно разворачивались. Ее крик неизменно достигал цели.

Итак, она была африрадором, одним из наших снайперов, и постоянно вставала на дыбы, чтобы обозреть окрестности. Всегда носила с собой винтовку. Всегда служила мишенью. Моя большая храбрая подруга. Ее ягодицы еще больше отяжелели от постоянного стояния. Она могла целый день ходить на задних ногах, как Предки. А ее шкура! Лучшее, что было в ее внешности! Она была поистине неотразима: блестящая, темно-коричневая. И никаких проблесков рыжины, досадного наследства Предков. Такие же яркие ненасыщенные цвета, как почва бескрайней саванны.

Мы были подругами, тогда, в наши Дни Чудес.

Я расчесывала ее так, что каждая мышца подрагивала от удовольствия. Левеза вольготно поворачивалась под зубьями скребницы. Шкура ее растягивалась, как сливочная тянучка. Мы примеряли серьги, завязывали гривы бантиками или заплетали в длинные косы. Но Левеза никогда не довольствовалась простыми радостями или вещами, которые легко понять и принять.

Даже в молодости, еще до наступления брачного возраста, она выглядела серьезной и какой-то взрослой. Я помню, как совсем маленькой кобылкой она лежала у ног жеребцов, пока те курили трубки, играли в шашки и толковали о том, что сделали бы, знай они, как добыть электричество.

Левеза твердила, что мы могли бы изготовить вращающиеся лезвия, чтобы охлаждать воздух или накачивать воду для полива травы; кипятить воду или получать тепло, чтобы высушивать и хранить лепешки из жвачки. Старики посмеивались, слушая ее фантазии.

Мне это казалось бессмысленной игрой, но Левеза умела играть в нее лучше кого бы то ни было. Потому что видела дальше и глубже своими унаследованными от Предков мозгами. Ее названая сестра Венту любила поддразнивать Левезу:

— Интересно, что ты изобретаешь сейчас?

Мы все знали те вещи, над которыми часто задумывалась Левеза. Я, например, ясно запомнила, как обернуть тонкий пласт металла вокруг стержня и с помощью электричества заставить его вращаться. Но кому это нужно? Я любила бегать. Все мы, жеребята, внезапно пускались галопом по высокой траве, чтобы громовой топот наших копыт отдавался эхом от земли, чтобы в воздух поднимались сладкие запахи трав, чтобы еще и еще раз испытать нашу силу. В наших чреслах горел огонь, и мы жаждали доскакать до солнца. Левеза тем временем оставалась в одиночестве и размышляла.

Когда пришла первая течка, это ужасно ей не понравилось. Молодые жеребцы то и дело набрасывались на нее и растягивали губы, чтобы обнажить огромные белые пластины зубов. Когда мужчины постарше подталкивали ее головами в зад, она брыкалась, а если ее пытались оседлать, просто уходила из-под них. И горе тому бродяге, который вообразил бы, что отсутствие статуса означало, будто Левеза благодарна за любые знаки внимания. Одним ударом она посылала жалкий мешок с гремящими костями в высокую траву. Даже бельчата хватались за бока и хохотали:

— Молодая недотрога снова победила!

Но я знала ее лучше остальных. Отнюдь не отвращение к любви делало мою подругу такой сдержанной и осторожной. Речь шла об изобилии любви, перехлестывавшей через край и куда более необъятной, чем могут себе позволить такие, как мы, ибо мы живем в пампасах, где нас едят наши же кузены.

Любовь пришла к Левезе одной теплой ночью, когда луна казалась лужицей пролитого молока. Она никогда не согласилась бы на поспешное соитие с распаленным мужчиной только потому, что воздух в этот момент был насыщен горячими гормонами. Думаю, все дело в игре молочного света в черных глазах, чуть заметно вздернутой верхней губе и долгой, запутанной беседе о природе этой жизни и ее последствиях.

Мы рождены не для любви. Наша участь — спариться, после чего немного постоять бок о бок, согревая друг друга, а потом забыть.

«Интересно, кто отец вот этого?..»

А вот Левеза помнила. И не смогла забыть. Она никому не называла его имени, хотя почти все знали, кто он. Иногда я замечала, как она поворачивает голову к кругу Великих, и в глазах плещется нежность. Они галопировали по полю, играя в хедбол, или серьезно толковали о смазке для осей. Никто не смотрел в ее сторону, но она так и лучилась любовью, а взгляд был неуклонно устремлен на одного из них.

Как-то ночью Левеза дернула меня за гриву.

— Аква, я скоро рожу, — призналась она с вымученной улыбкой, словно поражалась абсурдности такого события.

— О, Левеза, до чего же чудесно! Почему ты не рассказала мне, как это случилось?

Она удивленно и очень громко фыркнула, так что звук эхом перекатился в воздухе.

— Самым обычным образом, подружка.

— Нет, но… ты знаешь! Я ни с кем тебя не видела!

Левеза внезапно застыла:

— Разумеется, нет.

— Но ты знаешь, кто он?

Ее лицо залило молочным светом.

— Да. О, да.

Как ни странно, Левеза тянулась к Предкам сильнее, чем остальные мои соплеменники, и одновременно была ближе всех к животным. Она словно разрывалась в двух направлениях: земля и звезды. Ночь вокруг нас дымилась бесчисленными соитиями, и меня тоже захватило общее настроение. Тогда я была молодой кобылкой, с широкими бедрами и узкими щиколотками. На ходу я перебирала стебли травы, как струны арфы, и все жеребцы из высшего круга подходили и обнюхивали меня. Я удивлялась самой себе. О, я была доступна всем и каждому! Один за другим, один за другим, один…

Я возвращалась, чувствуя себя начисто вытоптанным пастбищем, а она лежала на земле, всем довольная и готовая приветствовать меня. Я покусывала ее за ухо, которое конвульсивно дергалось, словно отгоняя муху, а потом клала голову на ее ягодицы и засыпала.

— Ты странная, — бормотала я, закрывая глаза. — Но будешь добра к моим детям. Мы устроим прекрасный дом.

Я знала, что она полюбит моих детей, как своих собственных.

В том году засушливый сезон так и не наступил. Правда, немного похолодало, и днем уже не так часто шли дожди, но трава не посерела. Когда мы вставали, на ней переливались капли росы, сверкающей и почти ледяной. По ночам иногда моросило, и недолгий дождик был подобен короткой нежной ласке. На этот раз струи ливня не били по крыше нашего павильона. Я помню опущенные ставни, запах травы и теплое дыхание подруги на моих боках.

— Я тоже беременна, — со смешком объявила я несколько недель спустя, гордая и взволнованная. Что же, я была молода. Тогда мне шел четвертый год. И я чувствовала, как толкается в животе мое дитя.

Мы с Левезой вместе посмеялись.

Морозы по-прежнему не наступали. На траву не садился иней, от которого обычно ноют зубы. Мы ждали резкого похолодания, но оно все не приходило.

— Не припоминаю такого странного года, — переговаривались старухи. Они радовались больше всех, потому что их съедали именно во время переселений.

Тот год! Мы варили овсянку для беззубых. И постоянно прихорашивались: бисер, банты, ожерелья, шали и красивые шляпы из травы. Левеза любила слушать песни, которые я сочиняла: первое, среднее и последнее слова каждой строчки рифмовались. Она фыркала, потряхивала гривой и повторяла:

— Как ты это сделала? До чего же умно!

Мы гладили животы друг друга, особенно набухшие соски. Левеза ненавидела свои, огромные, как баклажаны.

— Фу! Какие гигантские! Никто не сказал мне, что они будут мешать на каждом шагу!

Они болели от прилива молока, которое стало сочиться уже в начале беременности. Вокруг нее каждое утро вертелись бельчата, и Левеза совершенно спокойно позволяла им сосать себя, приговаривая:

— Когда появится мое дитя, вам придется ждать своей очереди.

Шли дни и ночи, быстрые, как взмахи птичьих крыльев. Левеза немного раздалась, но не настолько, чтобы отказаться от обязанностей стража. И родила она рано, всего через девять месяцев, в самой середине зимы, в темном феверу, неожиданно для всех. Я спала, когда Левеза потерлась шеей о мое лицо. Я открыла глаза.

— Позови Грэму, — попросила она.

Грэма была повитухой из лошадей высшего ранга.

Я ошеломленно уставилась на нее. Неужели она рожает? Но сроки еще не вышли, да и повитухи не запаслись маслом и настоянной на древесной коре водой.

— Почему именно сейчас? Что стряслось?

К тому времени, когда мы вернулись, Левеза уже опросталась. Напряглась разок, и малыш вывалился на землю: маленький комочек воды, кожи и смазки лежал у самых ее ягодиц. Малыш был крохотным, не доходил мне даже до колена, с белой гривкой и покрытый мягким оранжевым пушком, таким легким, что бедняжка казался безволосым. Никаких челюстей. Как он станет перемалывать траву? Конечности в мягких складках, словно облачка. Грэма молча подняла его ножки. На передних не было копыт, только пальцы, а задние походили на большие мягкие рукавички. Нет, не урод: стройный и по-своему прекрасный. Но хрупкий, беззащитный и уж никак не поможет Левезе подняться выше по иерархической лестнице. В жизни своей не видела ребенка с таким количеством наследственных признаков. Грэма принялась вылизывать его. Я взглянула в личико бедняжки и увидела кожу сквозь реденькие волоски на щеках.

— Привет. Я твоя названая мама. Тебя зовут Кауэй. Да, так и есть, ты Кауэй.

Невидящий взгляд. Он не умел говорить. И почти не способен двигаться. Пришлось поднять его руками. Зубами схватиться было не за что. Ни шкуры, ни меха.

Я уложила малыша рядом с Левезой, и ее лицо просияло любовью.

— Как он прекрасен!

Грэма мотнула головой в сторону перегородки. Мы вышли наружу.

— Я слыхала о таких детях. Иногда это случается. Наследственности сходятся, как при тасовке карточной колоды. Он не научится говорить до двух лет. А ходить будет не раньше трех-четырех!

Четырех?!

Я вспомнила о наших постоянных кочевках.

Грэма пожала плечами.

— Они живут довольно долго, если благополучно минуют пору детства. Лет до пятидесяти.

Я уже хотела спросить, почему до сих пор не видела ни одного такого, но вдруг сообразила, в чем дело. Они не задерживаются в нашем мире, эти нежные ангелоподобные существа.

Потому что непременно попадаются кому-то в зубы.

Моя маленькая Чува родилась два месяца спустя. Какая мерзость эти роды! Я думала, что вынесу все, а вместо этого билась, брыкалась и ржала, словно жеребец, возжелавший кобылу. И обещала себе: больше никогда не пойду на такое.

— Ну же, малышка, давай, дорогая, — уговаривала Левеза, подталкивая меня носом, словно загоняя отбившуюся от табуна кобылку. — Все скоро закончится. Только тужься посильнее.

К тому времени Грэма стала нам другом: по-моему, она оценила благоразумие и рассудительность Левезы.

— Слушай, что она говорит, — велела Грэма.

И наконец вытащила моего первенца: рыжевато-коричневую, тощую, длинноногую и неуклюжую дочь. Левеза подхватила новорожденную, вылизала досуха, вдохнула в ноздри воздух и поднесла к моему лицу.

— Это твоя прелестная мама.

Чува с осмысленной любовью взглянула на меня и улыбнулась.

Грэма тихо заржала, что дало толчок всеобщим поздравлениям с днем рождения. Кое-кто из подружек подошел ближе, чтобы рассмотреть мое чудесное дитя, и просунул головы в раздвинутые занавески. Все хором фыркали, мотали гривами и покусывали шейку Чувы.

— Давай, малышка. Поднимайся! — уговаривали они. Именно это соседки и хотели наблюдать собственными глазами.

Левеза осторожно поставила Чуву на хрупкие, неуклюжие, трогательные ножки и повела ко мне. Мой ребенок пошатнулся и рухнул, как груда хвороста, в теплое убежище моего живота.

Левеза положила Кауэя перед носом Чувы.

— А это твой маленький названый братец Кауэй.

— Кауэй, — повторила Чува.

Теперь в нашей семье стало четверо.

Целый год мы никуда не кочевали. Жеребята, покачиваясь и спотыкаясь, бродили по траве, где им не грозили клыки хищников. Старики нежились под солнышком и сплетничали. Наступило лето с дождями и грозами. Потом дни стали короче и холоднее.

Вода в колодцах помутнела: пришлось ее фильтровать. Трава засохла и стала жесткой. Земля почти не хранила влаги. Скоро нашим детям должен был исполниться год. Они росли и крепли.

За исключением ребенка Левезы. Все эти месяцы Кауэй лежал неподвижно и только иногда поводил глазами. Но Левеза, как это ни странно звучит, любила его, словно тот был крепок и здоров.

— Ты чудо, — твердила она Кауэю. Люди звали его Тупицей. Но Левеза смотрела на него, сияя любовью, и бормотала всякие глупости. И в глазах ее плескалось изумление.

— А вдруг он знает все, что знали Предки? Мы слышали о колесах, зубчатых передачах, моторах и электрических схемах. Что если Кауэй родился со знаниями об электричестве? О медицине и машинах? Подумать только, что он может нам поведать!

Она рассказывала истории вроде этой.

Предки так любили животных, что когда наш мир погибал, они приняли их в себя. Сделали специально для них лишние семена и прятали внутри своих. Для тех животных, которых любили больше всего. Но тут пришла болезнь, и единственным способом избежать ее было позволить семенам расти. Из этих семян и произошли мы. А болезнь победила людей, и они исчезли.

Закончив рассказ, Левеза нежно погладила свой маленький несовершенный комочек, удивительно походивший на Предков. Многие из нас оставили бы такое бремя на равнине, в жертву Котам, или Собакам, или питающимся падалью Урубу. Но не Левеза. Она могла вынести любые испытания.

Думаю, Левеза любила всех. Всех в этом безжалостном, всепожирающем мире. Поэтому случилось то, что случилось.

В пампасах, окружающих лагерь, появились пролысины — в тех местах, где паслись старые и слабые, выедающие траву до последнего стебелька. Сами того не сознавая, мы стали готовиться. Белки собирали металлические орехи. Жучки, живущие у них в животах, делали орехи из ржавчины, рассыпанной в земле. Старые дядюшки плавили их и делали ножи, дула винтовок и пули. Левеза попросила их отлить несколько стержней, нагрела и отогнула. Грэма взглянула на ее изделия и спросила:

— Что это будет за винтовка? Та, которая стреляет назад?

— Это для Кауэя, — пояснила Левеза и отрезала свою гриву, чтобы сплести ткань. Я последовала ее примеру. Как ни удивительно, к нам присоединилась Грэма.

Левеза сплела седло, чтобы везти на себе малыша.

Еще недавно Грэма разыгрывала важную шишку, надменную и спесивую. Но теперь стала доброй и понимающей:

— О, Левеза, какая чудесная мысль! Ты молодец! Прости за неудачную шутку с ружьем! — воскликнула она, опуская в седло неподвижное растение в облике мальчика.

Ее нескрываемое уважение к Левезе изменило отношение окружающих к матери с несчастным младенцем. Больше никто не допрашивал меня, почему я остаюсь с Левезой. Когда наш вожак Форчи стал регулярно беседовать с Левезой о способах обороны во время кочевья, волна сплетен прокатилась по табуну.

А вдруг Левеза станет Главной кобылицей? Неужели Тупица действительно сын Форчи?

— Она всегда была такой умной, такой храброй, — твердила Венту.

— Почти как мужчина, — вторила Линдалфа с натянутой улыбкой.

Как-то утром Вожак громко заржал и принялся месить воздух передними ногами.

Бросил клич.

И мы услышали зов странствий.

Кочевка!

Мы разобрали наши павильоны и щиты, заслонявшие от ветров, погрузили в повозки переносные загородки из листьев и травы, захватили все инструменты, трубы, мячи, одеяла и самое ценное — почерневшие и погнутые плавильни. Тут же выстроились жившие в лагере белки и прострекотали слова прощания, словно им было не все равно. Все берегли и лелеяли белок, но использовали точно так же, как они использовали нас; даже Коты никогда их не едят.

Путешествие начиналось чудесно. По обеим сторонам дороги кивали колосья овса. За едой мы разбрасывали зерна, чтобы вырос новый урожай. Семена овса, лепешки навоза, начиненные хлопьями пластика, которые образуются в наших животах… только нет белок, чтобы их собирать.

Дожди не лили, но озера и реки полнились водой. Солнышко грело, но не слишком жарко, так что оводы нам не докучали. В плохие годы шкура постоянно дергается, ведь спасу нет от вони кошачьей мочи, лужи которой сохнут на земле. В этом году дожди промыли почву, и воздух был спокоен и сладок.

Пока что мы не увидели ни одного Кота. А вот Псов встречали. Но все они были жирными и добродушными. Набили животы перепелками и куропатками, которых Коты не едят.

— Прекрасная погода! — окликали нас Псы, широко осклабясь. Мы ржали в ответ: отчасти от облегчения. Мы всегда можем отделаться от Псов, кроме тех случаев, когда они сбиваются в стаи.

Левеза постоянно шагала на задних ногах, держа наготове винтовку. Кауэй был привязан ремнями к ее спине.

— Левеза, — уговаривала я, — ты сломаешь позвоночник. Встань на четыре ноги!

— Тот Кот, что посмеет приблизиться к нашим малышам, горько об этом пожалеет, — проворчала Левеза.

— Какие Коты? Мы никого не встретили!

— Они зависят от наших миграций. Одну мы пропустили. Они очень, очень голодны.

Первое нападение случилось на следующий день. Мне показалось, что начался дождь. В траве что-то зашипело, я повернулась и увидела старую Алез. Увидела ее глаза, окаймленные белым. Исполненные ужаса. Я даже не заметила четырех Котов, вцепившихся ей в ноги.

Форчи издал тонкий панический вопль, и все мы бросились врассыпную. Я пустилась галопом. В голове — ни единой мысли. Я не владела собой и хотела лишь слышать шуршание травы под ногами.

Но тут раздался выстрел. Я обернулась и увидела Левезу. Она осталась одна, стояла прямо и гордо, целясь из винтовки. Один из Котов откатился от Алез с такой скоростью, словно резвился на весеннем пастбище. Остальные Коты таращились на него. Левеза снова выстрелила, и они мгновенно пропали из вида. Левеза бросилась на землю за секунду до того, как из высокой травы послышался треск выстрелов.

У Котов тоже имелось оружие.

Битва разгоралась.

— Вниз, вниз! — крикнула я жеребятам, помчавшись в их сторону. — Быстро! Ложитесь!

Не успели они опомниться, как я прыгнула на них и почти вбила в грязь.

— Слезь с меня! Слезь с меня! — кричали они в страхе и панике.

— Я ничего дурного не сделала! — заплакала малышка Чува.

— Что мы говорили вам о нападении? — оскалилась я. — Вы бежите, а когда начинается перестрелка, падаете на землю. Что я сказала? Что я сказала?..

В воздухе вился пороховой дымок. Сухая трава тлела, и наши ноздри дрожали от запаха гари.

Коты предпочитают наброситься первыми, свалить кого-то из нас и разогнать остальных. Они знают: если сначала выстрелят, скорее всего, прикончат друг друга.

Наши женщины палили свирепо, решительно и непрерывно. Скоро мы поняли, что слышны только наши выстрелы, а Коты успели разбежаться.

Дети все еще ныли, не вытирая слез. Но их рыдания только раздражали нас. Что же, им давно пора учиться уму-разуму.

— Вот несмышленыши! Что это, по-вашему, игра?!

Грэма была строга, как любая бабушка.

— Хотите, чтобы вас разорвали в клочья на наших глазах? Думаете, можно подойти к Котам, вежливо попросить, чтобы вас не ели, и они послушаются?!

Левеза помогала Алез встать. Ноги ее старой названой матери продолжали подламываться, а губы растягивались в идиотской улыбке.

— Пойдем, любимая, все закончилось, — повторяла Левеза, подводя Алез к повозке Пронто.

— Что это ты делаешь? — осведомился Пронто, злобно сверкнув глазами.

— Она не может идти.

— Хочешь сказать, я обязан ее везти?

— Понимаю, ты предпочитаешь оставить ее на съедение. Но нет, только не Алез.

Алез, почему-то больше походившая на Козу, чем на Лошадь, кое-как влезла в фургон. Левеза зашагала следом, так и не опустившись на передние ноги. Дети дрожали и всхлипывали. Левеза подошла к нам и совершила нечто необыкновенное.

— Ах, детки, — сказала она горестно, подбираясь поближе к ним. — Дорогие мои!

Она стала гладить их спинки, класть подбородок на затылки.

— Знаю, так не должно быть. И это ужасно. Но мы — единственная их пища.

— Мамочка кричала на нас. Она злая!

— Это потому, что мамочка сильно тревожилась за вас. Она перепугалась, потому что вы не поняли, что случилось. Мамочка умирала от страха, что потеряет тебя.

— Коты нас едят!

— И Крокодилы в реке. И еще есть Волки, что-то вроде Псов. Здесь их не встретишь, но они селятся на краю снегов в лесах. Зато есть Коты.

Левеза откинула гривы малышей и подышала в ноздри.

— Так не должно быть!

Должно или не должно, подумали мы, но так есть. Зачем тратить силы и энергию, жалея о том, чего нельзя изменить?

Видите ли, мы забыли, что выбор есть всегда. И что этот выбор зависит от нас. А вот моя Левеза не забыла.

Подошедший Вожак мягко обратился к жеребятам:

— Вставайте, малыши. Коты вернутся. Нам нужно уходить отсюда.

Ему пришлось повелительно заржать, чтобы остальные его послушались. Он даже лягнул медлительного Пронто. Алез сидела в фургоне, ошеломленная и в полном восторге от того, что ее везут.

— Запасайте и сушите лепешки из травы, — велел Форчи.

Лепешки из травы. Как я их ненавижу! Пережевываешь траву и сплевываешь на повозки, чтобы просушить. И всегда воображаешь, будто запомнишь, которые из них твои. А заканчиваешь тем, что ешь смесь чьей-то слюны и травы.

Левеза шагала рядом с Вожаком, глядя на карту, что-то бормоча и потряхивая гривой в сторону востока. Я поняла: эти двое совещаются, решая, как быть.

Легкая ревность уколола меня. Когда Левеза вернулась, я спросила чуть резче, чем следовало:

— И что все это значит?

— Только остальным не говори, — объявила она почти довольно. — Нас преследуют.

— Что?

— Должно быть, подлые воры чуют поживу. Коты покинули свой лагерь, взяв с собой детей. Они идут за нами.

Левеза вздохнула, устремив взгляд к горизонту.

— Какая досада! Скорее всего, впереди нас ждет что-то вроде ловушки, поэтому мы решили изменить маршрут.

Мы повернули строго на восток. Дорога начала подниматься в гору, к холмам, где через перевал пролегал древний путь. Сквозь ковер густых трав проглядывали валуны. Откос становился все круче, и каждую повозку тянули двое сильных мужчин.

Тропа проходила по долинам между высокими неровными земляными горбами, извиваясь при каждой встрече с маленькими ручьями, глубоко врезанными в траву. Мы слышали, как вода лижет камни тысячью языков. При каждом переселении важнее всего иметь возможность вволю напиться. Вода в ручьях была восхитительной: холодной, со вкусом камней. Не грязи.

Мое имя означает «вода», но, думаю, на вкус я подобна грязи.

Мы оказались в новом мире, где можно было бесконечно любоваться земляными волнами, поднимавшимися, опускавшимися и казавшимися синими на горизонте.

На вершине дальнего гребня возвышалась гигантская скала с округлой, похожей на череп вершиной.

— К вечеру нам нужно добраться до этой скалы, — объявил Форчи.

День был в самом разгаре, и все застонали.

— Или придется встретиться с Котами здесь, на открытой местности, — добавил он.

— Пойдем. Ты только зря время тратишь на уговоры, — вмешалась Левеза и пустилась в путь.

Пейзаж был странным, особенно земля, непроглядно-черная, изумительно пахнувшая травой и листьями и грохотавшая под копытами, как большой барабан.

На ходу мы хватали губами траву, вырывая ее с корнями вместе с землей.

Местами почву смыло. Остались высокие островки булыжников, на которых скрипели и переваливались повозки, падая вниз с устрашающим грохотом. Левеза по-прежнему топала на задних ногах с винтовкой наготове. И смело преодолевала скалы, хотя копыта постукивали и оскальзывались на камне. Назвать ее ловкой никто бы не осмелился. Но зато она была неутомимой.

— Они по-прежнему здесь, — иногда шептала она.

Все мы хотели отдохнуть, но Форчи не позволял.

Солнце садилось, по земле протянулись длинные тени. Сумерки вселяли страх: отсутствие света означает, что нужно найти безопасное убежище.

Мы фыркали и волновались.

Вниз по одному холму, и вверх — по другому. Наконец на закате, считавшемся самым опасным для нас временем, мы оказались у скалы-черепа. Камень нам не понравился.

— Мы заночуем на вершине, — сказал Форчи, очевидно, не предвидя надвигавшегося скандала. Мы никогда не слышали ни о чем подобном.

— Подниматься туда? Мы расколем копыта. Или оторвем себе пальцы! — воскликнула Венту.

— И оставим наши фургоны здесь? — завопил кто-то из мужчин.

— Там будет ветрено и холодно!

Форчи вскинул голову:

— Мы станем согревать друг друга.

— Не будьте трусливыми белками! — воскликнула Левеза. Подошла к повозке, захватила мешок с инструментами и стала взбираться наверх.

— Возьмите оружие! — предупредил Форчи. — Все винтовки.

— Как насчет плавилен?

— Их придется оставить, — вздохнул Форчи.

Каким-то чудом оказалось, что в самом куполе есть выбитая ветрами яма, полная дождевой воды. Мы смогли напиться. Нам удалось прилечь, но Вожак никого не пускал вниз, попастись на травке. Стало совсем темно, и мы еще немного поспали, часа два или чуть больше. Но нельзя же спать всю ночь!

Меня разбудил смрад кошачьей мочи, казалось, раздиравший ноздри.

Я услышала раздраженный шепот Левезы:

— Вот он!

Последовал выстрел, сопровождаемый кошачьим воплем. Но тут открыли огонь остальные африрадоры. Дети в ужасе ржали.

Напрягая глаза, я всмотрелась в полутьму и увидела настоящую волну Котов, отхлынувшую от скалы. Даже царапанье когтей по камням походило на шум воды!

— Неплохо повеселились, — заметила Левеза.

Я услышала, как Грэма подавилась смешком. Ощущение силы и безопасности исходило от шкуры Левезы, словно стойкий аромат.

— Как по-твоему, — спросила она Форчи, — нам стоит отправиться в путь или подождать здесь?

— Видишь ли, мы не можем дожидаться, пока рассветет. Это слишком нас задержит. Сейчас.

Я заметила, что Левеза ведет себя как Главная кобылица, которой у нас уже давно не было. Она явно достигла самого высокого уровня.

Я тоже радовалась: никому не повредит иметь подругу в высших сферах.

Африрадоры то и дело стреляли, отпугивая последних Котов. Мы помчались вниз, к брошенным фургонам.

У подножия холма в луже крови, тихо поскуливая, лежал Кот. Глаза закрыты, словно он крепко спит. Охваченная ужасом Линдалфа пронзительно заржала и попятилась. Кот зарычал, но не шевельнулся.

Тихо переговариваясь, поеживаясь от страха, мы отступили, когда в ноздри ударила кошачья вонь. И яростно забили копытами: назревала паника.

Левеза нагнулась, присматриваясь к Коту.

— Дорогая, отойди, — посоветовала я и на всякий случай подошла поближе, готовая схватить ее за холку и оттащить, если тварь вздумает наброситься. Кошачье лицо смутно белело в предрассветных сумерках.

Я еще никогда не видела Кота так близко.

Меня поразило, что он столь красив. Необычное лицо, с почти точеными чертами, несмотря на короткий нос и раздвоенную верхнюю губу, под которой скрывались острые как нож клыки. И он казался ужасно печальным, словно задавал последний вопрос самой Жизни.

— Бедняжка! — вздохнула Левеза.

Зверь застонал: тихий жалобный звук, потрясший землю.

— Вам… не обойтись… без хищников.

— Которые нужны нам, как кошачье дерьмо, — отрезала Левеза и встала. — За мной! — крикнула она, словно это мы задерживали табун.

Коты были умны. Они забежали далеко вперед, так что мы не знали, когда ждать очередной атаки. Наши копыта скользили по камням. Левеза искренне нас жалела.

— Обычно здесь ходят только Козы. У них тоже копыта.

— Только раздвоенные, — заметил один из жеребцов.

— Почти родственники, — фыркнула Левеза.

Думаю, свет, воздух и прекрасный вид, открывающийся сверху, вселяли в нее бодрость. А вот меня все это угнетало. Я хотела поскорее очутиться внизу, на равнине, где можно свободно бегать и полно травы. У мужчин, тащивших фургоны, на губах выступала пена. Глаза были обведены белой каймой. На них надели хомуты, что делало бедняг легкой добычей.

Мы ненавидели узкую тропу, по которой приходилось идти гуськом, и постоянно отставали, чтобы собираться группами. А вот Левеза то и дело забегала вперед и возвращалась к нам, подгоняя:

— Скорее-скорее, пока еще темно!

— Мы подождем остальных, — проныла Линдалфа.

— На этой тропе, дорогая, для них не хватит места.

— Но я не желаю подставляться Котам, — раздраженно бросила Линдалфа.

— Нет. Ты хотела бы окружить себя друзьями, чтобы их съели раньше.

Звучало это ужасно, но было абсолютной правдой. Кое-кто рассмеялся.

Солнце взошло. Гигантское белое небо так разительно контрастировало с казавшейся тенью землей, что мы ничего не видели. Пришлось переждать, сгрудившись внутри круга из повозок. Как только солнце поднялось достаточно высоко, Левеза снова велела идти вперед. Именно она. Не Форчи. В тот день я узнала нечто новое о своей подруге, самой преданной и любящей из нас, а также той, что лучше всех выносила одиночество.

Она снова ушла вперед, и помню, как заметила смирно сидевшего на ее спине Кауэя, в котором ума было не больше, чем в травяной лепешке.

Сильный ветер гнал волны по траве. Над головой собирались живописные облака, в которых парили птицы — стервятники, не бывшие ни охотниками, ни жертвами. Они ничего не знали о Предках. И не обладали даром речи.

Но тут за очередным перевалом послышалось рычание Котов, которые пришли убивать и больше не нуждались в укрытии.

Левеза впереди. Одна!

— Попалась! — завыли они на тысячу голосов.

До нас донеслись звуки выстрелов, очень похожие на треск сухих веток, а вслед за ними — кошачий вопль. Снова выстрелы, и после громкого визга, который не мог издать ни один Кот, — пронзительный страшный плач, будто клич ночной птицы.

Форчи пустился в галоп. Я последовала его примеру, оскальзываясь на камнях, прокладывая путь вверх по склону. Мы словно попали в кошмар, из которого не было исхода. Последним усилием я оказалась на вершине и увидела сидевшую на земле Левезу. Распростершийся рядом Форчи дышал ей в уши.

Левеза уставилась в пространство. Форчи смотрел на меня с такой печалью!

Но прежде чем он успел что-то сказать, Левеза перевела взгляд огромных глаз к небу и заржала на одной ноте, скорбя по мертвому.

— Они схватили Кауэя, — шепнул Вожак, принимаясь растирать ее плечи.

Седельная сумка была разорвана. Малыш исчез. Левеза тонко выла, раскачиваясь из стороны в сторону, сложив губы колечком. Звук словно исходил из самого ее нутра.

— Левеза, — пробормотал Форчи, умоляюще глядя на меня.

— Левеза, — согласилась я, ибо мы знали, что она нескоро забудет Кауэя.

Даже если кто-то из нас теряет ребенка, на следующий год появляется новый.

Мы не задумываемся и не скорбим: просто не можем себе этого позволить. Для этого мы недостаточно сильны. Они погибают, один ребенок за другим, любимые тетушки или мудрые старики, которые больше неспособны одним прыжком оказаться на безопасном расстоянии от Кота. Мы слышим, как их пожирают заживо.

— Помните меня! Я люблю вас! — окликают они, мучительно расставаясь с жизнью и с нами. Но нам приходится их забывать.

Поэтому мы становимся нервозными и ограниченными, милыми и напуганными, сообразительными, но бесчестными.

Но не Левеза.

Она внезапно зарычала, схватила винтовку, вскочила и помчалась вслед за Котами.

— Неужели она думает, что может его вернуть? — ахнула я.

— Не знаю, что она способна думать, — вздохнул Форчи.

Остальные присоединились к нам, и мы прижались друг к другу боками. Никто не поспешил Левезе на помощь, даже я, ее любимая подруга. Невозможно преследовать кошачьи прайды, чтобы спасти кого-то. Обычно мы просто смиряемся с чьей-то гибелью.

Вдали послышались выстрелы и вопли Котов. Потом донесся стук копыт.

— Она возвращается, — прошептала Грэма, глядя на меня. Словно сами холмы встали на цыпочки, чтобы увидеть, какие перемены происходят в мире. Лошадь охотится на Котов!

Левеза снова появилась на вершине холма, и на секунду я подумала, что она сотворила чудо: мать несла в зубах свое дитя.

Но тут я увидела, как она шатается, как волочит копыта, и все поняла. Она держала крошечную оторванную голову и окровавленные кости, висевшие на сухожилиях и остатках кожи.

Левеза вдруг опустилась на землю и снова завыла. Мотала головой и в отчаянии оглядывала себя. Из ее грудей сочилось молоко.

Я подскочила к ней, оступилась и рухнула рядом.

— Левеза, любимая! Оставь его.

Глядя мне в лицо невидящими глазами, Левеза прокричала:

— Что прикажешь мне с ним делать?!

— О, Левеза, — всхлипнула я. — Ты слишком остро все чувствуешь!

— Я не оставлю его!

Тебе полагается уйти, подумала я. Оставить труп птицам, а потом — солнцу и дождям, пока кости не рассыплются в земле прахом.

И снова прорастут травой.

Вместе с травой мы едим наших бабушек.

Короткая память означает добрую волю по отношению к миру.

Желание смириться с порядком вещей.

Левеза принялась долбить тонкий слой почвы, покрывавший скалы. Она яростно рыла яму, обдирая пальцы. И наконец подняла толстый слой дерна. Положила останки на голый камень и осторожно прикрыла пластом, словно одеялом. Подвернула края и стала тихо петь колыбельную.

Поверьте, видеть это было невыносимо. Если малыш умирает от болезни, вы уносите его подальше от лагеря и оставляете пожирателям падали и насекомым. А потом приходите снова и пляшете на костях, чтобы растереть их в пыль, показать презрение к плоти. Принять свою участь.

Вернувшийся Вожак подтолкнул ее носом.

— Вставай, Левеза. Нам пора идти.

Левеза погладила землю.

— Спокойной ночи, Кауэй. Спи, Кауэй. Прорасти, как семечко. Стань прекрасной травой, Кауэй.

Мы шептались и переглядывались. Все теряли любимых. Почему именно она скорбит и плачет? Почему именно она должна отличаться от нас?!

— Я знаю, это тяжело… — произнесла Линдалфа.

В воздухе повисло невысказанное «но».

Любовь не может быть такой горячей. Любовь не должна так дорого стоить.

Ты обретешь опыт, Левеза, подумала я. В точности как остальные. Ты, в конце концов, научишься.

Я смотрела на нее с неким подобием торжества, уверенная в своей правоте, когда Левеза встала и снова перевернула все с ног на голову.

Она смахнула слезы с глаз и отошла от меня. Протиснулась мимо Форчи, как мимо неодушевленного предмета. Мы покорно потрусили за ней. Левеза подошла к фургону, перезарядила винтовку и направилась по склону холма в сторону скалы.

— Она не туда идет!

— Смотрите! Что она делает?

Форчи окликнул Левезу и, не дождавшись ответа, повернулся ко мне:

— Следуй за ней!

Я заржала, призывая подругу подождать, и стала спускаться вниз.

Ее решительный топот перешел в рысь, а потом в странный летящий, хаотический галоп. Стук копыт громом отдавался от камней. Она мчалась вперед, рискуя сломать ногу. Я снова издала тихий крик, задержавший Левезу не больше чем на мгновение. У подножия скалы она застыла, подняв клубы пыли. И прицелилась в голову раненого Кота. Легкий ветерок донес до меня ее слова:

— Почему бы нам не обойтись без хищников?

— Предки уничтожили мир, — простонал Кот, не открывая глаз.

Я наконец добралась до них.

— Левеза, уходи, — взмолилась я.

Кот с трудом сглотнул слюну:

— Они убили хищников.

Казалось, все его слова начинаются рычанием.

Левеза словно застыла. Я встала рядом с ней и продолжала умолять уйти, оставить в покое Кота. Но она вдруг сунула мне винтовку:

— Пристрели его, если шевельнется.

Я ненавидела винтовки. Мне всегда казалось, что они взорвутся у меня в руках или сшибут на землю при отдаче. Я знала: оружие в руках делает тебя мишенью. К чему мне ее винтовка? Я всего лишь хотела оказаться рядом с остальными. В безопасности!

Я в страхе заржала.

Левеза стала взбираться обратно на холм.

— Я вернусь, — предупредила она, не оглядываясь. Я осталась наедине с Котом.

— Просто убей меня, — неожиданно попросил Кот.

Воздух почернел от его крови. Во мне все затряслось и онемело. Над головой реяли стервятники, и я была уверена, что с минуты на минуту появятся другие Коты.

Поднимись на скалу, велела я себе, но не смогла двинуться с места. Я взглянула на тропу.

Наконец Левеза вернулась с другой винтовкой и мотком веревки.

— Больше никогда не делай со мной такого! — всхлипывала я.

Левеза имела свирепый вид: грива встопорщена, зубы ощерены.

— Если хочешь жить, терпи, — велела она. Мне показалось, что ее слова обращены ко мне.

— Что ты еще придумала?

В этот момент я возненавидела ее. Возненавидела ее стремление вечно удивлять.

Она связала сначала передние, потом задние лапы Кота, после чего прикрутила все четыре конечности к туловищу животного. Когда она вцепилась Коту в пасть, я взвизгнула. Но она принялась обматывать его морду веревкой. Кровь сочилась сквозь петли и проступала на них причудливыми узорами. Кот снова застонал и закатил глаза.

И тут, о-о… тут Левеза села на землю и втащила Кота себе на спину! Обернулась и устроила его так, чтобы он лежал на боку. И вдруг обратилась ко мне:

— Полагаю, нет смысла просить тебя о помощи?

Я ничего не ответила. Все это было так неслыханно, что не пробудило во мне никаких чувств. Даже страха.

Медленно, опершись на передние ноги, Левеза встала. И покачнулась под тяжестью Кота. Тот зарычал и вонзил в нее огромные когти, что помогло ему удержаться на месте. Левеза с трудом начала подниматься по холму. По спине поползли кровавые ручейки. Я подняла глаза. Все столпились на выступе гребня. Слов у меня не было. Я забыла все слова. Просто тупо и молча шагала за Левезой.

Когда мы подошли ближе, весь табун, все до единого, включая ее названую мать Алез, образовали стену из опущенных голов.

Проваливай, убирайся…

Думаю, это относилось к Коту, но ощущение было такое, что гонят нас.

Левеза продолжала идти. Наши шкуры стали подергиваться от запаха кошачьей крови, который доносил ветер.

Левеза, ни на что не обращая внимания, пробиралась вперед, мимо мужчин, впряженных в повозки. Старый Пронто, забыв о мешавшей упряжи, в панике пытался отскочить и не смог.

— Подумай, — велела Левеза. — Хотя бы раз в жизни.

Но Пронто заржал и заплясал на месте, явно готовый удрать вместе с фургоном. Одним из самых ценных.

— О, ради всего святого!

Она зубами отстегнула хомут, и Пронто, отскочив, порысил в сторону, где и встал с самым глупым видом.

Левеза бросила Кота в фургон, порылась в мешке с инструментами, взяла щипцы и с деловитым видом принялась вырывать коготь за когтем.

Бедный зверюга вопил, ревел, извивался, вертел головой, отчаянно стремясь укусить Левезу, несмотря на связанные челюсти. Разминал окровавленные конечности, пытаясь выпустить несуществующие когти. Безжалостная пытка, казалось, длилась целую вечность.

Мы могли только беспомощно таращиться на весь этот ужас. Молча.

Когда все было кончено и Кот обмяк, тяжело дыша, Левеза взяла новый моток веревки, туго обмотала шею хищника и прикрепила другой конец к фургону. А потом освободила челюсти зверя. Кот взревел и ощерился. Гигантские зеленые клыки пахли кровью. Левеза взяла молоток и долото и принялась выбивать кошачьи зубы.

Форчи выступил вперед.

— Левеза! Прекрати! Это жестоко!

— Но необходимо. Иначе он нас съест.

— Зачем ты это делаешь? Кауэя все равно не вернешь.

Левеза повернулась. Я заметила, что ее нижняя челюсть распухла.

— Чтобы учиться у него.

— Чему именно?

— Всему, что он знает.

— Нам пора в дорогу, — объявил Вожак.

— Именно, — категорично заявила она. — Поэтому он и лежит сейчас в этом фургоне.

— Ты берешь его с собой?

Все волосы Форчи стали дыбом, от гривы до элегантной эспаньолки.

Но Левеза вскинула голову, и кажется, я помню, как она улыбнулась.

— Вы не сумеете мне помешать.

Весь табун дружно вздохнул. Перепуганный, удивленный звук.

Но Левеза как ни в чем не бывало взглянула на меня и спросила:

— Как по-твоему, можешь принести мне хомут?

Пронто мотнул головой в ее сторону:

— Вот, возьми, безумная!

— Левеза, этим его не вернешь, — заплакала я. — Ну же, дорогая, оставь Кота в покое, смирись и поедем.

Она с жалостью уставилась на меня:

— Бедняжка Аква!

Она сама впряглась в фургон. Женщинам полагается носить винтовки, мужчинам — таскать повозки. По двое, если дорога идет в гору.

Я пыталась идти рядом с ней. Больше никто не мог вынести едкой кошачьей вони. Я кашляла. Глаза слезились.

— Я не могу оставаться с тобой.

— Все в порядке, дорогая, — заверила она. — Иди к остальным. Там тебе будет легче.

— Но ты останешься одна с этой тварью.

— Ей не до меня.

Исчерпав все аргументы, я отошла.

Мы продолжали путь. Весь этот долгий день Форчи не позволял нам спать, и время от времени до нас доносился голос Левезы, изводившей несчастное животное своими вопросами.

— Нет! — вдруг услышали мы ее крик. — Это не инстинкт! Ты вполне можешь питаться чем-то другим. У тебя есть выбор! И необязательно пожирать других!

Кот взревел, но тут же простонал:

— Иногда другой еды просто не находится! Или хочешь, чтобы мы стояли и смотрели, как от голода умирают наши дети?!

— Почему же вы отняли мое дитя? — завопила Левеза. — На нем… — Она горестно заржала. Но тут же яростно фыркнула: — На нем даже мяса не было!

Кот снова застонал.

Левеза говорила что-то еще, но мы не разобрали слов. Наконец она замолчала и вновь потащила телегу, прислушиваясь к Коту. Постепенно она пропустила вперед даже арьергард африрадоров, которым поручалось защищать отставших. Создавалось такое впечатление, что для соплеменников она вообще перестала существовать.

— Они нападут на нее! Захватят и сожрут! — постоянно жаловалась я Грэме.

Она на ходу положила голову на мою холку.

— Если кто-то и способен устоять в одиночку против Котов, так это Левеза.

С вершины холма открывался прекрасный вид. Форчи поднялся на дыбы, заржал и стал месить копытами воздух. Возницы повернули налево и образовали круг.

— Щиты! — приказал Вожак.

Мы все начали сгружать щиты, заслонявшие нас от ветра, и загородили фургоны, чтобы получилось подобие крепости. Я то и дело оглядывалась в поисках Левезы.

Наконец, уже в сумерках, она появилась, волоча за собой повозку с Котом. На ее холке засохла пена. Она выглядела уставшей. Голова клонилась вниз, словно ее обладательница была в чем-то виновата.

Добравшись до нас, Левеза остановилась. В гриве запутались шипы и сухие ветки.

— Он связан. И очень ослаб, — сообщила она.

Форчи гневно фыркнул и стал бить копытом.

— Думаешь, кто-то сможет заснуть, когда в нашем кругу стоит кошачья вонь?

Левеза вздрогнула.

— Он говорит, что другие Коты его убьют.

— Ну и пусть! — воскликнул Форчи.

Левеза, не ответив, повернулась и оттащила повозку от лагеря. Форчи на миг оцепенел, но, тут же придя в себя, приказал:

— Аква, присмотри за подругой!

Видно, что-то в его словах не понравилось Грэме, потому что она пошла со мной. Шагая к повозке, мы тесно прижались друг к другу, от плеча до бедра, ища поддержки и утешения.

— Она снова вспоминает случившееся с Грассой, — пояснила Грэма.

— Грассой?

— С ее матерью. Она видела, как ее разорвали. Помнишь?

— Ах, да, прости.

Я изобразила смешок. Смешок, которым вы маскируете смущение. Извиняете собственную забывчивость. Забывчивость по отношению к мертвым, вызванную стыдом и необходимостью не осложнять себе жизнь.

— Похоже, ты запамятовала, как нелегко ей жилось в молодости. И все из-за тебя, — съязвила я.

Грэма виновато опустила голову.

— Знаю, — прошептала она.

Грэма всячески старалась унизить Левезу, пока та не сцепилась с ней, хотя была на два года моложе.

Пожалуй, не стоит вспоминать прошлое.

Левеза уже уселась в фургон, не поев и не выпив ни капли воды. Ее взгляд перебегал с меня на Грэму.

— Грэма, ну конечно, как благоразумно с твоей стороны. Аква, лови!

Она бросила мне что-то, и я инстинктивно поймала предмет зубами. Это оказалась пуля, густо перемазанная засохшей кровью Кота, и я сплюнула ее в траву.

— Форчи не похвалит тебя за такое. Он всегда требует, чтобы мы собирали металл. Грэма, дорогая, не могла бы ты принести нам настоя коры, болеутоляющего и ниток?

Шкура Грэмы конвульсивно дернулась, но она послушно кивнула:

— Да, конечно.

Левеза повернулась и швырнула ей винтовку.

— Будь осторожна! Я тоже держу оружие наготове.

Грэма подняла с земли пулю и порысила назад. Я чувствовала себя совершенно беззащитной, но не могла сесть в фургон рядом с этой тварью. Левеза встала на дыбы, оглядывая лагерь. Когда Грэма вернулась, неся узелок, ноздри Левезы дернулись.

— Они здесь, — объявила она.

Грэма забралась в фургон. За его бортами не было видно Кота. Но я заметила, как глаза Грэмы широко раскрылись, а грива встала дыбом. Однако она совладала с собой, уселась и принялась обрабатывать раны пленника. Стоны Кота сотрясали доски фургона.

Хвост Левезы ходил ходуном. Теперь и я чувствовала запах: Коты были повсюду, и их смрад лентами полз со склонов холмов. Закат горел лесным пожаром, а облака, похожие на цветы, окрасились в нежные тона. Грэма спокойно зашивала рану. Левеза опустилась на передние ноги, по-прежнему обводя взглядом пастбище.

— Кстати, это Кошка. Ее зовут Мэй, — внезапно сообщила Левеза. «Мэй» на обоих языках означало «мать».

Кошка издала рычание. Ррргхду. «Ригаду». «Спасибо».

Левеза нежно заржала, призывая меня идти к ней. В безопасное место. Я, не задумываясь, прыгнула вперед, но тут же оцепенела. Кошачий запах стал неодолимым барьером.

— Садись в повозку, — велела Левеза заботливо, как мать.

Настал Жуткий Час, когда мы ничего не видели. Ночь залита молочным светом, но когда небо полыхает, а земля черна, контраст так велик, что мы теряем зрение. Левеза наклонилась и укусила меня за шею, словно подгоняя.

Я уже садилась в фургон, когда из темноты донесся низкий рык, сложившийся в слова:

— Сначала мы заставим Лошадей съесть тебя!

Левеза отпустила меня, чтобы издать предупреждающий вопль. Сообщить остальным. Я попыталась вломиться в фургон.

— А пока ты вопишь, мы откусим эти восхитительные ноги!

Я ощутила боль от когтей, вонзавшихся мне в ноги, и истерически заржала. Прямо над ухом раздался взрыв, оглушивший меня. В воздухе запахло пылью.

Левеза! Как она смогла видеть в темноте? Как смогла весь день ходить на задних ногах?!

Она взяла смоляную лампу, приоткрыла клапан, и темноту прорезал тонкий луч света.

— Целься в глаза, — велела она.

Мы узрели множество желтых глаз — узких, мерцающих, злобных. Гипнотизирующих. Десять, пятнадцать пар… сколько их было? И сколько пыталось прорваться к фургону?

Грэма и Левеза открыли огонь. Я была безоружна. И жаждала бежать, умоляя о помощи.

Несколько глаз закрылись и исчезли. Я взглянула на Мать-Кошку. Она свернулась калачиком и зажмурилась. Обезумев, я принялась пинать ее, словно она угрожала моему ребенку.

Солнце зашло.

Наконец мы услышали боевой клич и громовой топот. Левеза укусила меня за холку и бросила на пол фургона. Мой нос уткнулся в лужу кошачьей мочи. Я прислушивалась к выстрелам и свисту пуль. Наши кобылы яростно палили в пустоту. Вслепую. Почему они не способны ничего разглядеть?!

— Приверни этот чертов фитиль! — завопил Форчи.

Левеза послушно выполнила приказ. В молочном свете сумерек наши африрадоры целились более метко. Я скорее чувствовала, чем слышала шорохи, удары пуль, разрывающих плоть, шелест лап в траве. Перегнулась через борт фургона и увидела, как Коты отходят, скользя вверх по склонам, прячась за скалами. Я легла и присмотрелась к Матери-Кошке. Она по-прежнему не открывала глаз и дрожала мелкой дрожью. Видано ли, чтобы Кошка боялась?!

Мы по-прежнему обоняли их. По-прежнему слышали.

— Все вы, назад в круг! — скомандовал Форчи. — И ты тоже, Левеза!

— Не могу, — устало фыркнула Левеза.

— Левеза! Это настоящие Коты! Они обязательно вернутся! — вскричала я. — Что тебе до нее?!

— Именно я сделала это с ней, — пояснила Левеза.

— Почему другие Коты хотят ее убить? — спросил Форчи.

— Бешшшшчестье, — промурлыкал низкий голос сквозь обломки зубов.

У нас мороз прошел по коже. Никто не произнес ни слова.

— Ешшшще я шлишком много болтаю, — добавила Мать-Кошка.

Кажется, я расслышала смешок?!

— Чува скучает по тебе. Хочет видеть свою названую маму, — взмолилась я. — Мне недостает тебя. Левеза, пожалуйста, вернись!

Форчи приказал мужчинам дать ей третью винтовку и патроны.

Грэма вопросительно уставилась на меня, но я сделала вид, будто не заметила. Насколько мне известно, Форчи велел нам идти назад. Меня все еще трясло от страха. Грэме хорошо рассуждать: не она ощутила, как острые когти вонзаются в ноги!

На обратном пути Грэма то и дело кусала мою холку, как мать, наказывающая непослушное дитя.

Мы устроились под фургоном, за щитовыми стенами. Чува втиснулась между нами. Никто не мог уснуть хотя бы на два часа. Мы рыли копытами землю, вышагивали взад-вперед. Я встала, выглянула и увидела, как Левеза несет бессонную вахту.

На рассвете, когда мы снова теряли способность видеть, опять раздались выстрелы. Я выбралась из-под фургона и выглянула из-за щитов.

Непроницаемая белизна, непроницаемая темнота, а посредине лампа — сияющая, как второй восход. Я ничего не видела, кроме клубящегося дыма и желтой пыли. И Левезу, скорчившуюся за бортом фургона, временами приподнимавшуюся, чтобы выстрелить в очередной раз.

Что-то еще сверкало оранжевым в этом свете. Кто-то еще палил с другой стороны.

Левеза дала винтовку Кошке!

Я увидела мелькающие лапы. Казалось, они вооружены кинжалами. Все происходило в полной тишине. Коты двигались совсем бесшумно. Я все еще приподнимала голову над щитами, когда в этой тишине перед моим лицом возникла кошачья голова.

Передо мной, как в дымке, промелькнули ощеренные клыки, морда, желтые глаза. Я отпрянула назад. Тварь взревела: парализующий звук, приковавший меня к месту. Я почувствовала, как ноги онемели. Онемение заглушает боль, когда тебя едят.

После этого я еще долго не могла собраться с мыслями. И дрожала крупной дрожью, постепенно осознавая, как сильно колотится сердце. Остальные уже встали и принялись за работу: солнце стояло высоко, небо посветлело. Я услышала оклик Чувы, но не смогла ответить. Чува подскакала ко мне, плача и всхлипывая. Грэма с встревоженным видом последовала за ней и принялась приплясывать на месте.

Очевидно, она что-то поняла по моему лицу, потому что спросила:

— Один из них пробрался сюда?

Я по-прежнему не могла говорить, только покачала головой: нет. Чува, испугавшись за меня, снова заплакала.

— Он взобрался по стене, — выпалила я, вдруг поняв, что все это время боялась дышать.

— Левезы в фургоне нет, — вдруг сказала Грэма. Мы встали на дыбы, чтобы заглянуть через стену. Широкий склон холма порос травой. День выдался ясным. Чуть подальше одиноко стоял фургон, в котором мы никого не заметили.

Может, Левеза решила попастись?

Я обвела взглядом поля и уловила какое-то движение в холмах за своей спиной. Повернулась, и сердце вздрогнуло от облегчения. К нам медленно поднималась Левеза.

— Что она делает там, внизу, где скрываются Коты?

Во рту Левеза что-то держала. На какой-то момент я решила, что она вернулась назад, за Кауэем. Но потом увидела перья. Птица? Когда Левеза встала на все четыре ноги, тушка птицы беспомощно покачнулись.

— Она охотилась! — догадалась Грэма.

— Она спятила, — вздохнула я.

— Боюсь, что так.

Мы велели Чуве оставаться на месте и вместе с Грэмой порысили к Левезе.

— Это то, о чем я подумала? Да? — закричала я еще издали. Похоже, я так и не пришла в себя. Очень хотелось плакать. И меня бил озноб.

Левеза встала на дыбы и вынула изо рта мертвую перепелку.

— Ей нужно что-то есть, — сказала она. Сегодня моя подруга была в прекрасном, дружелюбном настроении, веселая и приветливая. И беспрестанно болтала. Остановить ее было невозможно. Она снова бегала на задних ногах и к тому же заплела гриву и скрепила на макушке пластиковыми гребенками, чтобы не лезла в глаза.

Грэма тяжко вздохнула:

— Мы не отнимаем жизнь, Левеза. Потому что слишком ее ценим.

Левеза широко улыбнулась и встряхнула перепелку:

— Я ценю способность мыслить. Эти создания совершенно безмозглы.

— Какие ужасные вещи ты говоришь!

Левеза спокойно прошла мимо нас, бросив на ходу:

— Полагаю, ты предпочла бы, чтобы она съела нас. А может, хочешь ее смерти? И как это согласуется с твоим отношением к жизни? Ты же так ее ценишь!

С этими словами она направилась к фургону. Но Грэма нашлась с ответом:

— Пусть уж лучше Кошка охотится сама!

— Прекрасно. Тогда я дам ей винтовку.

— Как прошлой ночью? — яростно прошипела я.

— Ах, да. Что же, она оказалась прекрасным подкреплением, — улыбнулась Левеза. — Тем более что вчера я осталась в одиночестве.

Она глянула мне прямо в глаза. Смысл ее слов был очевиден.

— Если они так ценят жизнь, почему же утащили Кауэя? — выпалила я, мгновенно пожалев о собственной опрометчивости. Но я слышала, как она спрашивала об этом Кошку, и теперь тоже хотела знать ответ.

— Потому что я нарушила договор, — объяснила она пугающе спокойно.

Я не выказала своего возмущения и продолжала допытываться:

— Какой договор?

Левеза вдруг потеряла терпение:

— Брось, Аква, ты же не ребенок! Договор, по которому они не уносят детей, чтобы те выросли большими и жирными. Чтобы их можно было съесть позже, когда они состарятся. А мы позволяем им пожирать старых и больных. Им нужна еда, а мы избавляемся от людей, единственная польза которых в том, что они опытны и умны. А это Лошадям ни к чему, потому что мы, разумеется, и сами все уже знаем. Поэтому мы не убиваем Котов. И стреляем только затем, чтобы их отпугнуть. А они не убивают нас.

Сейчас в ее глазах отражался свет. Совсем как в кошачьих.

— Именно этот договор.

— Я… мне очень жаль.

— Я пристрелила нескольких, когда они напали на старуху. Они поняли, что я главная, и сделали меня мишенью.

Мы с Грэмой переглянулись.

— Ты… — начала Грэма.

— Да, я. Коты, в отличие от вас, видят многое.

Грэма неестественно широко растянула губы, словно пытаясь охнуть. Но на этот раз у нее ничего не вышло. Когда мы зашагали следом за ней, Грэма осторожно подтолкнула меня головой.

Опять эти выдумки Левезы!

Левеза все быстрее шла вперед, словно не нуждалась в нас. Мне было ужасно неприятно сознавать, что, кажется, так оно и есть.

Подойдя к фургону, Левеза вынула нож и принялась потрошить куропатку. Я вскрикнула и отвернулась. Левеза подтолкнула тушку к твари, которая открыла глаза, но не шевельнулась. Ей пришлось облегчиться прямо в фургоне, так что смрад стоял еще ужаснее прежнего.

Левеза опустилась на четыре ноги и подошла к передку фургона.

— Поможете мне надеть хомут?

— Ты не спросила о Чуве.

— Как она? — бросила Левеза, просовывая голову в хомут.

— Напугана и несчастна. Она увидела пустой фургон и подумала, что ты мертва.

Грэма помогла ей приладить упряжь, и Левеза потащила фургон вперед.

— Ты уходишь сейчас?

Лагерь еще даже не сворачивали.

— Отставших пожирают. Сегодня я намерена быть впереди. Начинаем спускаться.

— Пойдем, — в бешенстве велела я Грэме, но та покачала головой и зашагала рядом с фургоном.

— У меня есть винтовка, — пояснила она. — Нам нужно охранять Левезу.

Мне следовало бы вернуться и позаботиться о Чуве, но казалось неправильным позволять кому-то охранять мою подругу. Когда мы проходили мимо лагеря, я крикнула Чуве:

— Твоя названая мама жива и здорова, дорогая. Мы пойдем с ней, чтобы защитить ее от нападения.

Итак, все мы держались вместе. Фургон подпрыгивал и дребезжал на камнях.

— Расскажи им, Мэй, почему этот мир нуждается в хищниках.

Я заглянула в фургон и увидела, что Кошка туго свернулась клубком, как пальцы, прячущиеся в копыте. Я ощутила исходившие от нее волны болезни. Увидела омерзительное мясо, к которому Кошка не притронулась, только глянула на меня мертвыми глазами.

— Давай же, Мэй, объясни!

Кошка вынудила себя говорить и покорно перекатилась на спину.

— Когда-то быва века, — прокартавила она. — Когда-то была река, кругом паслось много коз, которыми питались волки.

Речь ее была уморительна, словно она кривлялась. Именно так мы говорим, когда пытаемся пошутить.

— Там живи вовки… жили волки, а Предки всех истребили, потому что волки были хищниками.

Все это до того походило на анекдот, что я засмеялась.

— А потом реки стали умирать. Поскольку коз больше никто не иштреблял, их расплодилось слишком много. Они поедали все молодые деревья, корни которых удерживали берега от обвалов.

Я встряхнула головой, чтобы не засмеяться снова, хотя внутри все тряслось от страха. Мне хотелось плакать.

— Это не фффутка, — простонала Кошка.

Это не шутка…

Левеза откинула шею с таким видом, будто хотела преподать мне урок. Ее глаза сияли странной смесью изумления и торжества.

— Какие осколки воспоминаний остались у Котов?

— Мы знаем о семенах. О семенах внутри нас.

Уши Грэмы встали торчком.

Слова Левезы звучали в такт ее тяжелой поступи, словно ничто не могло ни испугать ее, ни поторопить.

— Коты знают, как перемешались Предки с животными. Они понимают, как сделана жизнь. Мы могли бы снова разделиться на Лошадей и Предков. И дать Котам другой источник пищи.

По мне это было уж слишком. Словно Земля вращалась под дуновением ветра. У меня закружилась голова.

Грэма маршировала с опущенной головой и задумчивым видом.

— Значит… тебе известно то, что знают другие люди?

Левеза громко рассмеялась:

— Знает! Она знает!

— А что знают Псы? — не унималась Грэма.

Кошка продолжала рассказывать вещи, звучавшие как неуклюжие шутки.

— Неживые вещи тоже произрастают из семян. Камни, воздух и вода состоят из крошечных частиц. Все Псы об этом знают.

— А Козы?

— О, Козам известно, где берет начало Вселенная.

— А электричество? — допытывалась Грэма, без страха подступая к Кошке. — Все, что знаем мы, бесполезно без электричества.

— Быки, — пояснила Кошка. — Никогда их не видела. Но слышала. Идите на юг и сразу поймете, где они, потому что у них есть лампы, которые сияют электричеством!

— Мы могли бы создать совсем новый табун, — пробормотала Левеза.

— Табун из всех людей, которые объединятся. Могли бы сложить их знания.

Кошка повернулась на живот и прикрыла глаза лапой. Грэма взглянула на нее, потом на меня, и мы подумали одно и то же. Раненая, без воды и еды… меня затошнило, словно болезнь Кошки угнездилась в моем животе. Почему Левеза не чувствует всего этого?

— Тогда нам пришлось бы постоянно оставаться вместе. И перемешаться между собой, иначе забыли бы все, — вмешалась Грэма, словно защищая Кошку.

— У Медведей есть что-то, именуемое письменностью. Какие-то записи. Но только у белых, самых больших. Далеко на юге.

— В самом деле? — удивилась Левеза. — Если бы мы могли обучиться письму, разослали бы знания по всем племенам.

— Я подумывала об этом, — тихо сказала Кошка. — Собрать всех вместе. Только мои люди съели бы их.

Это был один из чересчур ясных дней, когда на небо, в конце концов, наплывают облака. Но пока солнце просто слепило.

— Дельфины в море, — пробормотала Кошка, как во сне. — Они знают, как рождаются и остаются в небе звезды. Используют их, чтобы прокладывать морские пути.

Солнце и ветер.

— Морские черепахи понимают и знают, как смешивать различные элементы.

— Ей нужна вода, — заметила Грэма.

— Мы спускаемся вниз и скоро встретим ручей, — отмахнулась Левеза.

Мы шагали вперед, навстречу цветной капусте облаков.

Грэма и я по очереди тащили фургон. Не знаю, каково это — тянуть его в гору, но когда идешь вниз, передок фургона подталкивает тебя в плечи, и ноги подкашиваются от усилий сдержать бег колес.

До чего же неприятно носить упряжь: ты не можешь быстро бежать, ты несвободен. Скован тяжелым фургоном.

Как-то я оглянулась и увидела крепко спящую Левезу, которая лежала бок о бок с Кошкой.

Я вдруг обнаружила, что способна думать, как Левеза, и сказала Грэме:

— Я не умею стрелять. Так что смотри в оба.

Поэтому мне пришлось в одиночку тащить фургон, а Грэма стояла над Левезой с винтовкой в руках, и я не знаю, кто из нас был лучшей мишенью.

Склон стал круче, и мы вошли в узкую долину, скорее, промоину между утесами. Ветер постоянно менялся, одолевая нас кошачьей вонью.

— Они вернулись, — сказала я Грэме.

Запах пробудил Левезу.

— Спасибо, — сказала она. — Вам обеим следовало бы присоединиться к остальным.

Она тяжело спрыгнула на землю и пристально вгляделась в меня. В глазах плескалось что-то вроде извинения.

— Чува там одна.

Грэма дважды подтолкнула меня коленом. Левеза была права. Пока мы взбирались наверх, к остальным, я заметила:

— Коты не могут покидать свою территорию.

— Они преследуют Левезу. Хотят покончить с Мэй.

Иными словами, Левеза притягивала к нам Котов.

— Только другим не говори, — попросила я.

Стена лиц над нами, на вершине холма, расступилась, чтобы вобрать нас, и сомкнулась снова. Мы нашли Чуву, игравшую со своими сверстниками. Она забыла Котов, Левезу, все на свете, громко хохотала и дергала меня за гриву. Мы пустились в путь и постепенно догнали Левезу. И услышали, как они с Кошкой о чем-то шепчутся.

— О чем, спрашивается, могут они беседовать? — спросил Рейо, мой кузен.

— О том, как вкусна конская плоть, — бросила Венту.

Чува озабоченно нахмурилась:

— Все говорят, Левеза плохая.

Я погладила ее, попыталась объяснить и обнаружила, что не могу найти слов.

— Левеза хочет учиться.

Вот все, что я смогла выдавить.

Дорогу пересек ручей, и Форчи объявил привал. Левеза тоже подошла к ручью и, не снимая упряжи, нагнулась, пытаясь напиться. Негромкое журчание воды в безопасном, мелком ручье мгновенно вызвало суматоху. Мы столпились на берегу, наклоняясь и отталкивая головы соседей. Грэма поднялась на холм, чтобы расчистить себе место, и оказалась в самом хвосте. Самой возможной жертвой. Я едва не крикнула:

— Грэма, возвращайся!

И уже открыла рот, когда три Кота набросились на нее. Весь табун немедленно попятился, словно дым, уносимый ветром. Два кота вцепились ей в задние ноги. Один пытался разорвать глотку.

Она мертва. Грэма мертва!

Я была в этом уверена. И поэтому заметалась, подгоняемая внезапным порывом помочь бедняжке.

Но тут раздался треск выстрелов. Те двое, что схватили ее сзади, взвыли и были отброшены назад. Один откатился и бросился бежать, другой перевернулся через голову и застыл.

Каким-то чудом третья пуля пронзила Кота, висевшего на груди Грэмы, и не задела ее. Я оглянулась на фургон и увидела: Левеза бьется в упряжи, не в силах подняться на дыбы или дотянуться до винтовки.

В задке фургона, высунув голову и винтовку над бортом, стояла Мать-Кошка.

Грэма тряслась и трепетала. Мышцы под шкурой непрерывно сводило судорогами. Округлившиеся глаза обвело белым. Она была в такой панике, что даже не дышала.

Я отчетливо представляла ее чувства.

Я ободряюще заржала раз-другой, пробираясь к ней. Касаясь ее.

Она издала долгий болезненный стон. Я прикусила ее холку.

— Пойдем, дорогая. Пойдем, — процедила я сквозь стиснутые зубы и повела ее назад, к остальным, вниз по ручью. Ее прерывистое дыхание больше походило на всхлипы.

Никто не посочувствовал Грэме. Мало того, другие Лошади отскакивали с дороги, словно в руках у нас были пылающие факелы. Грэма кивнула, давая понять, что все в порядке, и я отпустила ее. Она все еще дрожала, но осторожно сделала несколько шагов — опробовать израненные задние ноги. Я сняла с нее узелок со снадобьями и вынула настой коры, чтобы промыть раны.

Я так рассердилась на остальных, что громко крикнула:

— Все хорошо. А вы оставьте ее в покое! Только оставьте ее в покое! Она достаточно часто вас лечила!

Вперед выступил Форчи и вдохнул ее запах, пытаясь определить, насколько серьезно она ранена.

Потом он посмотрел в сторону Кошки, все еще державшей винтовку, спокойно повернулся и направился к фургону. Левезе наконец удалось снять хомут. Она стала подниматься в гору, навстречу Форчи.

Я пыталась увести Грэму назад, к нашим повозкам, но она решительно покачала головой. Значит, хотела услышать слова Форчи.

Я не слишком хорошо слышала его, зато сюда отчетливо доносился голос Левезы:

— У нее столько же причин бежать от них, сколько у тебя!

Голос Форчи стал резче. Похоже, он отдавал приказ.

— Нет! — отрезала Левеза.

Он произнес что-то еще, и Левеза ответила:

— Полагаю, она сделала все, чтобы нас защитить.

— В таком случае, убирайтесь! — громко велел Форчи. — Ты, или она, или вы обе!

— Я уже убралась. Неужели не заметил?

Она отступила назад, к длинному передку, и натянула на себя хомут.

— Вы больше мне не нужны. Обойдусь и без вас!

Она развернулась. Так круто, что едва не повалила фургон набок. И потащила его по берегу ручья. Форчи снова скомандовал всем идти к воде:

— Африрадоры, охраняйте всех, пока они пьют.

К моему удивлению, Грэма похромала за фургоном Левезы так быстро, как могла.

Я не хотела оставлять ее одну, поэтому, взяв с собой Чуву, зашагала следом. Спускаясь вниз, мы прошли мимо Форчи, взбиравшегося по склону с опущенной головой. Он проигнорировал нас. Нельзя слишком часто бросать вызов Вожаку.

Я догнала Грэму. Мы ковыляли по камням, переходили вброд мелкие пруды. Чува терлась подбородком о мой бок, словно утешая. Левеза заметила нас за своей спиной и остановилась.

— Здравствуй, дорогая! — окликнула она Чуву, которая поскакала вперед, радуясь, что видит ее. Они сплелись шеями, наслаждаясь дыханием друг друга. Я подошла ближе, чувствуя, как слезы жгут глаза. Мы по-прежнему оставались семьей.

Грэма положила голову на борт фургона.

— Спасибо, — шепнула она Мэй.

— Ты ухаживала за мной, — ответила Кошка.

— Мэй! — окликнула Левеза. — Это моя названая дочь Чува.

— Чува, — повторила Кошка и, улыбнувшись, подползла к передку фургона. — А у меня сын. Маленький мальчик.

Чува, нерешительно оглядевшись, попятилась.

— Он там… вместе с прайдом? — спросила Левеза.

— Да. Но теперь он не захочет меня знать.

Мэй снова отползла.

— Главное для нас — охота. Никто не желает думать о чем-то еще. — Она пожала плечами. — Впрочем, он уже повзрослел и все равно скоро ушел бы от меня.

Левеза остановилась.

— Ты, наверное, хочешь пить?

Кошка медленно, как расплавленный металл, вылилась из фургона, прихрамывая на больных лапах. С трудом сделала несколько глотков и, пошатываясь, вернулась к фургону. Неожиданно она засмеялась:

— У меня нет сил залезть обратно.

Левеза выскользнула из упряжи, и мы дружно помогли взвалить Мэй ей на спину. Грэма вспрыгнула в фургон и затащила туда Кошку.

— Хорошо оказаться среди друзей, — прошептала та.

Левеза погладила ее по голове.

— Никто из нас не может вернуться домой, — вздохнула она, с печальной улыбкой глядя на Мэй. Потом повернулась ко мне. Весь вид ее говорил: она умирает.

Мне хотелось спросить Левезу, уж не думает ли она, что мне есть дело до Кошки.

— Не становись и ты изгоем, — сказала она мне, кивком показав на табун. Она попросила нас принести побольше смолы для лампы, и Грэма пообещала, что непременно все сделает. Пока мы возвращались к своим, я, не удержавшись, выпалила так, что услышала Чува:

— Она влюблена в чертову Кошку!

Той ночью мы с Чувой и Грэмой снова спали вместе под фургоном. За щитовыми стенами. Среди ночи мы услышали шорох и увидели лапы, рывшие землю под досками. Коты снова пытались ворваться к нам! Мы стали втыкать острые палочки в нежные местечки между их пальцами. Я прижала Чуву к себе. Над головами раздавались выстрелы и вопли Котов. Сквозь щели между досками мы видели мерцающий свет. В воздухе пахло дымом.

Форчи просунул под фургон голову:

— Левеза подожгла склон холма! Нужно тушить огонь, — объявил он с безумным видом. — Скорее! Котов мы разогнали, но в лагере начался пожар!

Он поддел головой Венту и напомнил:

— Сейчас нам необходима каждая пара рук!

Зарево на противоположном склоне холма бросало смутные синие и серые отблески на уцелевшую траву. Огонь медленно сползал вниз. Угольки, оставшиеся от сожженной травы, рассыпали вокруг искры. Пепел щекотал наши ноздри. Мы почти ничего не видели. В фургонах хранилось топливо и огнива. Если они вспыхнут, мы потеряем все.

— Эта проклятая женщина! — вопила Венту.

Жмурясь от едкого дыма, мы схватили одеяла и стали сбивать пламя, целясь в каждый проблеск света. Мужчины отправились к ручью с ведрами, слепо ступая в темноте. Гадая, не поджидают ли их Коты. Земля дымилась и шипела. Вверх поднимались серые клубы. Мы продолжали бить мокрыми одеялами по извилистым красным линиям в дереве.

Рассвет еще не наступил, и пожар не был потушен, когда Форчи велел нам собираться и выступать. Моргая слезящимися глазами, мы стали разбирать щитовые стены. И радовались, что покинем это место. От запаха гари к горлу подступала дурнота. Я огляделась и увидела, что Левеза уже уехала.

Пропади она пропадом!

Мое молоко пересохло от тягот дороги, и Чува была голодна. Для чего же существуют подруги, как не для того, чтобы помочь выкормить твоего ребенка?

— Тебе придется щипать траву, малышка, — сказала ей я.

Мы поднимали клубы пепла. Я наступила на что-то жесткое и неподатливое и поняла, что наткнулась на обугленный скелет Кота. Позже я заметила в траве выброшенную перепелку, которую подстрелила вчера Левеза. Мясо потемнело и засохло. Значит, Кошка не захотела есть птицу.

— Я хочу убедиться, что с Мэй все в порядке, — неожиданно заявила Грэма.

При полном мутно-молочном свете мы порысили к фургону. Оказалось, что Кошка спит, а Левеза тащит фургон, встав на задние ноги и держа винтовку наготове. Завидев нас, она отдала винтовку, опустилась на все четыре ноги и снова потащила фургон. Лицо ее и голос были суровыми:

— Она говорит, что можно вернуть Лошадей, чистокровных Лошадей. Представляете? Котам придется есть что-то другое, и все это наконец прекратится!

— Что? Как? — вырвалось у Грэмы.

— Предки хотели вернуть и тех, и других. У нас есть полная информация о Лошадях, и о Предках тоже. Мы по-прежнему носим их в себе.

— И… и что же нам делать? — растерялась Грэма.

— Пшооолы, — раздался голос из фургона.

Кошка с потешным выражением лица села и усмехнулась:

— Вы можете носить эти семена вешшно, но они не прорастут. Им нужно кое-что от Пшоол.

По какой-то причине Левеза тоже хмыкнула. Это она-то, всегда столь серьезная и важная, что мне никак не удавалось ее рассмешить!

— Это называется… — Кошка осеклась и повела бровями. — Экдай-шшшоун. Именно так. Не знаю, что это ожжжначает. Просто застряло в голове.

Кошка знала: ее беззубый выговор звучит смешно. И она его обыгрывала. Я видела, как она умна. Всегда знала, что нужно сказать, чтобы привлечь Левезу на свою сторону.

— Пшшооолы делают мед, и Пшшоолы создают Лошшшадей.

— Значит, если дать семени что-то, полученное от Пчел, мы сможем рожать чистокровных Лошадей?

Все в Грэме насторожилось и устремилось к Кошке.

— Только не ты! — простонала я, чем наконец-то рассмешила Левезу.

— Ах, Аква, гнедая ты старушка!

— Нет, — покачала головой Кошка. — То, что родится, будет ближе, гораздо ближе к Лошшадям. Смесь Предков и чистокровной Лошшади. Но потом мы можем…

— Вывести Лошадь! Скрестив подходящие пары!

— Верно, — кивнула Кошка. — Я всегда шшшитала, что могу это сделать. Нам нужно много Лошшадей. Мои собратья по прайду имеют шшильную тенденшшию питатьшшя ими.

В спокойствии Левезы было нечто убийственное.

— Мы способны вернуть Предков. Представляете, что они могут нам рассказать! А вдруг у них собраны воедино все осколки воспоминаний!

Кошка, добившись своей цели, откинулась на спину.

— Они нишшего не знают. У них нет памяти. Им придется вшшему учиться. Ходить. Говорить. И каждый раз все шшнова. Да, они шшмогли забыть. Но шшмогут и научиться.

Звезды над головой казались гигантской паутиной, усеянной сверкающими каплями росы.

— Они хотели лететь к жжвеждам. И думали, что смогут перевежжти в себе животных и растения. И еще они боялись, что все их жжнания будут утеряны. Как, шшпрашивали они себя, мы сумеем уберечь информацию? Поэтому они сделали ее подобной жжнаниям, которыми обладает каждый паук: умением плести паутину.

— Кауэй, — скорбно прошептала Левеза.

Я чувствовала себя так, будто уснула на траве, вместо того чтобы спать стоя. И быть начеку. Это безумие. Безумие, рассчитанное на то, чтобы захватить Левезу. Я пообещала себе отныне быть бдительной.

— Может, когда-нибудь Предки приплывут назад?

Левеза выгнула шею и посмотрела на звезды.

Весь следующий день, пока мы шли на восток, они непрестанно мололи чушь. Теперь я жалею, что не прислушалась и не запомнила каждое слово, но тогда тревожилась лишь о том, что Кошка развращает мою Левезу. Я знала, что бесполезно молить ее отказаться от этого безумия, вернуться домой, вновь стать одной из нас. Я всей душой желала Кошке смерти. И никогда не чувствовала себя столь одинокой и бесполезной.

— Не волнуйся, любовь моя, — уговаривала Грэма. — Такая уж наша Левеза. Это ее путь.

Я была слишком зла, чтобы ответить.

Ручей струился вниз, через зеленые холмы, которые внезапно отступили. Мы остановились на вершине последнего, оглядывая бирюзово-серую равнину. Наша дорога заканчивалась. Мы добрались до восточных склонов, выходивших к морю. Трава была высокой, мягкой и густой, поэтому мы щипали ее на ходу, и я надеялась, что молоко вернется. Жеребята, включая Чуву, принялись бегать по лугам, словно уже оказались дома. Мы сумели! Мы дошли! Теперь все будет хорошо!

Форчи продолжал подгонять нас, уводя как можно дальше от Котов. Все же мне казалось странным, что здесь, на равнинах с высокой травой, не водилось других Котов. Мы продолжали настороженно принюхиваться, но в воздухе стоял только сладкий свежий запах сорванных и пережеванных трав.

Форчи заржал, призывая раскинуть лагерь, только когда солнце начало садиться. Мы с Грэмой пошли назад, она жевала мою гриву и называла бедняжкой.

— Левеза всегда любила новые идеи. А Кошка ими полна.

— Да, она хочет, чтобы мы рожали новых детей, ей на поживу!

Я притянула Чуву ближе к себе и нежно прикусила ее холку.

Мы раскинули лагерь, стали пастись и пить воду, но я не находила себе места и все бродила вокруг. Наконец все же вернулась к нашему фургону, опустилась на землю и попыталась покормить Чуву, но ничего не вышло. Я заплакала. Потому что высохла, как старая трава, и никто не мог мне помочь. Я чувствовала себя одинокой и заброшенной. И вдруг услышала, как поет Левеза! Поет, лежа рядом с Кошкой. Беззаботная, гордая… То, что до сих пор ее сдерживало, ушло навсегда. Она не любила меня. Не любила никого, кроме своих измышлений. Она использовала меня и бросила.

Чува тоже потеряла покой. Я немного отвлеклась, убаюкивая ее. Наконец ее дыхание стало размеренным, едва слышным и пахло сеном, свежим и сладким. Молодое доверчивое существо, целиком зависящее от меня. Ее длинное, узкое лицо покоилось на моем боку.

А я лежала и слушала песни Левезы о восходе, пастбищах, прогулках в поле — именно те песни, которые мы поем, когда молоды и полны сил.

Влюблены.

Сон не приходил, покой не приходил.

Я повернулась, и Чува мгновенно шевельнулась, а Грэма застонала. Я не даю им заснуть. И неожиданно я преисполнилась решимости остановить все это. Пойду туда и верну свою подругу.

Я бесшумно вылезла из-под фургона.

Все было тихо. Замолчали даже птицы и насекомые: ни звезд, ни луны. И все же мне почудились какие-то звуки.

Я встала на дыбы, чтобы выглянуть из-за щитов, и увидела на горизонте свет и поднимавшийся к небу белый дымок. Сначала мне показалось, что это остатки непогашенного пожара, но потом поняла: трава горела с другой стороны. Неужели я слышала выстрелы? И мяуканье?!

Я уже хотела поднять тревогу, когда ко мне подошел Форчи.

— Фуфуфум, — тихо произнес он. — Это Кот дерется с Котом. Наши преследователи забрели на территорию другого прайда.

Мои плечи словно покрылись льдом. Мы стояли, наблюдая и прислушиваясь, и наши настороженные уши, казалось, притягивали звуки.

Битва между Котами.

— Ты можешь еще немного поспать, — сказал он. — А я предупрежу Левезу, чтобы прекратила пение.

Но я уже не знала удержу:

— Мне нужно вбить немного здравого смысла в голову этой женщины!

— Удачи!

Форчи отодвинул повозку, чтобы дать мне пройти.

— Будь осторожна.

По мере того как я приближалась к фургону, шум становился громче: рычание, рев, плач, шипение, как при лесном пожаре. Словно весь окружающий мир сошел с ума.

Я молча побрела по тропе, заранее репетируя свою речь. Все, что я должна ей сказать. Я попрошу ее вернуться к Чуве и табуну и позволить Кошке самой бороться за выживание. Я скажу ей: выбирай, я или эта Кошка. Я заставлю ее вернуться. Заставлю быть благоразумной.

Я была уже на полпути, когда облака, закрывшие луну, разошлись, и я увидела ЭТО.

Сначала мне показалось, что Левеза просто обихаживает ее. Обихаживает?!

Меня затошнило при мысли о том, чтобы гладить и расчесывать что-то, воняющее смертью и кровью.

Но я ошиблась. Кошка не ела два дня. Раненая и голодная, она теряла силы. А у Левезы из грудей сочилось молоко.

Я увидела, как она кормит грудью Кошку.

Земля подо мной покачнулась. Я не подозревала, что на свете может существовать подобное извращение. Никогда не слышала о том, чтобы Лошадь решилась на такое. Но что это за пугающее превращение? Превращение вида, матери, ребенка? Моя Чува голодает, а эта Кошка, это чудовище питается конским молоком? И Левеза кормит ее, словно любящая мать?

Меня едва не вырвало.

Я подавилась, тихо вскрикнула, споткнулась и закашлялась. Наверное, эти двое встрепенулись и увидели меня.

Я развернулась и галопом помчалась обратно, повторяя снова и снова:

— Мерзость, мерзость, мерзость!

Должно быть, я завизжала и услышала ответные, доносившиеся из лагеря крики. Ко мне подковыляли Венту и Линдалфа.

— Аква, дорогая!

— Аква, что стряслось?

Глаза у них были злые.

— Что она наделала теперь?

Они жаждали услышать дурные вести о Левезе.

Я рыдала, вопила, завывала и пыталась отбиться от них.

— Она не отдает свое молоко Чуве, зато кормит Кошку!

— То есть как это «кормит»?

Я не могла ответить.

— Охотится. Да, мы видели. Убивает птиц для этой твари!

— Мерзко. Ты права, бедняжка Аква!

Я с трудом вдохнула, но голос мне изменил, и вместо слов из горла вырвался визг.

— Это не охота!

Изо рта пошла пена и вместе со слюной разбрызгалась по губам и подбородку.

— Уф-ф-ф!

В этот момент я желала, чтобы трава колола ее тысячью игл. Чтобы в глотку ей насыпали горящих углей. Чтобы ее сожрали. Чтобы пришли Коты и осуществили все свои жуткие угрозы. Да-да-да, разорвите сначала Кошку, а потом Левезу! Пусть зовет меня и услышит в ответ:

— Ты это заслужила!

Рядом оказалась Грэма.

— Аква, успокойся. Ляг, — примиряюще заржала она. Я плюнула в нее, выпуская наружу дремавшую в душе бурю. И снова взвизгнула, охваченная страхом, ужасом и чем-то вроде тошноты.

— Она кормит Кошку грудью!

Молчание.

Потом кто-то хихикнул.

Я боднула головой ту, которая, по моему мнению, имела наглость засмеяться.

— Кормит грудью. Взрослую Кошку!

Грэма ничего не сказала.

— Слышала когда-нибудь о таком, повитуха?! — заорала я на нее. Мои глаза округлились, зубы заныли от желания вонзиться в плоть. Я была обозлена на всех и вся.

Грэма отступила. Форчи вышел вперед:

— Что тут за шум?

Я все рассказала. Подробно. Каждую деталь. Венту укусила меня за хвост, чтобы удержать на месте. Остальные терлись об меня носами.

— Бедняжка. И это ее подруга!

— Довольно! — велел Форчи и, повернувшись, зашагал к фургону Левезы.

— Он прав, — кивнула Венту. Старый Пронто схватил винтовку.

Мы последовали за Форчи с шумом, подобным каменному обвалу.

Левеза и Кошка стояли в фургоне, выжидая.

— Отдайте винтовки, — велел Форчи.

— Мы не можем…

— Я не прошу. Я приказываю.

Левеза смотрела на него так, словно лунный свет по-прежнему светил ему в лицо. Вздохнув, она протянула ему винтовку.

— И ту, что у Кошки…

Левеза покорно отдала ему оружие.

— А теперь вылезай из фургона и иди в табун.

— А Мэй?

Такое сожаление, такая теплота, такое сочувствие к кровожадному зверю!

Слюна свернулась, сердце увяло, во рту стоял вкус желчи.

— Она взяла Кошку себе в подруги. Я не хочу, чтобы она возвращалась.

Голова Левезы дернулась. Во взгляде застыло изумление.

— Все ее выдумки! Все ее ложь!

Я ощутила, как поднимаюсь на дыбы, и взбрыкнула. Взбрыкнула, чтобы убежать от собственного сердца, от всего, что видела, от того, что так терзало меня. Я устала. Была напугана. Хотела, чтобы она была, как все.

О, наше детство, когда мы, украшенные лентами, галопировали по холмам!

— Она готова скормить мое дитя этой проклятой Кошке!

Снова поднявшись на дыбы, дергаясь, я издала звук, подобного которому не исторгала раньше. И не знала, что способна на такое.

Все равно что рожаешь, а ребенок идет горлом. Некая жуткая извивающаяся тварь, сплетенная из звука, который необходимо родить. И она вышла из меня, слепая и безголовая. Неустанная, воющая родовая схватка, забрызгавшая всех пеной, словно я была морем.

Они завелись.

Даже Форчи.

Все.

Мы объединились, закрывшись, как ворота. Прижимаясь друг к другу плечами и боками. Мы нагнули головы. Мы наступали. Левеза взглянула мне в глаза и была смята. Раздавлена. Уничтожена. Она знала, что ее ждет, хотя я еще ни о чем не подозревала. И знала, что зачинщицей всему была я.

Продолжая наступать, мы толкнули носами фургон. Подставили под него головы и перевернули. Левезе и Кошке пришлось выпрыгнуть. Они неуклюже пошатывались, чтобы сохранить равновесие.

Беззубая Кошка зарычала. Левеза покачала головой:

— Друзья…

Мы были глухи. Мы набросились на них и принялись бодать.

Левеза оскользнулась и упала на колени. Форчи поднялся на дыбы и ударил ее копытами по голове. Она встала и повернулась. Форчи, Венту, Райо, Пронто, все оскалились и вонзили зубы в ее ягодицы. Выворачивая ноги, она пустилась бежать.

Кошка из последних сил метнулась вперед и прыгнула ей на спину. Левеза убежала, унося ее, вызывающе поводя хвостом. И молочный свет поглотил их, словно они утонули. Несколько минут мы еще слышали стук рассыпавшихся камней, но потом и он пропал в шорохах предгорий.

Грэма, не сказав ни слова, ринулась за ними. Я увидела, как она тоже исчезла. На равнине не оказалось Котов. Некому было схватить их. А горизонт пылал…

Табун дружно шагнул влево, развернулся и направился к лагерю. Мы ощущали некое довольство, странную сытость, восторг и благополучие. Словно отныне и навек оказались в безопасности.

Я заглянула под фургон. Чува подняла голову:

— Что это было, мамочка?

— Ничего, милая, ничего.

Форчи тихо велел нам пускаться в путь, пока Коты отвлеклись. Мы разобрали щиты и сложили инструменты. Мужчины поставили фургон Левезы на колеса, а старый Пронто надел на себя упряжь. Никогда еще мы не собирались так тихо, быстро и спокойно. О случившемся не упоминалось. Горизонт пылал чьей-то чужой страстью.

Чува, весело потряхивая гривой, отбежала пощипать травку. Она ни разу не спросила о Левезе или Грэме. Словно их не существовало.

Мягкое сияние все шире распространялось над пампасами.

Берегом ручья мы дошли к морю и пошагали по песку. Он выдавливался между пальцами. Мы действительно увидели Черепах. Я бы расспросила их о кислотах, особенно кислотах в батарейках, но они клали яйца и поэтому всего пугались.

Форчи привел нас к чудесному пастбищу, далеко на юге, на берегу озера, рядом с морем. Так что соленая и пресная вода были рядом. Вокруг высились скалы, служившие защитой от Котов. Здесь круглый год шли дожди и росли колосья овса. Копая землю, мы нашли толстые пласты ржавчины: теперь запасов металла хватит на несколько жизней.

Зачем же нам покидать это место?

Мы ждали зова, побуждающего нас отправляться в странствие, но годы шли. А его все не было.

Форчи заставил нас выстроить каменную стену на перешейке, соединявшем наш полуостров с материком. Теперь нападение Котов нам больше не угрожало. Когда Форчи умер, мы назвали его нашим величайшим новатором.

На вершине высокого холма мы отыскали поваленную статую Предка с разбитым лицом и вытянутыми руками, словно приветствующего Предков после возвращения со звезд.

Никто не приходил ко мне по ночам, чтобы приласкать или прикусить холку и назвать «дорогой». Полагаю, меня коснулось что-то странное, сделавшее странной и меня. Я приняла бы и бродягу низшего ранга, только они не могли перебраться через стену. Правда, у меня была моя Чува. Они приводила мне сначала своих детей, прося благословить, а потом и внуков, хотя они так и не понимали, кем я для них была. Их дети понятия не имели, что я все еще жива. Одиночество донимало меня сильнее, чем больные суставы, и я жаждала снова пуститься в странствия, забыть о душевной боли…

В табуне никто не говорил о Левезе. Не упоминал ее имени. Временами прибегали наши оставшиеся на свободе названые братья, которых встречали радостными криками. Перед тем как двинуться дальше, они рассказывали о новых чудесах в прерии. Но мы и об этом скоро забывали.

Но как-то на закате я увидела совершенно необычное создание, пробиравшееся к нашей лагуне. Оно имело вид изящной и красивой молоденькой девушки с прекрасной фигурой, хотя и чрезмерно длинным туловищем. Она пила воду, а когда подняла голову, грива откинулась назад: верхняя часть лица, та, что над глазами, отсутствовала. Как ужасно видеть, что столь молодая девушка так изуродована! Она заржала, с надеждой и страхом, и я нашла слова утешения, а потом спросила, как ее зовут. Но она не могла говорить.

Лошадь. Я смотрела на чистокровную лошадь. Ногам стало холодно. Неужели они вернули и Предков?!

— Левеза? — спросила я.

Она подняла и опустила голову, и мне показалось, что создание знает это имя. Но оно вдруг испугалось, встрепенулось и ускакало в ночь, совсем как кто-то… когда-то.

Тут послышался шелестящий звук, словно разом тасовали тысячи карт. Из-за деревьев выступили десятка два таких же созданий и, наклонив длинные шеи, стали пить. Их ноги отгибались назад.

— Это Аква? — тихо спросили из полумрака.

На фоне горящего неба мне был виден только силуэт двухголового высокого чудовища. Я с трудом распознала очертания винтовки.

Она обучила одно из созданий возить ее на спине. Теперь она всегда сидела прямо, а руки были свободны.

Я потеряла дар речи.

Где-то за деревьями прогрохотали повозки.

— Здравствуй, любовь моя.

Из меня вытекала кровь воспоминаний; непрерывный поток крови. Воспоминаний о ней: как она говорила, как пахла, как вечно заходила слишком далеко и как все эти годы я жалела о том, что не пошла с ней.

— Мы отправляемся на юг, найти Медведей и получить письменность. Хочешь с нами?

Я потеряла дар речи.

— Все совершенно безопасно. По пути мы купим им какой-нибудь еды.

Думаю, именно слово «безопасность» послужило спусковым крючком. Я смущенно и боязливо хихикнула. Напилась сладкой воды и последовала за ними. Мы обрели письменность, и теперь я могу записать все, что со мной случилось.

Пол Макоули {21}

ГОРОД МЕРТВЫХ

(Пер. Ольги Ратниковой)

Вот как Мэрилин Картер познакомилась с Аной Далтовской, Королевой Крыс. Близился вечер, когда она проезжала мимо бесконечных рядов древних могил. Кладбище инопланетян, Город Мертвых, находилось среди пустыни, к западу от небольшого городка под названием Уголок Джо. Мэрилин увидела на обочине ухабистой дороги накренившийся пикап с поднятым верхом. Она остановилась и спросила у женщины, копавшейся в моторе, не нужна ли ей помощь. Та ответила, что ее, скорее всего, потребуется отбуксировать в город, поскольку этот пикап — одно название, — который ей следовало продать на металлолом сто лет назад, совершенно отказывается заводиться.

— Меня зовут Ана Далтовская, — добавила женщина, протягивая перепачканную машинным маслом руку.

— Мэрилин Картер, — представилась Мэрилин, и они обменялись рукопожатиями.

— Ну конечно, вы наш новый полицейский. Этот неисправимый сплетник, Джоэль Джумонвиль, рассказывал мне о вас, — заметила женщина. Ей было где-то за шестьдесят, она была невысокой, крепкой, одежду ее составляли рубашка цвета хаки, голубые джинсы и высокие сапоги. Коротко стриженные седые волосы походили на перья взъерошенной птицы, а от проницательного взгляда явно ничто не ускользало. — Вот только про собаку он не говорил. Это полицейская собака? Однажды мне пришлось столкнуться с полицейской собакой в Порту Изобилия. На вокзале. Она приказала мне не двигаться с места, пока ее хозяин обыскивал меня — уж не знаю, что он там искал.

Джет, черный лабрадор, стоял в багажнике «форда бранко», принадлежавшего Мэрилин, и с большим интересом наблюдал за разговором.

— Это простой пес, — ответила Мэрилин. — Он не умеет говорить, ничего такого. Мы можем подбросить вас в город, если хотите.

— Наверняка Джоэль вам рассказывал, что я сумасшедшая старуха и живу чуть ли не в самом крысином гнезде, — заговорила Ана Далтовская, когда они ехали в Уголок Джо. — Я стара, это верно, вы и сами видите. Я изучаю общественных крыс — это тоже правда. Но я не сумасшедшая. На самом деле я — единственный человек в этой пустыне, обладающий здравым рассудком. Все остальные думают только о том, как бы найти сокровища и разбогатеть или как бы выманить сокровища у тех, кто их нашел. Это как раз и есть безумие — но вы, конечно, можете со мной не согласиться.

— Полностью согласна, потому что я приехала сюда не за этим, — сказала Мэрилин.

Она стала полицейским случайно. Однажды вечером она остановилась в Уголке Джо переночевать и сидела в придорожной закусочной, размышляя о своих делах, время от времени прихлебывая пиво и краем уха слушая доморощенных музыкантов, наяривавших блюзы двадцатого века. Какому-то здоровяку не понравилось то, что сказал бармен, и он попытался вытащить беднягу из-за стойки за бороду. Мэрилин вмешалась и уложила буяна на пол, после чего владелец бара, Джоэль Джумонвиль, угостил ее бифштексом за счет заведения. Джоэль был бывшим астронавтом и, подобно Мэрилин, воевал в Третьей мировой. Ему принадлежали два небольших мотеля, он отвечал за местную радиостанцию и веб-сайт, а еще был — по всеобщему молчаливому согласию, а не по результатам голосования — мэром города. Они с Мэрилин как следует выпили и принялись за воспоминания о войне, а к концу вечера она дала обещание занять место городского полицейского на один год. Парень, который служил на этой должности раньше, недавно уволился — он нашел в одной из могил кусок какого-то сплава, который оказался сверхпроводником, работающим при комнатной температуре.

Когда Мэрилин выиграла в лотерею билет на космический корабль-ковчег, она представляла себе свое будущее несколько иначе.

Это было время головокружительных событий; недавно закончилась Третья мировая, к людям прибыли представители Пастухов и в обмен на право занять остальную часть Солнечной системы дали выжившим простой термоядерный двигатель и доступ к системе кротовых нор,[77] соединявших пятнадцать красных карликов класса М.[78] Это было недолгое время анархии, марионеточных королевств, постоянно сражавшихся между собой эмиратов и героически-безумных попыток построения всевозможных утопий; время интенсивных научных исследований, высоких целей и низкого фарса. Подобно всем выигравшим в лотерею, Мэрилин представляла себе, как начнет все с нуля, мечтала об экзотике, о приключениях. Однако вскоре после прибытия в Порт Изобилия, расположенный на планете Первопроходец, оставшись почти без денег, никого не зная, она устроилась работать в охранную фирму — именно этим она занималась до того, как покинуть Землю. Она охраняла особняки городских богатеев, служила телохранителем у их жен и детей. Некоторые из них заработали бешеные деньги на продаже новых технологий или научных открытий, основой для которых служили беспорядочные останки инопланетных устройств и машин; другие были просто бандитами, паразитировавшими на неустойчивой экономике Порта Изобилия. Последним клиентом Мэрилин был некий албанский бизнесмен, участвовавший в сомнительных сделках с недвижимостью; после того как взорвали его машину, Мэрилин пришлось в спешке уносить ноги из города, потому что семья погибшего заподозрила ее в соучастии. Она направилась на запад вдоль берега единственного на Первопроходце континента и в конце концов оказалась в Уголке Джо. Однако, как она объяснила Ане Далтовской, задерживаться здесь она не собиралась.

— Когда закончится год, я поеду дальше. Мне предстоит исследовать целый мир. И не один.

— Ха! Если бы мне давали по евро каждый раз, когда я слышу эту фразу, я бы разъезжала по пустыне на современном джипе, а не на этой колымаге, которая хуже тележки с ослом. Да, многие люди думают, что они здесь только временно, однако никак не могут найти повод уехать, — усмехнулась Ана.

Ана оказалась биологом; она приехала в западную пустыню, чтобы изучать сообщества крыс, и жила на свои сбережения и на деньги, полученные от продажи каких-то странных маленьких фигурок. Как и Мэрилин, она выросла в Лондоне, но общими у них были только пол и родной город. Мэрилин, дочь медсестры и машиниста метро, провела детство и юность в Стритеме,[79] а родители Аны, русские эмигранты, поэты, сбежали от послевоенных сталинских чисток и поселились в Хемпстеде.[80] Однако вскоре между женщинами возникла дружба. Ана была выдающейся представительницей многочисленного отряда оригиналов Уголка Джо. Но она также принадлежала к легиону мужественных, разумных и совершенно лишенных страха женщин, которые перед Третьей мировой войной занимались наукой и прекрасно выполняли свою работу во всех уголках мира. Мэрилин встречала нескольких таких отважных женщин во время службы в армии и восхищалась ими. В тот вечер они неплохо провели время в баре, обмениваясь воспоминаниями о войне, беседуя о Лондоне, о том, как им удалось выжить в Третьей мировой, а на следующий день, в свой выходной, Мэрилин с радостью отправилась в лагерь Аны, расположенный в пустыне, в пятидесяти километрах от Уголка Джо, на северной окраине Города Мертвых.

К тому времени Джоэль Джумонвиль успел поведать Мэрилин немало небылиц о Королеве Крыс. Если верить ему, однажды старуха пристрелила бандита, пытавшегося ее ограбить, разрезала его тело на куски и скормила своим крысам. Фигурки, которые она продавала, чтобы заработать на хлеб, якобы были найдены в трюме древнего космического корабля; также, по слухам, Ана приручила и вырастила котенка тигона;[81] а еще она научилась входить в сады крыс и оставаться при этом невредимой. Джо был заядлым болтуном и талантливым сочинителем, так что Мэрилин воспринимала его истории с изрядной долей недоверия. Но, затормозив у хижины Аны, на одной из террас, изрезавших каменистый склон, она с изумлением заметила хозяйку, копавшуюся на самом краю крысиного сада. Сад протянулся до самого дна долины, по которой когда-то протекал широкий ручей, и представлял собой чащу агав, утыканных желтыми листьями, напоминавшими мечи. Кое-где виднелись колонны засохшей грязи — позднее Мэрилин узнала, что это вентиляционные отверстия — и вдоль их краев стояли на задних лапах по нескольку крыс-часовых; также в саду располагалась огромная насыпь с плоской верхушкой, и дыра посередине, без сомнения, вела в недра крысиного гнезда.

Почуяв запах крыс, Джет пришел в неистовство. К тому моменту, когда Мэрилин удалось его успокоить, Ана, весело приветствуя их, показалась на тропе, ведущей к хижине.

— Рада видеть тебя, дорогая. И твоего милого пса — тоже. А вы случайно не прихватили с собой чаю? У меня кончился два дня назад.

Им пришлось удовольствоваться прогорклым растворимым кофе и плоскими бисквитами, на вкус напоминавшими горелые тосты, — Ана испекла их из молотой коры кактусового дерева. Они пили кофе, сидя на пластиковых стульях под холщовым навесом, трещавшим и хлопавшим на горячем ветру. Войти в сад общественных крыс может любой, сказала Ана Мэрилин. Она расшифровала систему сигналов, которыми обменивались крысы; оказывается, они испускали определенные феромоны, и эти феромоны в основном управляли их поведением. Нанеся на тело немного вещества, которое подавляло секрецию феромонов тревоги и агрессии у крыс-солдат и часовых, Ана могла войти в гнездо, и крысы принимали ее за своего собрата.

Ана долго говорила о жизни общественных крыс, об организации их сообществ в касты, подобные кастам муравьев и пчел, о том, как они создают свои сады.

— Этот сад — самый большой из известных людям, — рассказывала Ана, — он уникален не только потому, что здесь выращиваются исключительно агавы. В русле высохшего ручья выдолблена сложная ирригационная система, состоящая из каналов и насыпей.

Она продемонстрировала Мэрилин записи, сделанные камерами, установленными в многокилометровых туннелях, шахтах и залах гнезда, расположенного под садом. Крысы-рабочие грызли клубни агав размером с автомобиль; бесконечные вереницы других крыс возвращались с глубинного водоносного слоя с полными желудками воды. Плантация грибов перерабатывала испражнения крыс и их трупы; в особой камере крыса-матка, в десять раз превосходившая по размеру рабочих, кормивших ее и ухаживавших за ней, непрерывно, словно автомат, производила на свет слепых, извивавшихся детенышей. В отличие от других гнезд, говорила Ана, здесь живет несколько маток; от него ни разу не отделялись дочерние колонии.

— Когда мы познакомимся поближе, я, может быть, объясню тебе почему. Но хватит о моей работе. Расскажи мне, что происходит в мире.

Мэрилин сообщила Ане самые свежие местные сплетни, а кончила тем, что пообещала привозить ей продукты; старуха обрадовалась, что ей не нужно теперь будет утруждать себя общением с людьми; она была слишком занята работой и как раз сейчас наткнулась на нечто весьма интересное.

Мэрилин привезла в Уголок Джо дюжину фигурок, сделанных из какой-то резины, гладких на ощупь, словно состоявших из узлов. Когда Мэрилин взяла одну из них в руки, у нее возникло приятное ощущение, как будто она погрузилась в некий сон. Она вспомнила детство — когда ей было одиннадцать или двенадцать лет, она любила стоять у раковины, опустив руки в горячую воду, смотреть в запотевшее зеркало и размышлять, кем она станет, когда вырастет. Она продала фигурки одному химику из Нигерии, закупила продукты, забрала из почтового автомата несколько посылок и почту Аны и в следующий свободный день отвезла все это в пустыню.

После пары таких поездок Ана дала Мэрилин небольшую коричневую бутылочку, содержавшую несколько миллилитров маслянистой жидкости — подавителя агрессии, и сказала, что теперь Мэрилин сможет осмотреть могилы, находившиеся в крысином саду.

— Некоторые идиоты пытались перетравить крыс или выкурить их из гнезда. И всех их искусали насмерть, потому что крысы умнее, чем думают люди. Они умеют распознавать яд, и их гнезда прекрасно вентилируются. Но если ты намажешься всего лишь каплей этого раствора, моя дорогая, ты сможешь войти в могилы, не тронутые грабителями, и вынести оттуда все сокровища, какие там найдешь.

Мэрилин пообещала попробовать, но бутылочка так и осталась лежать в отделении для перчаток ее «бранко», среди всякого хлама. Во-первых, она не верила, что жидкость сработает, но точно знала, что после одного-единственного крысиного укуса можно умереть от заражения плотоядными бактериями. А во-вторых, у нее не было желания грабить могилы в поисках всякой дряни. Ее жалованье полицейского было примерно в четыре раза меньше гонорара, получаемого за охрану покойного недоброй памяти албанца, но она бесплатно жила в мотеле «Вперед, на запад!» и часто ужинала у Джо за счет заведения, так что теперь впервые за всю свою жизнь она смогла откладывать кое-что на черный день.

В это время Мэрилин впервые пришло в голову, что она счастлива. У нее была работа, которая ей нравилась, ей нравилось большинство жителей Уголка Джо, а остальных она могла терпеть, и еще ей нравилась пустыня. Когда она не ездила к Ане Далтовской, то проводила время, бродя вокруг могил Города Мертвых, исследуя соляные равнины и овраги, невысокие, размытые холмы, изучая жизнь пустыни, ее крошечные оазисы, растения и животных, встречавшихся только на Первопроходце или завезенных сюда предыдущими обитателями-инопланетянами. Иногда она проводила ночь в пустыне и, лежа в спальном мешке, рассматривала незнакомые созвездия, две стремительно несущиеся по небу луны и сверкающее облако туманности Феникс, растянувшееся у восточного горизонта. Земля находилась примерно в двух тысячах световых лет отсюда, за туманностью; сеть кротовых нор связывала только пятнадцать звезд, но она охватывала весь рукав Стрельца.[82] Как это удивительно и странно — она здесь, так далеко от Земли! На чужой планете, в два раза превосходящей по размеру Землю, где предметы весят вдвое меньше, а день длится немногим более двадцати часов. В пустыне, усеянной могилами давно исчезнувшей загадочной расы…

Однажды днем Мэрилин уехала к северному краю Города Мертвых; сидя на плоском камне на гребне невысокой гряды, она ела свой ланч. Внезапно Джет вскочил, проворно подбежал к обрыву и залаял. Через несколько секунд Мэрилин услышала далекий шум мотора. Она торопливо прикончила остатки банана, подошла к псу и вгляделась в раскинувшуюся впереди высохшую плоскую равнину, за которой виднелись холмы, скрытые завесой пыли и дрожащего нагретого воздуха. Среди дюн и кучек камней неровными рядами тянулись древние могилы; кое-где торчали серебристые облачка кустов лебеды и высокие глыбы кактусовых деревьев, на фоне песка выделялись зеленые оазисы крысиных садов. Ближайший сад находился всего в километре отсюда; Мэрилин видела часовых, голых розовых животных размером с кошку, стоявших среди лоскутных плантаций. А дальше к небу поднималось полупрозрачное облачко пыли, оставленное черным «лендровером». Он приближался, крысиные часовые забарабанили по брюху лапками, и донесшийся до Мэрилин слабый звук заставил Джета залаять. Из-под земли в центре сада возникли солдаты, в два или три раза превосходившие по размеру часовых, покрытые чешуйчатой броней, вооруженные загнутыми наружу когтями и мощными зубами; такие челюсти могли легко откусить человеку кисть. Солдаты побежали навстречу джипу, катившему прямо в сад. Машина проехала по крысам, задавив несколько штук, а остальные в клубах пыли устремились за ней и бежали до границы сада, затем резко остановились и уставились ей вслед; машина направилась по участку обнаженной породы к гряде.

Мэрилин подошла к своему «бранко», взяла из рюкзака пистолет, засунула его за пояс шорт и вернулась к Джету, который ощетинился и заливался лаем. «Лендровер» остановился у подножия невысокого крутого обрыва. Задняя дверь приоткрылась, какой-то плечистый блондин вылез из нее и уставился на Мэрилин; второй человек начал карабкаться вверх. Он был очень смуглым, на голове топорщился ежик темных волос; на нем были черные джинсы и белая рубашка с короткими рукавами. Черные татуировки на руках, черные солнечные очки, в которых отражался солнечный диск. Человек произнес:

— Как дела, Мэрилин? Давненько не виделись.

Это был один из сотрудников охранной фирмы в Порту Изобилия. Фрэнк как его там. Фрэнк Паркер.

— Интересно, зачем это ты так далеко забрался, Фрэнк. Со мной повидаться? А еще интереснее, как ты меня нашел.

Мэрилин была совершенно уверена, что Фрэнк не имеет никакого отношения к албанцам — те предпочитали сами делать всю грязную работу, — но она также была убеждена в том, что встреча с Фрэнком Паркером и его накачанным блондином не сулит ничего хорошего. По спине у нее пополз холодок. С тех пор как она в последний раз испытывала это чувство, прошло немало времени.

— Думаю, тебе не захочется спускаться сюда, так что я лучше поднимусь наверх, — сказал Фрэнк Паркер и начал взбираться по каменистому склону, не обратив внимания на резкий окрик Мэрилин и ее приказ оставаться на месте. Его черные туфли скользили по засохшей грязи, и он упал на одно колено; однако снова поднялся и продолжал подниматься, пока Джет не залаял на него. Он вытер пот со лба и сказал:

— Отчаянная животина, а?

— Он прекрасно разбирается в людях. — Мэрилин велела Джету сидеть и обратилась к Фрэнку: — Еще раз спрашиваю: что тебе нужно? Но сначала скажи мне, что вы здесь делаете. Далековато от Порта Изобилия.

— Я бы выпил глоток воды, — ответил Фрэнк Паркер и сделал пару шагов вперед. Джет вскочил и снова залаял, и незваный гость поднял руки ладонями наружу в знак того, что сдается.

— Уверена, в вашей крутой тачке полно бутылок, — отрезала Мэрилин, пытаясь одновременно следить за Фрэнком и его приятелем, стоявшим у «лендровера». Она чувствовала тяжесть «глока» за поясом, но могучим усилием воли подавила желание продемонстрировать его Фрэнку Паркеру. Если она возьмется за оружие, события примут новый оборот, и возврата уже не будет.

— Я хочу тебе передать привет от еще одного старого друга, — начал Фрэнк Паркер. — От Тома Арчибольда. Он хочет поговорить с тобой.

— Какого черта Тому здесь понадобилось?

Как и Фрэнк Паркер, Том Арчибольд работал все на ту же охранную фирму, на которую трудилась Мэрилин, когда ее клиент превратился в кровавое конфетти. Она изо всех сил постаралась сохранить невозмутимое выражение лица, но Фрэнк, должно быть, заметил ее удивление, потому что губы его растянулись в широкой ухмылке.

— Том просил передать, что у него есть для тебя работенка.

— Можешь поблагодарить его от меня и сказать, что я уже занята.

— Ему просто нужен твой совет насчет одного дельца, вот и все.

— Если ему нужен совет, он может зайти в мой офис завтра, когда я вернусь в город. Он находится прямо посередине нашего делового квартала. Вы его не пропустите. Прямо над дверью табличка: «Городская полиция».

— Понимаешь ли, ты нужна ему на месте, — настаивал Фрэнк.

— Я так не думаю.

— И все же мы хотим, чтобы ты отправилась с нами прямо сейчас. Дело касается твоей подруги Аны Далтовской, — произнес Фрэнк и сделал шаг к Мэрилин.

Джет рявкнул и бросился на него; Фрэнк сунул руку за пояс и вытащил пистолет. Мэрилин крикнула: «Нет!» Прогремел выстрел, Джет рухнул на землю и покатился вниз по склону, а Фрэнк Паркер обернулся к Мэрилин и выпучил глаза, увидев направленный на него «глок» и услышав приказ бросить оружие.

— Быстро! — прикрикнула Мэрилин, но бандит не пошевелился, и она прострелила ему ногу.

Фрэнк шлепнулся на задницу и выронил пистолет, а Мэрилин, шагнув вперед, пинком отбросила оружие прочь. Она заметила внизу какое-то движение — это человек у «лендровера» схватился за автомат; она бросилась на землю, прогремела короткая очередь, с края обрыва покатились камни, вверх взметнулись фонтанчики грязи и пыль. Мэрилин приподнялась, прицелилась; в этот момент человек нырнул в салон, и пуля вонзилась в дверцу как раз позади него. Она выстрелила еще два раза, целясь в колеса, но проклятые шины, должно быть, были пуленепробиваемыми. «Лендровер» с ревом завелся и, хлопая дверью, дал задний ход. Мэрилин сосредоточилась, прицелилась и выстрелила в тонированное ветровое стекло; но джип развернулся и устремился прочь по соляной равнине, оставляя за собой столб пыли.

Фрэнк Паркер обеими руками вцепился в бедро, сквозь его пальцы сочилась кровь, побелевшее лицо исказилось от боли.

— Ты меня подстрелила, чтоб тебя, сучка!

— А ты застрелил мою собаку. Только не думай, что теперь мы квиты.

Мэрилин подобрала его пистолет и велела ему перевернуться на живот, обыскала его, обнаружила в ножнах на щиколотке гравитационный нож. Затем приказала ему лежать тихо, чтобы не схлопотать еще одну пулю, и сползла вниз, к тому месту, где лежало обмякшее тело Джета, покрытое пылью. Она принесла его наверх, к «бранко», и положила на пол рядом с водительским сиденьем. Фрэнк Паркер снова сел, сжимая свою ногу и изрыгая угрозы. Мэрилин велела ему заткнуться и вытащила из гнезда под приборной доской квантовый телефон. Она трижды пыталась дозвониться до города, но лишь наткнулась на еле слышный разговор — два человека, казалось, старались перекричать сильный ветер на незнакомом ей языке. Она попыталась связаться со своими с помощью коротковолновой рации, но услышала лишь шипение. Это было странно; обычно радио вообще молчало в Городе Мертвых, а проблем с телефоном никогда не было. Телефон, маленькое чудо, объединявшее в себе технологии людей и инопланетян, стоил больше джипа Мэрилин; из его электронной пары один электрон находился в телефоне, второй — в узловой станции в Уголке Джо. Телефон должен был немедленно соединить ее со станцией, даже если бы она находилась на другом конце Вселенной.

Она понятия не имела, почему эта проклятая штука дала сбой, но она заехала очень далеко от города, а Ана попала в беду. Мэрилин нашла в отделении для перчаток свои наручники, подошла к Фрэнку, бросила ему их и велела надеть. Пока он возился с замками, она спросила у него, зачем Том хочет с ней поговорить и какое отношение это имеет к Ане Далтовской.

Фрэнк в ответ нецензурно выругался и закрыл глаза, когда Мэрилин прицелилась в него.

— Я могу отстрелить у тебя много чего, прежде чем ты умрешь, — прошипела она. Она была в ярости, потеряла терпение и очень волновалась за Ану. — А может, лучше я скормлю тебя крысам там, внизу. Они наверняка еще злы как черти после того, как вы проехались по их саду.

Фрэнк помолчал минуту, затем выдавил:

— Мы захватили хижину Аны Далтовской.

— Захватили? Что это значит? Вы что, убили ее, гады?

— Нет, нет. Все не так.

— Она жива?

— Мы думаем, что да.

— Так жива или нет?

— Мы думаем, что жива, — повторил Фрэнк. — Она ушла в этот чертов сад и нырнула в какую-то дыру. Мы не смогли добраться до нее.

— Из-за крыс. Никого при этом не сожрали?

— Одного из нас укусили.

— Том хочет, чтобы я уговорила ее выйти наружу.

Наемник мрачно кивнул.

— Говорят, вы с ней друзья. Том решил, что ты сможешь втолковать ей, что к чему.

Мэрилин обдумала его слова.

— А как вы узнали, где меня искать? Сегодня у меня выходной, я езжу по пустыне, никто не знает, где я. Но вы приехали прямо сюда. Вы что, следили за мной?

— У тебя есть квантовый телефон. А у нас — одна штука, которая может выследить его.

— И эта штука также мешает телефону работать?

— Я не знаю. Правда, не знаю, — ответил Паркер. — Мне сказали, где тебя искать, и ты была именно там. Послушай, старуха накопала кое-что очень ценное. Ты можешь войти в долю. Тебе всего лишь нужно будет поговорить с ней, выманить ее из норы. Ну разве это сложно?

— А потом мы уйдем целыми и невредимыми, я и Ана.

— Конечно. Мы даже денег вам дадим. Почему бы и нет? Помоги мне встать, и мы поедем прямо туда…

— Что вам от нее нужно? Эти фигурки?

— Это как-то связано с крысами. Не спрашивай. Я не знаю подробностей сделки, Том сам все обстряпал.

— Понятное дело. Сможешь дойти до моей машины?

— Какого черта, ты мне ногу прострелила. Тебе придется дать мне руку.

— Ответ неверный, — сказала Мэрилин.

Фрэнк дернулся и начал было поднимать скованные руки, но она действовала быстрее и проворно стукнула его по виску рукояткой пистолета. Он рухнул на землю.

Когда она свалила его в багажник и принялась связывать ему ноги нейлоновым шнуром, он начал приходить в себя и слабо попытался сопротивляться.

— Тебе конец, — прошипел он. — Точно конец.

Мэрилин не обратила на него внимания, вернулась в кабину, взяла телефон — сигнала по-прежнему не было. Тогда она положила его в пластиковую коробку, в которой носила свой ланч, и навалила сверху кучку камней. Она не верила в то, что Паркер выследил ее с помощью таинственного устройства, но решила, что лучше перестраховаться.

Мэрилин некоторое время ехала на запад по плоской, засыпанной мелкими камешками равнине, затем повернула на север, к гряде невысоких холмов. Она остановила машину у рощи кактусовых деревьев и, угрожая своему пленнику пистолетом, заставила его вылезти из багажника и спуститься в одну из могил, которые тянулись вдоль гребня холма, словно ряд гнилых зубов. Она велела ему сидеть тихо; затем взяла из машины лопату, выкопала могилу, выложила ее плоскими камнями и положила на дно тело Джета, завернутое в кусок полиэтилена.

Она нашла его полгода назад — он был прикован цепью к ржавым останкам машины позади станции техобслуживания на прибрежном шоссе. Он умирал от голода, тело его под грязной, свалявшейся шерстью было покрыто болячками. Когда владелец станции попытался помешать ей забрать собаку, она пинком сбила его с ног, оттащила на задний двор и прицепила к той самой искореженной машине. Она две недели провела в придорожном мотеле, выхаживая Джета. С тех пор он стал ей другом, верным, надежным, отчаянно храбрым, когда возникала необходимость сражаться с гигантскими кошками, гидрами и крысами-солдатами. Он погиб, защищая ее, и она знала, что никогда этого не забудет.

Хотя за время службы в армии Мэрилин приходилось несколько десятков раз присутствовать на похоронах, она могла вспомнить лишь пару слов заупокойной службы, так что вместо нее прочла «Отче наш».

— Я вернусь и поставлю тебе хорошее надгробие, — пообещала она Джету, завалила могилу камнями, сделала из них небольшую насыпь и отправилась проведать своего пленника.

Фрэнк Паркер забился в угол склепа, в ужасе глядя на призраков, выплывавших из теней; это были неуклюжие полупрозрачные фигуры размером с обезьяну, которые издавали негромкие щелчки и свист и делали резкие движения, подобно заводным игрушкам со сломанной пружиной. Они водились примерно в одной из ста могил. Возможно, они представляли собой изображения умерших или их домашних божеств, а может быть, совершали некую бесконечную погребальную церемонию, или праздновали что-то, или служили напоминанием о похороненных здесь; этого никто не знал. Никто также не знал, откуда они брались; их нельзя было уничтожить, очистив могилу от остатков «электрической сети», выскребая ее начисто, даже разрушив ее. Ана Далтовская считала, что они представляли собой искажения в квантовой пене, которая является как бы фундаментом пространства-времени. Для Мэрилин это звучало так же, как утверждение, что призраков сотворил какой-то древний маг из крови дракона и гномьих зубов.

Мэрилин привыкла к призракам; они напоминали ей стариков на автобусных остановках в Лондоне, до войны — те потирали замерзшие руки, ворчали что-то о погоде и ценах на кошачье мясо. Если вокруг никого не было, старики разговаривали сами с собой. Но Фрэнк Паркер определенно испугался призраков, он не сводил с них глаз, глядя, как они плывут в полутьме, словно трупы, подхваченные подводным течением, и вздрогнул, когда на него упала тень Мэрилин.

— Я сейчас перевяжу тебе рану, — сказала она. — Не хочу, чтобы ты из-за меня умер. По крайней мере сейчас.

Она отрезала штанину и присыпала антисептиком рану — аккуратное сквозное отверстие во внешней части бедра — затем наложила ватную подушечку и забинтовала. Потом они немного поговорили. Мэрилин узнала, что Том Арчибольд работает на некоего банкира, который перекупил карточные долги одного математика из университета Порта Изобилия. Когда математик задержал выплату, Тому пришлось с ним побеседовать, и он узнал, что этот человек переписывался с Аной Далтовской по поводу необычных логических систем и помогал ей написать программу для перевода.

— А сейчас я скажу одну вещь, в которую тебе будет нелегко поверить, — заключил Фрэнк Паркер. — Но это правда, клянусь.

— Лучше давай колись, — рявкнула Мэрилин, — а то я оставлю тебя здесь без воды.

— Том считает, что старуха обнаружила останки космического корабля, — сказал он. — И пытается наладить контакт с его искусственным разумом, который остался цел.

Два часа спустя Мэрилин Картер лежала на гребне длинного холма в колючем кустарнике, окружавшем руины Строителей, и смотрела на долину и гигантский крысиный сад. Хижина Аны Далтовской, хлипкое сооружение из рубероида, находилась ниже и левее примерно на двести метров. У хижины были припаркованы три джипа. Рядом с одним стоял могучий бритоголовый мужик, а накачанный блондин, которого Мэрилин уже видела, разглядывал крысиный сад в бинокль; на плече у него болталось охотничье ружье. Теперь, увидев их вместе, Мэрилин вспомнила, что с этой парочкой она уже встречалась. Две недели назад, в городе, в закусочной. Тогда она не обратила на них внимания, решив, что они здесь проездом, но теперь поняла, что они приезжали разведать обстановку.

Блондин вскинул на плечо винтовку и прицелился. Мэрилин проследила за его взглядом и увидела крысу-часового, стоявшую на задних лапках у входа в нору. Затем крыса исчезла в фонтане пыли, и до Мэрилин донесся гул выстрела.

Ну что ж, она выяснила, что ее противники глупы. Оставалось надеяться на то, что они еще и туги на ухо.

Огромное солнце клонилось к закату; до наступления темноты оставался примерно час. Ана рассказывала Мэрилин, что из-за близости к холодному красному карлику Первопроходец должен быть всегда обращен к нему одной и той же стороной, как Луна к Земле. Восходы и закаты на Первопроходце существовали благодаря поразительному творению инженерной мысли, не оставившему после себя никаких следов. Ана говорила, что некая забытая цивилизация раскрутила планету, словно детский волчок, и она начала вращаться с периодом в десять часов, но за тысячелетия замедлила движение почти в два раза.

Старая женщина любила поговорить о неизвестных расах — о Строителях, Королях-Рыболовах, Повелителях Призраков и прочих — тех, кто когда-то населял планеты, их спутники и астероиды, вращавшиеся вокруг пятнадцати звезд, связанных системой кротовых нор. Она рассуждала о том, зачем они могли прилететь сюда и что они здесь делали, вымерли ли они, или погибли в войне, или отправились на другие планеты. Или в другие вселенные. Ана рассказала Мэрилин, что, по мнению некоторых, Пастухи коллекционировали расы, как люди коллекционируют домашних животных, и избавлялись от них, когда они надоедали. Другие предполагали, что предыдущие обитатели планеты были ассимилированы Пастухами, стали частью коллективного сознания. Все возможно. Никто никогда не бывал на борту необычных кораблей Пастухов; никто не знал, как они выглядят, потому что они посещали Землю в виде искусственных фигур, отдаленно напоминавших людей. Никто также не имел ни малейшего представления о внешности исчезнувших жителей планет, связанных сетью нор. Ни одна из рас, даже Повелители Призраков, которые построили Город Мертвых и множество других некрополей, не оставила после себя никаких останков, скульптур или картин. Ученые вели бесконечные споры о рельефах, вырезанных в так называемых Склепах Королей-Рыболовов, но никто не знал точно, что же изображают эти рельефы, реальны ли узоры и картины, видимые человеческим глазом, или это всего лишь оптические иллюзии. Все, что мы знаем, любила повторять Ана, это то, что мы не знаем ничего. До нас здесь жили по меньшей мере восемь чуждых рас, и все они вымерли, исчезли бесследно или покинули планету, оставив лишь пустые руины, странные обломки и несколько загадочных памятников. Но если мы найдем ответ на эти вопросы, мы, возможно, сумеем понять, зачем Пастухи дали нам ключ к системе кротовых нор; а может быть, мы также сможем взять свою судьбу в свои руки.

Голова у Аны была забита странными идеями, но она была женщиной бывалой и вполне могла позаботиться о себе. Мэрилин легко поверила рассказу Фрэнка о том, что женщина якобы ушла в крысиный сад и спустилась в гнездо, чтобы спастись от Тома Арчибольда и его головорезов. А теперь они сторожили здесь, ожидая, пока она выйдет и сдастся. Они не могли последовать за Аной из-за крыс, и, насколько было известно Мэрилин, дыра на верхушке насыпи была единственным выходом из норы. Ана оказалась в ловушке, и Мэрилин собиралась спасти ее, пока дело не приняло дурной оборот. Во-первых, это была ее работа. А еще она хотела отомстить за несчастного Джета.

Мэрилин ползла назад, пока не оказалась в тени; ей не хотелось, чтобы солнце падало на нее, когда она поднимется на ноги. Руины Строителей, тянувшиеся вдоль вершины холма, походили на беспорядочные цепочки гигантских кубических комнат; тонкие стенки и крыши были сделаны из композита на основе какого-то полимера и каменной крошки. Строители оставили сотни тысяч подобных сооружений на каждой планете и астероиде в сети кротовых нор. Мэрилин продралась сквозь колючки, которыми заросли руины, и спустилась по другой стороне хребта к своему джипу — машина осталась на каменной площадке в трех километрах к югу от долины. Она снова проверила радио — по-прежнему одно шипение — взяла запасную канистру с бензином, нашла в коробке с инструментами ветошь и направилась на восток.

Она обмотала тряпками несколько кустов, облила все это бензином и подожгла. Бензин загорелся мгновенно; затрещал сухой кустарник, вверх взметнулось гудящее пламя, и Мэрилин обожгло раскаленным воздухом. Мэрилин спустилась по тропинке, ведущей к хижине Аны, а у нее за спиной к темнеющему небу поднимались гигантские столбы белого дыма. В воздухе сильно запахло паленым, вокруг летали обгоревшие листья и хлопья пепла. Среди джипов началась возня, кто-то выкрикнул угрозу, вспыхнул карманный фонарь. Заметив направлявшихся к ней трех мужчин, Мэрилин подняла руки. Двое зашли слева и справа, а третий, Том Арчибольд, произнес:

— Я все думал, когда же ты объявишься.

— Здорово, Том.

— Ты устроила пожар, чтобы нас отвлечь, а теперь вот появилась. Зачем это?

— Это не пожар, Том. Это сигнал. Примерно через два часа приедут люди из Уголка Джо, чтобы посмотреть, что здесь происходит.

Том ухмыльнулся.

— Думаешь, мы испугаемся кучки деревенских олухов? Я разочарован, Мэрилин. Раньше ты была более сообразительной.

— Фрэнк Паркер сказал, что тебе нужна моя помощь. Я пришла. Но запомни: я пришла по своей воле. И еще запомни, что у тебя есть два часа. А может, и меньше.

— Где Фрэнк?

— Я его ранила — легко — после того, как он убил мою собаку. Жить будет. Когда все это кончится, я скажу тебе, где его искать.

— Заложник из него не получится, Мэрилин. Он лажанулся, и мне все равно, будет он жить или не будет, а уж тем более я не собираюсь обменивать его на старуху.

— А если я помогу тебе заполучить то, за чем ты сюда приехал?

Том Арчибольд несколько минут разглядывал ее. Это был худощавый мужчина, одетый в коричневый свитер с высоким горлом и голубые джинсы. Черные волосы, зачесанные назад, открывали настороженное лицо с правильными чертами; в левом ухе Мэрилин заметила гарнитуру беспроводной связи. Наконец, он сказал:

— А что ты хочешь в обмен на это?

— Хочу, чтобы вы отпустили меня и Ану живыми.

— А почему нет? Я даже могу подкинуть вам немного деньжат, когда проверну сделку.

Он сказал это так быстро и небрежно, что Мэрилин сразу поняла: он собирается убить ее, как только она перестанет быть ему нужна. Она догадывалась об этом и раньше, но теперь, оказавшись в его власти, она похолодела от страха.

— Ана еще в гнезде? — спросила она.

— Да. Она убежала в этот сад — в дыру, что на верхушке насыпи, — ответил Том, указывая в сторону пыльной долины. — Мы не смогли догнать ее из-за этих поганых крыс. Мы стреляли в тех, кто высовывал нос, но их тут чертова уйма, и нам пришлось отступить.

— И ты хочешь, чтобы я уговорила ее вернуться.

— Если она еще жива. Мы ее немного задели.

— Вы ранили ее?

— Мы стреляли в нее, когда она бежала. Пытались ее остановить. Должно быть, пуля прошла слишком близко.

— Куда она попала?

— Вроде в правую ногу. Вряд ли это серьезно. Она упала, но смогла доползти до норы.

— Вы хотели схватить ее, но она сбежала, вы ее ранили… Все пошло не так, верно?

— У нас есть ты.

— Только потому, что я сама решила прийти сюда. Не забывай об этом. А к тому же мне стало любопытно. Зачем я тебе вообще понадобилась?

Том улыбнулся.

— Одно из двух: или ты блефуешь, притворяешься, что ничего не знаешь, чтобы вырвать у меня какую-нибудь информацию, или вы со старухой не такие уж друзья. Давай-ка сядем и поговорим.

После того как блондин быстро и тщательно обыскал Мэрилин, они с Томом уселись на пластиковые стулья, и он принялся расспрашивать ее о работе Аны. Мэрилин старалась отвечать как можно подробнее, но скоро выяснилось, что Том знает об изучении крыс больше, чем она. Ему было известно, что Ана и математик из Порта Изобилия разрабатывали компьютерные модели поведения общественных крыс и что они создали некую программу — искусственный разум. Он знал также, что поведением крыс в основном управляли феромоны, но, видимо, не догадывался, что Ана синтезировала их аналоги.

Когда он смолк, Мэрилин произнесла:

— Я могу тебе помочь, но сначала мне нужно поговорить с твоим клиентом.

— Почему ты решила, что у меня есть клиент?

— Ты бы не стал ввязываться во все это только из-за сказочек о разбившемся космическом корабле. Это не в твоем стиле, а к тому же я сомневаюсь, что у тебя нашлись бы деньги на такую операцию. В конце концов, ты узнал об Ане, когда вытрясал долг из этого математика. Значит, ты работаешь на кого-то. Ведь такая у нас профессия, Том. Мы рискуем жизнью ради других людей. Думаю, он сидит в одном из этих джипов, — сказала Мэрилин. — Парень, охранявший их, не тронулся с места, когда я появилась, а у тебя в ухе мобильник. Эта гарнитура работает лишь на небольших расстояниях, поэтому я считаю, что он слышит наш разговор и подсказывает тебе, какие вопросы задавать. Ну что, я права?

Том ответил не сразу. Мэрилин решила, что он слушает своего клиента; интересно, подумалось ей, не слишком ли она нажала на него, может быть, он решил изменить свой план? Наконец, он произнес:

— Как ты собираешься это сделать?

— Мне известно, каким образом Ане удавалось входить в гнездо и оставаться целой и невредимой.

Очередная пауза.

— Хорошо, — сказал Том. — После того как ты войдешь туда и приведешь ее, я дам тебе поговорить с моим клиентом. Договорились?

— Договорились.

— Тебя ждет сюрприз, — хмыкнул он. — А сейчас лучше скажи мне, как ты собираешься доставать из гнезда свою Ану.

— Мне нужно кое-что взять в ее хижине.

В душной каморке сильно пахло потом и чадящей масляной лампой, которая была единственным источником света. На походной кровати Аны лежала какая-то женщина. Жюли Белл, еще одна бывшая коллега Мэрилин. Она была без сознания. Джинсы ее были обрезаны до колен, сквозь повязки на икрах выступила кровь, и ноги выше и ниже бинтов покраснели, раздулись и лоснились от испарины.

— Ее нужно немедленно везти в больницу, — воскликнула Мэрилин. — Иначе она умрет от заражения крови.

— Чем скорее мы закончим с нашим делом, тем скорее мы отсюда уедем. Что это?

Мэрилин открыла небольшой холодильник для химикалий и вытащила подставку с коричневыми бутылочками. Она объяснила, что в бутылках содержатся синтезированные Аной феромоны. Затем взяла самую большую бутылку — единственную, у которой была завинчивающаяся крышка, — и сказала, что капля этого вещества позволит ей беспрепятственно войти в крысиное гнездо.

— Никуда ты не пойдешь, — рявкнул Том. — Если эта дрянь действительно работает, мы сделаем все сами.

— Мужчины не могут им воспользоваться. Только женщины. Это как-то связано с гормонами.

— Лжешь, — фыркнул Том, но Мэрилин заметила в его глазах сомнение. Он, казалось, пытался сообразить, обманывает ли она его или говорит правду.

— Пожалуйста, попробуйте сами, — она протянула ему флакон.

Том приказал блондину отправиться к крысам. Тот выглядел не очень-то весело, спускаясь по тропинке к границе крысиного сада, освещенной фарами «лендроверов». Солнце зашло, на темнеющем небе зажигались звезды; на востоке их застилал дым от зажженного Мэрилин костра. Когда блондин дошел до конца тропинки, из нор, разбросанных среди рощи, выскочили крысы-часовые. Человек обернулся к своему боссу и сказал, что идея войти в сад ему совсем не нравится.

— Давай, топай дальше, — приказал Том.

Мэрилин, стоявшая рядом с ним, ощутила тошноту. Она знала, что сейчас произойдет, но была твердо уверена, что это необходимо.

Блондин взвел курок и осторожно сделал шаг вперед, словно шел по тонкому льду. Часовые начали хлопать себя лапками, а затем у него под ногами буквально разверзлась земля: из песка возникли крысы-солдаты, щелкая длинными челюстями, усаженными острыми зубами. Блондин попытался бежать, но одна крыса, прыгнув вперед, схватила его за ногу. Он растянулся на земле, и на него набросились еще два солдата. Он принялся пинать их ногами, попытался оторвать их от себя, затем пронзительно закричал: одна из крыс откусила ему кисть. Из рощи бежали новые часовые; Том, выхватив пистолет, прицелился несчастному в голову и выстрелил, затем принялся стрелять в животных, терзавших тело. Медленно оседала поднявшаяся пыль.

Единственный оставшийся в живых охранник, тот, который охранял джипы, воскликнул: «Господи Иисусе!» Том развернулся к Мэрилин и ударом кулака сбил ее с ног. Она села и посмотрела на него, не пытаясь встать; по лицу у нее текла струйка крови — его массивный перстень оцарапал ей щеку.

— Иди, — велел Том.

— Сначала мне нужно намазаться феромоном, — сказала Мэрилин.

— Пошла, — крикнул он. — Посмотрим, быстро ли ты бегаешь.

Прежде чем подойти к хижине и сдаться, Мэрилин нанесла вещество, подаренное ей Аной, на руки и лицо; в бутылке, которую она дала Тому, содержался не феромон, гарантирующий безопасность для женщин, а всего лишь растворитель. Он обеспечивал такую же защиту от крыс, как лист бумаги — от пули. Сейчас, когда крысы пришли в ярость, Мэрилин отнюдь не была уверена, что даже феромон позволит ей войти в сад. И все же стая крыс казалась ей более безобидной, чем двое мужчин, чьи силуэты вырисовывались в свете автомобильных фар там, наверху.

Огни освещали довольно большой участок сада, словно театральную сцену; этот резкий свет казался нереальным по сравнению с остальной долиной, лежавшей во тьме. Над Мэрилин возвышались агавы с остроконечными волнистыми листьями, желтыми, словно бананы. Вдали виднелась сеть ирригационных каналов. Изрытый участок земли, поглотивший блондина-охранника, лежал прямо перед Мэрилин. Она обогнула его, чувствуя, как по коже у нее ползут мурашки. Ей вспомнилось ощущение, испытанное, когда она перебегала из одного укрытия в другое среди руин на окраине Парижа, пытаясь засечь снайпера, застрелившего троих ее бойцов. Крыса-часовой наблюдала за ней со своего поста на плоском камне; ее розовая кожа блестела, над небольшой мордочкой посверкивал ряд маленьких черных глазок. Мэрилин обошла крысу, держась как можно дальше от нее, и направилась к насыпи, затем заметила других — они стояли под агавами.

Насыпь достигала десяти метров в высоту и походила на кратер небольшого вулкана или логово гигантских муравьев из фильма ужасов; поверхность ее была гладкой, на ней виднелась лишь цепочка человеческих следов. Мэрилин осторожно взобралась на насыпь, буквально чувствуя на себе взгляды рассеянных по саду крыс и двух человек, наблюдавших за ней с террасы. На вершине горы зияла дыра диаметром в два метра, окруженная плоским ободком. Подойдя к дыре, Мэрилин заметила колья, вбитые в твердую корку, и веревочную лестницу, исчезавшую в темноте. Ее обдало горячим воздухом, идущим изнутри. Воняло аммиаком, мускусом, еще какой-то гадостью. Она окликнула Ану, но ответа не получила; затем она крикнула Тому Арчибольду, что спускается вниз.

Он крикнул ей в ответ, что у нее есть тридцать минут. Очевидно, он был чертовски зол и находился на грани паники. Гибель охранника определенно напугала его, и Мэрилин надеялась, что он не забывает о возможном скором появлении отряда из Уголка Джо.

— Я пробуду там столько, сколько понадобится, — ответила она и, зажав в зубах фонарик, как пират — саблю, начала спускаться по веревочной лестнице в душную, зловонную тьму.

Шахта казалась бесконечной; луч света от фонаря выхватывал из темноты участки стены, покрытой странными вертикальными желобками. Осмотревшись, Мэрилин заметила какой-то объект, выступавший из стены в нескольких метрах под ней; это была деревянная платформа размером с кровать, подвешенная на веревках. На ней, прислонившись спиной к стене, сидела Ана Далтовская; в поднятой руке она держала пистолет и целилась прямо в Мэрилин. Лицо ее в свете фонаря казалось мертвенно-бледным.

— Скажи мне, что ты арестовала этих идиотов.

— Еще нет, — ответила Мэрилин и рассказала, как взяла одного из бандитов в плен, как искусали женщину и как третьего сожрали крысы после того, как она обманом заставила его войти в сад. — Осталось только двое. Или трое, если их клиент сидит в одном из джипов. Мне удалось убедить их, что твой феромон эффективен только для женщин. Можно спуститься? Я себя не очень уверенно чувствую на этой веревке.

Ана предупредила ее, что нужно быть осторожнее, потому что платформа предназначена только для одного человека. Добравшись до нее, Мэрилин заметила, что Ана отрезала себе одну штанину; бедро было перебинтовано. Вниз от колена по морщинистой коже извивались бурые ручейки засохшей крови. Старуха не разрешила Мэрилин осмотреть рану, сказала, что задета только мякоть, ничего серьезного, и отказалась от обезболивающих, принесенных Мэрилин.

— У меня есть аптечка. Я уже вколола себе шприц морфия, больше не хочу, потому что у меня должна быть ясная голова. Я спустилась сюда на адреналине, а теперь вряд ли смогу выбраться.

— Другого выхода нет?

— Только если ты умеешь хорошо копать голыми руками.

Ана сидела на досках, вытянув раненую ногу. Лицо ее, искаженное от боли, покрывали капельки пота. Рядом с ней стоял ноутбук — не то старье, на котором она стучала в хижине, а новейший квантовый компьютер, последнее слово техники, в котором использовалась та же технология, что и в телефоне Мэрилин. Он был невероятно быстрым и обладал гигантской памятью — в одну секунду он мог переварить содержимое Британской Библиотеки. На клиньях, вбитых в стену, стояли банки с консервами, бутылки с водой и походная печка: настоящий маленький лагерь или тайное убежище.

— Мне кажется, лучше тебе рассказать, почему Том Арчибольд и его клиент так интересуются тобой, — произнесла Мэрилин.

Она собиралась выбраться наружу и поговорить с Томом и его нанимателем, потянуть время до прибытия подмоги, притворяясь, что хочет заключить сделку. Хотя она отнюдь не была уверена в том, что хоть один человек заметил дым до наступления темноты, или что его появление связали с ее исчезновением. Может быть, никому и в голову не приходит, что она в беде…

— Они что, не сказали тебе? — удивилась Ана.

— Они сказали мне, что ты обнаружила какой-то космический корабль.

— И ты им, разумеется, не поверила. А зря, потому что это правда. Не смотри на меня такими удивленными глазами. У нас ведь есть корабли, так? Вот и у инопланетян они тоже были. У тех, кто жил на этой планете до нас. И один из них разбился здесь; это случилось очень, очень давно. Он был не слишком велик, размером не больше автомобиля, и от него остались лишь куски корпуса, не представляющие никакой ценности. Я отправила один из них на анализ. Кто-то уже нашел нечто подобное на какой-то одинокой скале, вращающейся вокруг другой звезды, и запатентовал материал.

— Значит, не представляет ценности. Это хорошо. Может быть, нам удастся убедить плохих парней в том, что у тебя нет ничего такого, что стоило бы похищать.

Ана покачала головой.

— Зря я доверилась Жуй Лину.

— Это твой друг-математик?

— Мне нужна была помощь в создании логического интерфейса и программы для искусственного интеллекта, но я слишком многое открыла ему. Видишь очки, там, на полке? Надень их и взгляни вниз. Они не любят обычного света, это нарушает их ритм жизни. Но их хорошо видно в инфракрасных лучах.

Мэрилин нацепила очки и, ухватившись за веревочную лестницу, наклонилась над краем платформы. Заскрипели доски. Прямо под ней мелькали смутные белые тени. Крысы. Сотни крыс. Нет, тысячи. Они группами ползали по полу и нижней части стены; группы образовывались и распадались, затем снова собирались в одно облако, как стаи перелетных птиц…

Ана за спиной Мэрилин произнесла:

— Была война. Тысячу, десять тысяч лет назад… Мой друг видит время иначе, чем мы — мы считаем дни, времена года, представляем время линейно. А он — по другому, поэтому мне неясно, как давно это случилось. Но война была, и во время этой войны корабль потерпел крушение в пустыне.

— На нем летели крысы? Так они оттуда взялись?

— Нет. Если на корабле и были живые существа, все они погибли. Помнишь, мы говорили с тобой о том, куда могли подеваться прежние обитатели этой захудалой планетки?

— Вымерли. Или улетели в другое место.

— А этот вид изменился. Они подверглись очень сильной и очень быстрой трансформации. По крайней мере, некоторые из них. И между теми, кто изменился, и теми, кто остался прежними, разразилась война… Корабль пал жертвой этой войны. Он получил сильные повреждения и разбился. Выжил только его интеллект. Он представлял собой нечто вроде компьютера, а с другой стороны, походил на колонию бактерий. Или культуру вируса. Я пыталась понять его, но это оказалось нелегким делом. Какое-то время после катастрофы он был в сознании. Он был сильно поврежден и умирал, но перед смертью создал свою копию и нашел базу, на которой могла разместиться эта копия — колонию общественных крыс. Крысы получили логическое ядро и архивы файлов, сохранившихся после катастрофы, и в течение многих лет эти файлы постепенно распаковывались, а ядро росло вместе с ростом колонии. Колония должна быть очень большой, потому что программе необходимо множество индивидуумов, которые играют роль «хозяев» для корабельного «мозга». Танец, который ты там видишь — это сам мозг за работой.

— Да их там, наверное, сотни, — сказала Мэрилин.

Странное зрелище завораживало, словно вид косяка рыб, бесконечно снующих туда-сюда вокруг рифа.

— Тысячи, — поправила ее Ана. — Отсюда видна лишь часть. Каждая группа выполняет несколько вспомогательных действий. Крысы бесконечно движутся кругами, обмениваясь информацией, другие группы сливаются или проносятся мимо друг друга — это тоже обмен информацией. В целом этому процессу присущ массовый параллелизм, и его описывают компактные математические выражения, из фрактальной теории, но передача информации происходит очень медленно. И все же я многое узнала.

Мэрилин отодвинулась от края и сняла очки.

— Ана, ты хочешь сказать, что можешь с ним общаться?

— Сначала он попытался говорить со мной. Он создал эти фигурки, но этот способ оказался неудачным. Предполагается, что они несут какую-то информацию, но в нас они лишь пробуждают некие эмоции, влияют на наши настроения. Это заставило меня вплотную заняться поиском надежного метода общения, и наконец с помощью Жуй Лина мне это удалось.

Ана объяснила, что компьютер, лежавший у нее на коленях, связан с экраном, расположенным в недрах гнезда. Когда она печатала на компьютере вопрос, он преобразовывался в серию световых сигналов; некоторые группы крыс понимали эти сигналы, а другие группы образовывали внизу картины. Программа, написанная Жуй Лином, переводила послания искусственного интеллекта на английский язык.

— Обмен самыми элементарными репликами занимает много времени, но времени у меня полно. Мне следовало показать тебе это раньше. Тогда все было бы проще.

— Ты мне не доверяла. Это нормально. Я понимаю.

— Я думала, ты мне не поверишь. Но сейчас ты просто обязана поверить.

В свете карманного фонарика Ана выглядела столетней старухой.

— Так, дай-ка мне свой пистолет, — попросила Мэрилин. — Может быть, это поможет мне в разговоре с Томом Арчибольдом и его головорезом. Если понадобится, я их убью.

— И его клиента тоже?

— Если понадобится — да.

— Возможно, это окажется нелегким делом, — заметила Ана.

— Значит, тебе известно, кто он?

— Я догадываюсь… — Ана взяла Мэрилин за руку. Пожатие ее горячих пальцев было слабым, но смотрела она твердо. — Я также знаю, как избавиться от этих людей и их клиента. Все, что мне нужно, здесь есть. Я бы сама этим воспользовалась, если бы не рана.

— Покажи мне, что это.

Когда Мэрилин выкарабкалась из норы, ее встретил резкий свет фар, запах дыма и летевший с востока дождь пепла. Она подняла квантовый компьютер и громко сказала:

— Вот то, что вам нужно.

— Иди сюда, — крикнул ей в ответ Том Арчибольд. — И смотри, без фокусов.

— Я свое обещание выполнила. Жду того же от твоего клиента. Я хочу, чтобы он сам пообещал мне, что возьмет ноутбук и отпустит нас с Аной живыми. А потом вы вернетесь обратно в Порт Изобилия и больше сюда не сунетесь. Иначе я буду сидеть здесь и ждать, пока мои друзья придут посмотреть, кто зажег костер. Они уже близко, я уверена.

Последовала долгая пауза. Наконец Том ответил:

— Мой клиент говорит, что ему нужно взглянуть на предмет, прежде чем решить, что делать дальше.

— Отлично. Пусть убедится, что все в полном порядке.

Мэрилин сползла вниз с насыпи и прошла через сад. Вокруг нее стояли часовые; от производимого ими низкого гула у нее зашевелились волосы на затылке; по сторонам от тропы в земле возникали расщелины, и из них изливались живые, шевелящиеся волны. Ей пришло в голову, что феромон Аны может и не подействовать, когда вся колония взбаламучена, но она взяла себя в руки. Она остановилась в десятке метров от границы сада, и Том, стоявший над ней, на каменной террасе, приказал ей подниматься, на что она ответила:

— Шутишь, что ли? Я могу поговорить с твоим клиентом и отсюда.

— Гораздо проще для всех будет, если ты поднимешься, — возразил Том. — Если бы я хотел пристрелить тебя, Мэрилин, то давно уже сделал бы это.

— Чушь собачья, — фыркнула Мэрилин. — Ты не убиваешь меня потому, что без меня не сможешь достать отсюда компьютер — тебя просто сожрут заживо.

Ей пришлось подождать некоторое время; Том исчез, вероятно, чтобы лично переговорить с клиентом. Оставшийся в живых охранник стоял на краю обрыва, бесстрастно наблюдая за ней; она уставилась на него, пытаясь не трястись от страха, слыша за спиной звуки шагов подкрадывающихся крыс. Затем к охраннику приблизились две фигуры. Одна принадлежала Тому Арчибольду; вторым был высокий манекен, передвигавшийся небольшими шажками, на негнущихся ногах.

Клиентом Тома оказался Пастух.

Мэрилин еще на Земле видела их по телевизору, но сама до сих пор не сталкивалась ни с одним из них. Он был двухметрового роста, одет в какой-то неопределенного вида черный костюм; бледное лицо со схематично набросанными чертами могло принадлежать мужчине. Это был оживленный магазинный манекен, оболочка, сотканная из одной-единственной молекулы сложного полимера с добавками металлов. Его хозяин-Пастух управлял им с помощью квантовой технологии; сам он мог находиться где угодно — на орбите Первопроходца, Земли или любой звезды на другом конце Вселенной.

Низким баритоном он задал Мэрилин несколько вопросов относительно копии корабельного разума, хранившейся в колонии общественных крыс, затем она продемонстрировала ему кое-какие фотографии.

— Значит, корабельный интеллект содержится в этом устройстве, — наконец, сказал Пастух.

— Ана сделала копию ядра, из которого он развился, и нашла способ поместить его в компьютер, — объяснила Мэрилин. Поднятые руки, в которых она держала ноутбук, заныли.

— Одна копия хранится в этом компьютере, вторая — в колонии общественных крыс. Существуют еще копии?

— Если и существуют, я об этом ничего не знаю, — произнесла Мэрилин, молясь, чтобы ни Пастух, ни Том Арчибольд не догадались, что она лжет.

— Ты отдашь его нам в обмен на свою жизнь.

— Мою и Аны. У вас мало времени, — сказала Мэрилин. — Люди заметили костер и будут здесь с минуты на минуту. Они поднимут тревогу, потому что я не звоню.

— А откуда мне знать, что ты не устроишь за мной погоню? — спросил Том.

— Даю тебе слово, — ответила Мэрилин.

— Оставь двух женщин в живых, — приказал своему наемнику манекен. — Мне нужна только копия корабельного интеллекта, а тебе — твои деньги.

Том этому явно не обрадовался, но велел Мэрилин подниматься по тропинке.

— Скажи своему человеку, пусть уберет пушку, — крикнула она.

Том рявкнул несколько слов, и охранник отступил назад. Мэрилин нажала клавишу «пробел», закрыла ноутбук и начала подниматься, медленно, осторожно, стараясь не обращать внимания на шорохи за спиной. И стараясь не сбиться со счета.

Когда она дошла до конца тропинки, Том шагнул вперед и выдернул у нее ноутбук, а охранник схватил ее за руки.

— Существует еще кое-что, кроме этой штуки в компьютере, — произнесла Мэрилин. — Я могу рассказать вам то, что узнала от старухи. Все, что она рассказала мне во время наших долгих бесед.

— Корабельный мозг — это все, что мне нужно, — ответил манекен.

— Они отправились еще кое-куда, — говорила Мэрилин, продолжая мысленно считать. — Вы поэтому ими так интересуетесь? Или вы боитесь, что мы узнаем нечто такое, чего, по вашему мнению, нам знать нельзя?

Манекен повернулся к ней всем телом, чтобы взглянуть ей в лицо.

— Ты слишком много говоришь, — произнес он.

Она поняла, что задела его за живое, и это придало ей смелости. К тому же отсчет был почти закончен.

— Мне просто интересно, зачем вы нарушили договор с ООН. Эта планета и другие — они даны нам, чтобы начать все с чистого листа. Вы обещали оставить нас в покое.

— Через десять лет или через тысячу — оно все равно настигнет вас, как настигло тех, других, — ответил манекен.

— Мы изменимся, — возразила Мэрилин. — Мы станем иными.

— Из того, что мы видели до сих пор, мы можем заключить лишь, что вы в конце концов уничтожите самих себя. Как и все остальные. Как и следующие, те, кто придет, когда о вас давно позабудут. Это неизбежно, но спешить с этим нельзя.

Мэрилин закончила свой мысленный отсчет.

— Значит, вы поэтому пришли сюда? Вы боитесь, что мы узнаем нечто запретное?

Манекен неловко повернулся и посмотрел на компьютер, который держал в руках Том.

— Почему этот предмет издает такой шум?

— Я ничего не слышу, — удивился Том.

— Частота звука — двадцать четыре и две десятых мегагерц, — объяснил манекен. — Ваш организм не воспринимает этих колебаний, но я их слышу.

Том шагнул к Мэрилин, спрашивая ее, что она сделала, но в этот момент снизу, из сада, послышался шум тысяч шагов. Земля, освещенная фарами, земля, скрытая в тени, вокруг агав с замершими неподвижно листьями-мечами, — пришла в движение.

Когда-то Ана рассказывала Мэрилин о том, что в гнезде живет более ста тысяч крыс и их общая биомасса составляет от двух с половиной до трех сотен тонн. И сейчас большая часть обитателей неслась, словно гигантская, неотвратимая живая волна, к террасе, на которой стояла хижина: крысы карабкались друг на друга, образуя барьер высотой в шесть-семь штук. Розоватая волна захлестнула сад, пронеслась среди агав, врезалась в склон и начала подниматься. Послышалось громкое шипение — словно готов был взорваться чудовищный паровой котел. В воздухе разнесся смрад.

Том Арчибольд поднял пистолет и прицелился в Мэрилин, но манекен загородил ее и гудящим баритоном велел оставить женщину в живых. Затем выхватил у Тома компьютер, развернулся и направился к машинам. Охранник толкнул Мэрилин вперед, но живая волна уже догнала их; обернувшись, они увидели второй поток крыс, затем обе волны встретились и слились. Крысы карабкались друг на друга в погоне за манекеном, который медленно шагал прочь. Охранник оставил Мэрилин и бросился бежать, но крысы настигли его, и он, пытаясь отбиваться, с воплями рухнул на землю. Том успел выстрелить лишь раз и промахнулся, затем шипящая, дергающаяся, рвущая и грызущая волна накрыла и его, и он затих, а крысы продолжили погоню, погоню за ноутбуком, который уносил манекен.

Ана выпустила в атмосферу гнезда феромон, который дал крысам сигнал, что на них напали обитатели враждебного гнезда, а на компьютер нанесла вещество, выделяемое крысиной маткой. Поэтому они хлынули на поверхность и бросились вслед за компьютером, который воспроизводил аудиофайл, запущенный Мэрилин — запись тревожного сигнала, издаваемого королевой. Крысы, убежденные в том, что враги захватили одну из их королев, бросились ей на помощь.

Крысы потоком неслись мимо Мэрилин, а она замерла, боясь наступить на кого-нибудь и быть укушенной. Пастух распахнул дверь ближайшего джипа и сунулся было внутрь, но в этот момент на него обрушились десятки и сотни крыс. Манекен был сделан на совесть, из прочного материала. Ему удалось завести «лендровер», и мощная машина рванулась вперед, дрожа от возни набившихся в нее крыс, а за ней бежали все новые и новые солдаты. Она снесла пластиковые стулья и навес, объехала хижину, затем сорвалась с обрыва и рухнула в крысиный сад.

Живой поток накрыл ее и отступил, уходя прочь, в норы и дыры. Мэрилин осторожно ступала среди крыс, которые еще суетились на террасе, подбирая раненых и умирающих. Том Арчибольд и его охранник превратились в кровавую кашу. Как и Жюли Белл, лежавшая в хижине. Мертвый манекен застрял между рулем и сломанным сиденьем джипа. Острые зубы и клыки крыс-солдат разорвали его костюм на мелкие кусочки и вскрыли его самого, и он не пошевелился, когда Мэрилин осторожно заглянула в машину, ища ноутбук. Но компьютера там не оказалось — должно быть, крысы унесли его в свое гнездо.

Манекен не хотел или не мог ответить на ее вопросы, а затем из отверстий в его туловище показался едкий белый дым. Мэрилин схватила какой-то кейс и побежала прочь, а манекен внезапно загорелся. Джип охватило пламя, пошел черный дым, и алый свет погребального костра освещал сад и последних крыс, спешивших домой.

Когда с большим опозданием прибыл полупьяный отряд из Уголка Джо, Мэрилин как раз сооружала над дырой в крысиной насыпи треногу. Она дала Джоэлю Джумонвилю и трем его спутникам остатки своего феромона, и те неохотно последовали за ней в сад и помогли ей соорудить нечто вроде ремней безопасности; затем она спустилась вниз по веревочной лестнице, обвязала Ану Далтовскую этими ремнями, а Джоэль и его люди вытащили старуху наверх. Раненую увезли в больницу, а Мэрилин и Джо поехали к могиле проведать пленника, Фрэнка Паркера.

Фрэнк Паркер стал торговаться, и ему удалось заключить сделку. Мэрилин согласилась отказаться от большинства обвинений против него в обмен на помощь полиции ООН. Полицейские добрались до вонючего мотеля в доках Порта Изобилия, где Том Арчибольд прятал Жуй Лина. Математик, которого допрашивал Пастух, подтвердил большую часть показаний Мэрилин. Временное представительство ООН на Первопроходце заявило формальный протест против присутствия манекена и получило соответствующие извинения от Пастухов, которые во всем обвиняли отдельных правонарушителей и клялись, что подобное больше не повторится.

Ана Далтовская две недели находилась в коме и чуть не умерла от потери крови и заражения. Репортеры устроили около больницы настоящий лагерь; Мэрилин арестовала двоих, которые пытались пробраться в палату, и организовала круглосуточное дежурство горожан.

Придя в сознание, Ана открыла Мэрилин свой последний маленький секрет. Мэрилин и Джоэль Джумонвиль поехали в долину, отмерили определенное расстояние от хижины и выкопали завернутый в полиэтилен ящик, в котором лежали бумаги Аны. В нем также оказался жесткий диск, на котором содержались не только копии всех документов, касавшихся крыс, но и копия данных с ноутбука, исчезнувшего в недрах крысиного гнезда.

Мэрилин и Джоэль пили ледяное пиво из прихваченного с собой холодильника, сидя на краю террасы и глядя на марево, дрожавшее над раскинувшимся внизу садом. Был полдень, стояла жара, все вокруг словно замерло. Листья агав развернулись ребрами к солнцу, почти не давая тени. Часовые стояли на плоских камнях перед своими норками.

— Мне кажется, я понимаю, почему она хочет вернуться сюда, — сказал Джоэль.

Ана сообщила Мэрилин, что у нее еще полно работы.

— Я как раз начала более или менее осмысленно общаться с корабельным мозгом, когда меня грубо прервали. Теперь мне придется начинать все заново. Дело пойдет быстрее, если Жуй Лин сдержит свое обещание и приедет помочь мне, но мы еще не скоро узнаем, правду ли сказал тебе манекен Пастуха.

Мэрилин предупредила женщину, что о ней, ее работе с крысами и инопланетным кораблем уже ходят слухи, и показала толстую пачку газет с кричащими заголовками.

— Ты стала знаменитостью, Ана. Придется тебе к этому привыкать.

— Меня станут осаждать толпы идиотов, жаждущих узнать тайны вселенной, — ответила та. Сидя на больничной кровати, покрытой аккуратной льняной простыней, она выглядела хрупкой и беззащитной, но взгляд у нее по-прежнему был бесстрашным, как у орлицы.

— Пастухи думали, что корабельный разум знал что-то важное, — сказала Мэрилин. — Что-то такое, что могло бы нам помочь узнать о судьбе других рас. И о том, что может когда-нибудь случиться с нами.

— Куда уж нам учиться на ошибках инопланетян, — фыркнула Ана, — мы и на собственных ошибках не учимся. Что бы там ни было известно этому разуму — а я пока не уверена, что ему известно нечто важное — мы сами должны строить свое будущее.

И сейчас, когда Джоэль Джумонвиль спросил у Мэрилин, что она собирается делать дальше, она вспомнила об этом разговоре.

— Я почему спрашиваю, — продолжал Джоэль, — ведь ты скоро разбогатеешь. А последний полицейский сбежал от нас, когда нашел этот сверхпроводник.

В кейсе, который Мэрилин прихватила из машины манекена, оказалось небольшое устройство, не только способное отслеживать телефоны и нарушать их работу, но позволявшее также их прослушивать — это был прорыв в квантовой механике, и физики набросились на него, как коты на валерьянку. Мэрилин наняла в Порту Изобилия специалиста по патентам, кузена химика из Уголка Джо, чтобы тот охранял ее права на часть денег, полученных от продажи новой технологии. Мэрилин собиралась отдать половину денег Ане; а пока все ее богатство составляла пачка неоплаченных счетов от адвокатов.

Она отхлебнула из бутылки и принялась разглядывать жарившийся на солнце крысиный сад и часовых, стоявших навытяжку под огромными парусами листьев агав.

— О, думаю, я еще немного пробуду здесь, — ответила она. — Кому-то же надо проследить, чтобы Ана смогла продолжать работу и чтобы ее не отвлекали туристы и мошенники. А кроме того, мой контракт заканчивается только через полгода.

— А потом?

— Э, Джоэль, кто знает, что сулит нам будущее?

Гвинет Джонс {22}

ПРИГОВОР

(Пер. Ольги Гайдуковой)

I

— Вы хотите провести это время во сне?

— Нет.

Сидящая за столом женщина в форме посмотрела на экран и перевела на меня бесстрастный взгляд. Она могла быть реальной и находиться далеко отсюда, — или сидеть здесь, но в виде электронной копии. Этого я не знала.

— Ну, тогда вам прямиком на ориентацию.

II

Я пошла. В коридорах космической станции «Пояс Койпера» (обычно ее называли «Сковородная Ручка») энергии хватало, так что с поддержанием искусственной гравитации проблем не было. Станция никуда не летела; она просто двигалась вокруг Солнца, вращаясь вокруг своей оси, по максимально безопасной от столкновений орбите радиусом шесть миллиардов километров: космический остров-тюрьма без коренного населения. Отсюда мне предстоял полет в виде вереницы символов двоичного кода, ноликов и единиц, в место моего окончательного изгнания из Соединенных Штатов Земли. В пределах СШЗ, включающих в себя также околоземные жилые станции и колонии на планетах, создание цифровых копий человеческих существ незаконно. Защищенный от копирования судовой груз, состоящий из более чем сотни осужденных преступников, был доставлен сюда, на границу Солнечной системы, где с каждого из нас будет снята копия. Даже с учетом невероятной мощности компьютеров оцифровка займет все же некоторое время.

Значит, отсрочка приговора. Приостановка исполнения.

Моя каюта (то есть камера) была узкой, как пенал. Я улеглась на койку и осмотрелась. Стены, пол, различные приспособления — все было изготовлено из фиброкерамики одинакового грязно-серо-зеленого цвета. «Матрац» на ощупь был твердым, как железо, тем не менее он легко уступил моему весу и принял форму тела. Выступающий по периметру койки ободок делал ее похожей на стол патологоанатома — окровавленные внутренности смотрелись бы тут вполне уместно. В изголовье койки располагалась панель управления, прямо как в отеле, что позволяло следить за состоянием вакуумного туалета, ионного душа, температурой воздуха, давлением, — данные отражались на экране монитора.

На языке у меня вертелось множество вопросов, но ответов на них не предвиделось. Сильно нервировало то обстоятельство, что несколько недель мной занимались исключительно автоматы (имевшие зачастую человеческое обличье); никакие контакты с другими заключенными не допускались. Когда я в последний раз разговаривала с человеком? Должно быть, еще на Земле, во время процедуры выдачи вещей, которые нужно взять с собой. Вам сообщают ограничения по весу (на самом деле, по объему данных для кодировки) и время вашей «дупликации». Как в старом сериале «Анатомия страсти». Действительно хороший набор ножей, добротные ботинки, походная аптечка, семена овощей и цветов. Фортепианные сонаты Бетховена в исполнении Альфреда Бренделя, еще моцартовские сонаты. Каптерщик сказал, что аптечку взять не получится. Он велел мне выбрать цифровой носитель, на котором будет записан мой скудный набор развлечений, и точно указать тип «вечного» источника питания. Зачем-то дал пощупать ножи, ботинки, миниатюрный плеер, даже семена. К чему эта суета?

Рундук под койкой был пуст.

— Вы хотите провести это время во сне?

Сам перенос произойдет практически мгновенно. Я не представляла, какое время займет процесс кодирования. Час? неделю? месяц? Я подумала о тех, кто грезил сейчас в капсулах сновидений. Некоторые из них удовлетворяли аппетиты сообразно своим запросам — скромным или, наоборот, чудовищным. Другие старались добиться в своих снах ужасной мести тем, кто привел их к такому концу — отцам, матерям, любовникам, властям, ОБЩЕСТВУ. Наверняка были и те, кто пытался искупить свои преступления виртуальными мучениями. Среди заключенных встречаются все эти типажи. Ничего из этого мне не подходило. Хотите умереть — имейте мужество застрелиться, не дожидаясь подобного финала. Не хотите — живите до последнего вздоха и встаньте перед расстрельной командой без повязки на глазах.

Перед глазами проходили сцены последнего суда. Вот я, потерпевшая поражение, но так и не склонившая головы, пытаюсь еще что-то доказывать, окончательно лишаясь расположения присяжных. Вот мой экс-супруг во время нашей последней встречи в маленькой пустой комнатке, бросивший на произвол судьбы свою провинившуюся «домашнюю утварь», жестикулирует, видимо, сам этого не замечая. Его ужаснуло это свидание в камере смертников. Меня — нет. Я давно разочаровалась в Дирке. Верил ли он в меня хоть когда-нибудь? Или просто притерпелся к моему непреходящему отчаянию за те годы, что мы были лучшими друзьями и любили друг друга, как он говорит сейчас? И неужели он действительно вот так заламывал руки и поднимал их вверх, как будто перед ним была не я, а вооруженный террорист?

Я вспомнила девушку, которую видела только мельком. Ожидая этапа на станцию, мы, заключенные, иногда на мгновение пересекались. Пружинистые косички цвета гречишного меда торчали по обе стороны ее головы, как у маленькой девочки. Глядела она тупо, без выражения. Кто заплел ей эти косички? К чему было выбрасывать деньги на ветер, отправляя сюда умственно отсталую? Да все потому, что они играют в лотерею. И слабоумные, якобы жертвы переноса, способны каким-то загадочным образом помочь выжить той небольшой группе, которая проживет достаточно долго, чтобы успеть заложить фундамент колонии на планете земного типа у далекой звезды. Нам предназначено быть сваями, забитыми в грязь чужого мира, и на наших костях будет возведен дальний конец моста грез.

Интересно, когда начнется эта «ориентация»? Холод космоса пробирался под мое тонкое одеяло. Мерное мелькание цифр на электронном будильнике действовало успокаивающе, как биение сердца. Глядя на них, я незаметно уснула.

III

Станцию «Пояс Койпера» планировали использовать в качестве космопорта-хаба при международном космополисе. Ну а после того как проект забросили (и до того как принцип Буонаротти стало возможным использовать для массовых переносов, подобных нашему), она служила чем-то вроде санатория для старателей с астероидов. Если верить легендам, они слетались сюда на своих суденышках и отводили душу в разнузданных пьяных оргиях и резне. Так они спасались от ужасающего одиночества, от которого страдает человек в глубоком космосе. Пока световая дорожка вела меня бесконечными извивающимися коридорами к месту, где нас собирали на ориентацию, я раздумывала о судьбе этих горемык. Они исчезли бесследно, не оставив на тусклых здешних стенах ни царапины, ни надписи. Тихий, на пределе слышимости гул работающих систем тороида Буонаротти проникал повсюду. Так гудят двигатели огромного величественного пассажирского космолайнера, пробивающегося сквозь пространство. Я поежилась. Но, конечно, это был холостой прогон.

В обширном скудно обставленном зале кают-компании одетые в коричневые робы заключенные продвигались, шаркая ногами, мимо кабинки, где сидела женщина в форме медико-санитарной службы. Она по очереди опрашивала их и отпускала. Составленные в кружок стулья, то ли прикрученные к полу, то ли выраставшие прямо из него, завершали картину комнаты отдыха какой-нибудь психиатрической клиники. Я встала в очередь. Со мной никто не заговаривал, я тоже помалкивала. Девушка с косичками была здесь. Я ее заметила. Наконец подошел и мой черед. Женщина в кабинке, которую я тут же окрестила Старшей Сестрой, отметила мое имя и велела взять лежащую перед ней на стойке нарукавную повязку.

— Приятно узнать, что в нашей команде есть врач, — заметила она.

По профессии я хирург, но уже долгие годы у меня не было практики по специальности, если не считать таковой работу фельдшером-волонтером в районной поликлинике для неимущих. На повязке была надпись «Капитан». Интересно, как она попала на стойку, без помощи человеческих рук? На ум пришли манипуляторы, роботы… Неприятно, когда тебе напоминают, что вокруг полно громыхающих механических штуковин, видеть которые не разрешено.

— Где вы находитесь на самом деле? — спросила я, пытаясь вернуть чувство собственного достоинства. Я знала, они умеют справляться с задержкой сигнала и могут симулировать почти естественный диалог. — Откуда в настоящее время ведется управление станцией? Ксичанг? Хьюстон? Хотелось бы просто знать, какого нам ожидать обращения — плохого или очень плохого.

— Нет, — Старшая Сестра ответила на совершенно другой вопрос. — Я — программа. — Она посмотрела мне в глаза с равнодушной улыбкой существа, далекого от человеческих забот. — Я нахожусь в информационной системе, и нигде больше. Ни особого обращения, ни наказаний здесь никаких не будет, Руфь Норман. Все, вы свободны.

Я украдкой взглянула на своих товарищей по несчастью, что топтались сейчас возле стульев. Мне уже доводилось сидеть в тюрьме и в исправительном лагере. Я знала, что может произойти в заключении с женщиной из среднего класса, осужденной по не особо впечатляющей статье за «преступление», которым считается борьба против ущемления наших гражданских свобод. Животное чувство самосохранения одержало верх. Я надела повязку на рукав своей робы. И в тот же момент на стойке появился компьютер-наладонник, на том же самом месте. Я взяла его — он был вполне материален.

Я быстро выяснила, что из четырнадцати человек (у меня в компьютере было восемнадцать фамилий, но четверо так и не появились) выразили желание бодрствовать меньше половины, и постаралась убедить обманутых, что я тут ни при чем. Затем я попросила всех присутствующих отозваться на свои имена. Они были не против; к моему удивлению, они признавали мой авторитет — пока признавали.

— Хиль… да, — произнесла девушка с косичками, с трудом ворочая слишком толстым для ее рта языком. Выдох и гортанное «д» — такие звуки мог издавать дряхлый заводной мишка. Косички ей никто не переплетал, из них выбивались курчавые пряди. Закоренелые уголовники неловко переглянулись. Никто не произнес ни слова. Одна из женщин не говорила вообще. Она казалась такой заторможенной, что было непонятно, как она смогла добраться до нашей комнаты отдыха.

Нас было девять женщин, четверо мужчин и один транссексуал, определявший себя как женщину (кличка Систа). Компьютер информировал меня довольно скупо: имя, возраст, этническая или национальная принадлежность, — ну и все, в основном. Миссис Микал Рохан была иранкой, носила строгое мусульманское платье с хиджабом, но по-английски говорила безупречно. Худая как щепка Бимбам была настоящей британкой; у нее была привычка жевать щеку, чем она самозабвенно и занималась все время. Похоже, она употребляла наркотики. Другая урожденная англичанка с карибскими корнями, называвшая себя Сервалан (Анджела Моррисон, 34 года), выглядела так, будто всю жизнь провела в психушке. У меня не было информации о том, какие преступления они совершили. Но когда я ввела в свой компьютер их клички и прочитала профессию и квалификацию, на экране появилось окошко, и его содержание мне совсем не понравилось. Такие полезные для общества люди! Как вы все дошли до жизни такой? По какой странной случайности вы заработали себе смертные приговоры без права на обжалование? Эй, серийные убийцы, гангстеры из наркокартелей, растлители малолетних, отзовитесь, пожалуйста!

Я спокойно сидела и ждала, пока кто-нибудь выскажется.

Самый молодой из мужчин (Коффи, нигериец, называет себя предпринимателем) робко спросил:

— Кто-нибудь знает, сколько времени мы тут уже находимся?

— Этого нам никак не узнать, — ответил ему Карпазян. Несмотря на свое имя, он определенно был русским. Худой, с землистым лицом, лет тридцати с хвостиком, он даже в робе выглядел элегантно. — Это же тюремная система. Они могут накачивать нас наркотиками и дурачить сколько влезет.

Заключенный, назвавшийся Барабанщиком, поднял тяжелый взгляд и заговорил. Густая черная борода, звучный, торжественный голос — ну вылитый пророк. «Нам прикажут явиться в камеру переноса точно так же, как приказали явиться сюда; или опоят снотворным и перенесут роботами во сне. Мы уляжемся в капсулы Буонаротти, и информационная матрица, составляющая сущность сложного конгломерата тела и души любого человеческого существа, будет дуплицирована и расщеплена надвое подобно клетке при делении. Информационные копии, вращаясь в тороиде Буонаротти со скоростью, равной половине световой, столкнутся друг с другом и полностью прекратят существование в данных пространственно-временных координатах. А ваши тело и душа, оставшиеся в капсуле, будут уничтожены и больше никогда не познают Бога».

— Ну а потом мы пробудимся на другой планете? — с неожиданной для такого стервозного персонажа застенчивостью спросила Сервалан.

— Все может быть.

И наш пророк вновь уперся взглядом в пол.

— Пребывание здесь не согласуется с вашими религиозными воззрениями, мистер Барабанщик?

Он не ответил. Вопрос задавала Джи, амбициозная бизнес-леди. Должно быть, она вляпалась в очень уж неприглядную историю. Это была молодая, привлекательная женщина, даже сейчас ее окружала аура успеха. Я взяла ее на заметку как потенциальную возмутительницу спокойствия и сменила тему разговора. Меня интересовало, владеет ли кто-нибудь навыками, полезными для выживания. Тут же возник еще один животрепещущий вопрос. У нас действительно не будет корабля? Не будет даже спасательной капсулы? Нас правда, на самом деле собираются материализовать на поверхности неведомой планеты прямо вот так, как мы есть?

— Никто не знает, как оно все получится, — сказала Флик, еще одна молодая женщина с впечатляющими профессиональными данными и незаполненным резюме. — Специфический сигнал, возникающий при успешном переносе, движется очень, очень быстро, но его скорость все же ограничена. Массовая отправка преступников со станции началась всего лишь пять лет назад. Пройдет еще двадцать лет, прежде чем они узнают наверняка, достиг ли хоть один из них планеты Первой Посадки, неважно, живым или мертвым…

Когда усиленный динамиками голос Старшей Сестры оповестил нас, что встреча окончена и пора расходиться по камерам, я бросила взгляд на компьютерные часы. С начала встречи прошло два часа, мне же казалось, что гораздо больше. Я чувствовала себя как выжатый лимон. Пока остальные тянулись к выходу, я подошла к кабинке и тихо прошептала: «Заберите у меня эту повязку».

Значит, наши тела уничтожат. Прекрасно. Шесть миллиардов километров от дома, странные процедуры, которыми обставляется приведение приговора в исполнение; что бы вами ни двигало, о власти фашистского государства, последовательно уничтожающие мою страну, мой мир и его свободы…

Но я не хотела играть роль, что навязывали мне эти ублюдки. Я не напрашивалась и служить им не буду. Смелости самой отказаться мне не хватило, я знала, что остальным это не понравится. А так — система дает, система и забирает.

— Я не могу, — рассудительно ответила Старшая Сестра. — Я всего лишь программа.

— Конечно же, можешь. Просто заставь эту повязку исчезнуть и назначь следующего по списку.

Программа в человеческом обличье вновь ответила на вопрос, который я не задавала.

— Хорошее управление всегда достигается на основе общего согласия, консенсуса. Но консенсус действует в определенной структуре. Твое положение в этой группе — лидер. Система не может изменить связи в группе.

Девушка с косичками плелась в самом конце очереди на выход. Она двигалась как муха в патоке. Под одеждой я угадывала очертания молодого, гибкого тела, полного грации. Я не могла сдержать воображения и представила, как должна бы двигаться упругая складка между ее бедром и ягодицей. Я с трудом сглотнула и внезапно передумала отказываться от капитанства.

Живи, пока дышишь. Какое имеет значение, как я буду себя вести?

Дожидавшийся моего пробуждения «утром» поднос с едой исчез. Зато появился другой. Я съела свою пайку. В нише переборки моей камеры был фонтанчик со свежей питьевой водой. Боже, какая роскошь.

Кроме тех четверых, что так и не появились, в комнату отдыха ходили все, включая Барабанщика и неадекватную женщину. Большинство из нас пытались делать все, чтобы не сойти с ума. Некоторые всерьез заинтересовались созданием базовых законов для жизни в новом мире. По-моему, это было одно и то же.

Карпазян предложил основать новую религию.

— От религии, — рассуждал он, — нет особого вреда. Человеку свойственно отдавать на откуп религии все, чего он не может постичь в своей жизни. Людям нужны божества, стражи границ двух миров — реального и ирреального. А принцип Буонаротти изменил представление о мире так, как ничто до него.

Я не думаю, что он действительно хотел этим заниматься, но что-то придумывать он начинал. Четвертый мужчина среди нас, Майк, сказал, что, как он слышал, станция наводнена призраками убитых старателей. Флик тут же заявила, что она ощущала чье-то присутствие в своей камере, кто-то невидимый следил за каждым ее движением.

— Говорят, при переносе Буонаротти открывается какой-то проход, — это уже Коффи. — И оттуда лезут чудовища. А ведь мы совсем рядом с этим местом.

Все мы, рационалисты, включая Карпазяна, зашикали на него. Мы чувствовали себя беззащитными. Трудно было не трястись от страха, постоянно слыша неумолкающий гул этого колеса уничтожения; нашей единственной компанией была компьютерная Старшая Сестра, и мы знали, что полностью брошены на произвол судьбы. Мы были как напуганные дети, запертые в темной комнате.

Я решила зайти к Хильде. Двери всех наших камер выходили в один коридор, и на каждой была табличка с именем жильца. Нам не запрещалось ходить в гости друг к другу, и многие так и делали. Я не знала, как дать знать о себе, поэтому просто постучала.

Дверь поползла в сторону. Хильда попятилась, не спуская с меня глаз.

— Не возражаешь, если я зайду?

Заторможенно, как зомби, она махнула рукой и неуклюже полезла обратно на свою койку. Сидеть больше было негде, поэтому я пристроилась там же, в ногах. Она повозилась с панелью управления, и дверь задвинулась. Мы были одни. Повеяло чем-то опасным, неопределенным, но не так, как бывает в ночных кошмарах.

— Я просто хотела сказать, что наши собрания, конечно, большая нагрузка. А что я могу поделать? Хотя, как ты знаешь, никто не заставляет туда ходить.

Ее косички полностью растрепались — сколько дней за ней не ухаживали? Мне захотелось спросить, есть ли у нее расческа.

— Я… я… не то чтобы… я не против… Капитан.

К концу этой речи у нее на лбу выступили капли пота. Черные глаза с длинными загнутыми ресницами. Очень полные губы, чуть великоватые для такого узкого лица. В этой несоразмерности было свое очарование, ее можно было бы назвать хорошенькой, будь у нее в глазах хоть немного жизни.

— О нет, — воскликнула я, испугавшись ее усилий. — Послушай, я вовсе не начальник. Это система мне подстроила. Я не собираюсь тебя ни о чем выспрашивать. Я хотела…

Что я хотела? Я и сама не понимала.

— У тебя есть расческа?

— Д-да… м-мэм.

Она вновь сползла с койки, пошарила в закутке ионного душа и вытащила оттуда расческу из серо-зеленой фиброкерамики, принадлежность станции. Когда она пыталась отдать мне расческу, ее руку водило из стороны в сторону. Я с жалостью смотрела на нее. И вдруг в голове мелькнула та же мысль, что возникла у меня во время нашей первой встречи. Она выглядела домашней девочкой, вот что. Она ничем не походила на остальных членов моей «команды», скучных, усталых уголовников, сброшенных с высот своего положения изгоев. Хильда была не только самой молодой из нас. Чувствовалось, что о ней заботились, холили и лелеяли. И вот такой по сути еще ребенок вдруг превращается в зомби в камере смертников. Тут была какая-то тайна. Что она натворила, черт побери? Или она сумасшедшая? Что сделало эту кроткую девятнадцатилетнюю девушку такой опасной?

— Ну-ка, повернись.

Я распустила ее косички, расчесала спутанную гриву волос и вновь их заплела. В этот момент я чувствовала себя ее матерью. Это было так приятно! Я была рада, что она стояла ко мне спиной и не могла видеть слез у меня на глазах.

— Готово. Пока сойдет.

Она повернулась обратно; движения давались ей с трудом.

— Сп-па… сибо… вам. — Теперь у меня не было причин не дотрагиваться до нее… — Можно, я зайду еще? — Она яростно пыталась говорить разборчиво. — Да… мне п-понравилось… это.

IV

Четвертое занятие было практическим. Об этом предупредили по внутренней видеосвязи заранее, но увиденное в комнате отдыха нас потрясло. Стулья и кабинка, где обычно сидела Старшая Сестра, исчезли. Как только последний из нас зашел в помещение, двери закрылись и вокруг развернулся симулированный пейзаж. Покрытая травой прерия с разбросанными там и сям деревцами, стадо каких-то крупных животных на горизонте… Дезориентированные, сбитые с толку, мы старались действовать, как потерпевшие кораблекрушение, выброшенные на необитаемый остров. Посовещавшись, единодушно решили рассматривать этих косматых, бегающих на лапах саблезубых бизоноподобных тварей в качестве потенциальных ездовых животных. Мы попытались поймать одну молодую особь, чтобы потом приручить. О Боже, это была настоящая катастрофа, зато мы изрядно повеселились. Мне пришлось вправлять сломанную кость. Крутой парень Коффи мужественно перенес эту проводившуюся без анестезии операцию. Мы обсуждали возможности компьютерной фармакологии и родео.

Систа и Энджи (она заявила, что не желает больше зваться Сервалан) стали жить вместе, и никакого наказания за это не последовало. Джи приставала ко мне, требуя создать симулятор роддома. Слава Богу, что у меня не было возможности контролировать сюжеты, которые подбирала нам система. Я обнаружила, что ошибалась, посчитав Бимбам наркоманкой. Никаких стимуляторов она не употребляла. Прежде Бимбам работала школьной учительницей и приторговывала наркотиками. Ее мучило то, что два года назад ее разлучили с детьми — семилетней дочкой и пятилетним сыном. В земной тюрьме у нее хотя бы было право общаться с ними по видеофону. Теперь же она не увидит их больше никогда. Не было никакой надежды, что душевные раны затянутся, но она постепенно возвращалась к жизни. С Барабанщиком происходило то же самое. Он попросил нас звать его Ахмедом, его настоящим именем. Общаться с ним было нелегко, с человеком, считавшим себя навеки проклятым, насильно отлученным от Бога.

Однажды я шла по коридору и вдруг заметила кого-то странно знакомого, причем на странно большом расстоянии. Казалось, он шел мне навстречу — фокус с перспективой. Меня озадачило неожиданно возникшее дурное предчувствие. Приглядевшись, я поняла, что вижу себя. Я шла себе навстречу. Развернувшись, я кинулась бежать обратно — такая же фигура побежала впереди, все время держась в точке схода линий перспективы. Остановилась я только возле своей каюты, увидев табличку, и зашарила по гладкой поверхности двери. Пот тек с меня градом.

Подобные случаи происходили со всеми нами. Их было нелегко игнорировать.

«Ночью» я проснулась и услышала чей-то плач в коридоре. Втайне надеясь, что это плачет Хильда и у меня появилась возможность ее утешить, я выглянула за дверь. Карпазян, элегантный и сдержанный Карпазян скорчился у стены в позе эмбриона и рыдал как младенец.

— Георгиу? Что с тобой?

— У меня рука, рука…

— Заболела?

Он баюкая правую руку, потом засучил рукав робы и показал мне кожу.

— Я расковыривал себе руку. Я не припрятал никакого оружия, а здешняя керамика ничего не режет, поэтому я ее просто грыз. Я вел счет «дням» и «ночам», делая записи кровью в укромном месте под ободком койки. А сегодня отметки исчезли. Я спросил женщину, которая называет себя Джи, — она говорит, что никогда не видела на мне никаких ранок. Я послал ее на хрен, но суть-то в том, что на самом деле ее нет. Эта станция населена духами, привидениями…

Не в его стиле было употреблять такие слова, как «хрен». И на правой руке у него не было ни царапины, впрочем, как и на левой.

— Это все тороид Буонаротти, — сказала я ему. — Его прогревают, на холостом ходу. Вот источник всех странных явлений. Излучение воздействует на нашу биохимию, чудеса творятся только у нас в головах. Держись, не поддавайся.

— Капитан Руфь, — прошептал он, — как долго мы здесь находимся?

Мы уставились друг на друга.

— Три дня, — твердо сказала я. — То есть нет, четыре.

Русский покачал головой.

— Вы не знаете… А что если дело не в тороиде? Что если какая-то тварь пробралась сюда, ходит среди нас, устраивает разные пакости?

— А может, это дух кого-то из древних старателей? Ничего лучшего я бы и не желала. Вы местный патриарх, подскажите, что нам делать, ваше святейшество? Давайте-ка проведем спиритический сеанс. Хотите установить связь с настоящим стреляным воробьем?

Он неуверенно посмеялся и отправился в свою камеру, все же немного успокоенный. Я вернулась к себе. А вот интересно, вдруг это сама система с помощью историй с привидениями пытается нам на что-то намекнуть? Например, что нет ничего реального? Что в действительности существует лишь тонкая субстанция, объединяющая разум и тело, то, что Барабанщик называет душой?

Хильда позвала меня в свою каюту.

Кое-кто из наших рассматривал станцию как своего рода дом свиданий для приговоренных. А почему бы и нет? Карпазян трудился день и ночь, то же самое и Коффи с Майком. Только к Барабанщику, то есть Ахмеду, никто не осмеливался подъехать. Мне было по должности положено знать такие вещи… Я понимала, что девушка не имела в виду это. Она однозначно не могла предложить мне секс, и все же я невероятно разволновалась.

Я с самого начала взяла ее под свое покровительство, демонстрируя знаки внимания и одобрения. В этом деле важно было не перегнуть палку — не превратить ее в своего рода учительскую любимицу. На симуляторном полигоне она, так сказать, всегда играла в моей команде. В живущих под постоянной угрозой небольших группах очень любят находить козлов отпущения. Я знала, что была не единственной, кого очень интересовало, почему ее так накачивали наркотиками.

После пяти дней, проведенных на станции (или все же четырех?), она стала совсем другим человеком. В глазах появился блеск, в движениях — живость. Сердце разрывалось от жалости при взгляде на нее, так как что-то говорило мне: в действительности она никогда в жизни не знала свободы. Ни разу не гуляла по улице, не покупала мороженое, не обдирала коленку, не играла в мячик и не залезала ни на одно дерево. И вот этот ребенок шагнет в пустоту, не имея в душе ни единого подобного воспоминания.

Мы немного поболтали о способах дрессировки. Я чувствовала, что Хильда собирается мне о чем-то рассказать, но не стала ее торопить.

Мне снова хотелось расчесать ей волосы.

— Никак не могу в это поверить, — сказала я. — Это уж слишком.

— Ты не веришь, что Первая Посадка существует?

Я покачала головой. Потом положила руку на «матрас», на котором она лежала. Поверхность казалась слегка нагретой. Вкус и запах — это пища богов, как, впрочем, и прикосновения.

— Нет, я могу, конечно, поверить, что они были способны обнаружить пригодные для жизни планеты на расстоянии в сотни световых лет от нас. Я вполне понимаю методы, которые при этом используют, знаю, что, по науке, планеты земного типа просто обязаны существовать. В то же время известно наверняка, что в пределах досягаемости наших кораблей нет ничего, кроме раскаленных или промерзших насквозь булыжников и газовых гигантов.

Она кивнула. Ей не хватало жизненного опыта, но невежественной и глупой она точно не была. Хильда вполне доказала это на наших занятиях, как только протрезвела от наркотиков.

— Я даже почти могу поверить, что этот тороид в состоянии нас туда послать таким хитрым образом, что по прибытии мы сразу обретем автоматически воссозданные свои собственные тела.

Едва я произнесла эти слова, как передо мной разверзлась пустота. В действительности ни один из нас не верил, что мы вернемся к жизни. Перенос Буонаротти казался сказкой, придуманной для того, чтобы приукрасить наше уничтожение. Исчезновение…

Закругляя свое выступление, я с важным видом кивнула головой. «Но я не могу, никак не могу… Прости меня, Хильда… Твой капитан, как ни старался, так и не смог поверить в груффало».

Этих похожих на бизонов животных рыже-коричневого окраса с когтистыми лапами и саблевидными зубами мы сразу окрестили груффало. Хильда захихикала. Склонившись друг к другу головами, мы немного посмеялись — подопытные кролики, пытающиеся понять суть эксперимента. Юмор висельников!

— Когда мы очнемся на той равнине, — оборвав смех, произнесла Хильда, — я в первый раз в жизни окажусь вне дома.

Вот оно, поняла я.

— У тебя снова растрепались волосы. Хочешь, расчешу?

— Ну давай. — Она потянулась за лежащей на койке расческой. Двигалась она легко и плавно, с той скрывавшейся до поры до времени грацией, что я заметила еще, когда она была до бровей накачана наркотиками. Она помедлила, не отдавая мне расческу.

— Нет… Подожди, мне нужно кое-что тебе сказать. Пока буду говорить, я хочу видеть твое лицо. У меня генетическое заболевание в последней стадии.

— Ах, — я была потрясена и одновременно почувствовала облегчение. Так вот в чем дело.

— Мои родители являются… то есть, они принадлежали церкви, выступающей против дородовой диагностики. Ребенка нужно сначала родить, а уж потом проводить его осмотр. Таким вот образом уже после моего рождения обнаружилось, что со мной не все в порядке. Родители увезли меня в город, потому что старейшины могли нас выдать. Когда я достаточно повзрослела, то поняла, что чем-то отличаюсь от других детей в телевизоре. Мать с отцом объяснили мне, что у меня аллергия на все, и я шагу не могу ступить за пределы своей спальни — сразу заболею и умру. Я никогда не задавалась вопросом, почему же у нас ни разу не появился ни один врач. Я принимала мир таким, каков он есть.

— И что было потом?

— Не знаю, — ее глаза наполнились слезами. — Не знаю, Руфь. Я помню свой шестнадцатый день рождения, а потом на меня словно глухой полог набросили, с редкими прорезями. Визг, крики, хлопанье дверей. Больничный коридор, ужасная рубашка, которой мне связали руки, другая комната, из которой меня уже не выпустили… — Она покачала головой. — Это как смутные отголоски ночного кошмара. Я пришла в себя, только когда оказалась здесь.

— А что с твоими родителями?

— Думаю, их поймали и они уже в тюрьме.

— Ты не помнишь, что с тобой было не так, по их мнению? Вот ты сказала «в последней стадии». Кто тебе это говорил? Что навело тебя на эту мысль?

Она вытерла слезы. Я видела, что она борется с собой, признаки были те же, что и в последнюю нашу встречу в этой каюте, когда она пыталась заговорить. В этот раз у нее не получилось. Если она когда и знала, что с ней не так, то сейчас уже забыла…

— Не помню. Мне кажется, родители ничего на этот счет не говорили. Может, слышала что-то в больнице, может, по телевизору. — Она прижала ко рту кулачок, так что побелели костяшки пальцев. — Я не знаю, но я боюсь.

Торчащий гвоздь должен быть забит по шляпку. Правительство Соединенных Штатов Земли видело в некоторых носителях отклонений от генетической нормы врагов государства. Однако отнюдь не каждый ген из перечня запрещенных создавал угрозу для жизни.

— Тебе не нужно бояться, Хильда. На эту станцию посылают далеко не всех. Они отбирают осужденных в возрасте от восемнадцати до сорока, с нормальной репродуктивностью. Если бы у тебя было генетическое заболевание, причем в последней стадии, ты была бы стерилизована, как только попала к ним в лапы, соответственно, здесь бы тебя не было.

У этой прелестной девушки была какая-то разновидность рака, в стадии рецессии, который они пытались вылечить. Или любое другое заболевание, которое не проявится лет до пятидесяти, до окончания детородного периода. Ее забраковали, как тухлое мясо на рынке.

Я надеялась, что сумела ее подбодрить. Меня одолевало желание, и я боролась со своим голосом. Боюсь, поэтому он звучал холодно и официально…

— Но если от нас требуется плодовитость, как тогда быть с Систой?

Я покачала головой.

— Она не делала операцию по перемене пола, просто не могла ее себе позволить. Там только косметическая коррекция. Система станции классифицирует ее как полноценного мужчину.

Мне хотелось сжать ее в объятиях, но я не осмеливалась даже дотронуться. Я презирала себя за бешеный стук крови в висках, за постыдный приток тепла в промежности. К счастью, Хильда была слишком поглощена своими признаниями, чтобы заметить мое состояние. Она все еще была убеждена, что является своего рода парией. Бедный ребенок, как она не понимает, что мы все здесь парии?

— У т-тебя в компьютере нет каких-нибудь данных из моего личного дела?

— Ни единой строчки.

Это была абсолютная правда. В моем распоряжении были графики профессиональных способностей и таблицы уровней подготовки десяти заключенных. Все данные у них были гораздо выше среднего; в их число входила и я. Хильда была одной из тех четырех обычных преступниц, молодых женщин, посаженных за ненасильственные преступления, которые попали в наш коллектив, казалось, совершенно случайно. Вся информация о них — имя и возраст.

— О. Прекрасно. А хочешь, покажу кое-что? — Она сделала глубокий вдох, как перед нырянием, спрыгнула с койки и открыла рундук.

Лучше я пойду…

Я не могла так сказать, это сразу меня выдавало. Надо готовить безопасный путь отступления. Что бы такое придумать понейтральнее? А Хильда уже забиралась обратно на койку (мне почему-то вспомнилась та первая «ночь» в моей каюте, когда я смотрела на такую же койку и представляла на ней кровь и внутренности). В руках у девушки была какая-то скользкая, переливающаяся красным масса.

Похоже, у меня начинались галлюцинации. Ее рундук должен быть пуст. Все наши рундуки были пусты, у нас не было вещественного багажа.

— Что…

— Я обнаружила это у себя в рундуке. Там остались еще зеленая и голубая. — Хильда держала в руках ночную рубашку из ярко-алого атласа с кружевами по лифу и подолу. — Я знаю, что ее здесь быть не должно, можешь мне не объяснять, я имею представление о переносе Буонаротти. Пожалуйста, Руфь, помоги мне. Что происходит?

С нами всеми происходили странные случаи, но ничего более несообразного, да еще происходящего с двумя людьми одновременно, я не припоминала. До сих пор все было очень индивидуально. Я пощупала сорочку, ткань была скользкой и прохладной.

— Не знаю, — ответила я. — Происходят престранные вещи. Лучше не ломай себе голову.

— Родители часто покупали мне красивые ночные рубашки. Когда я была еще маленькой, я воображала себя сказочной принцессой и мечтала поехать на бал. — Она крепко прижимала к себе рубашку, будто это была ее любимая кукла, и не отрывала от меня взгляда. — Если бы кто-нибудь спросил меня, когда я была в отключке, что я больше всего хочу взять с собой, я могла бы ответить, как та маленькая девочка, — ночные рубашки. Но почему я могу их пощупать?

— Это все тороид. Он пудрит нам мозги.

Мелькнула мысль, что ткань реальности становится все тоньше, процесс ориентации подходит к концу.

Хильда встала на колени, продолжая сжимать в руках охапку атласа и кружев.

— Я никогда еще никого не целовала, — прошептала она, — за исключением мамы с папой. Но в своем сознании я прожила жизнь… Я знаю, чего мне хочется, я знаю, тебе хочется того же. Время заканчивается. Почему ты не хочешь прикоснуться ко мне?

— Мне тридцать семь лет, Хильда. Тебе девятнадцать. Ты могла бы быть мне дочерью.

— Но я не твоя дочь.

Так что безопасного выхода из ситуации не было, совсем. Я поцеловала ее. Она мне ответила.

Ее волосы… Они меня измучили. От прикосновений ее губ, ее грудей у меня все текло, я тонула в ее объятиях. У меня были мужчины, и они удовлетворяли мою потребность в сексе. Даже оказавшись в преступной среде, где к запретной любви относились с пониманием, я вряд ли бы осмелилась вступить в связь с другой женщиной. Оказывается, ничто не может сравниться с ощущением мягкой женской груди, прижимающейся к твоей собственной, подобное к подобному…

Существовали законы против гомосексуализма, и так называемые «генетические особенности» были под запретом. Однако «нетрадиционная ориентация» легко могла сойти вам с рук, пока она была для вас всего лишь выбором образа жизни, пока вы просто дурачились. Будучи богачом или работая на богачей, достаточно было исполнить некий ритуал покорности и соблюдать внешние приличия, чтобы правительство посмотрело на большинство ваших грехов сквозь пальцы. Я сжимала Хильду в объятиях и понимала, что она разгадала мою тайну, — еще одно непростительное преступление из перечня моих проступков против общества. Я могу полюбить только женщину. Только любовь к себе подобной имеет для меня значение. Никаких «игр» в доминирование и подчинение, которые в действительности вовсе и не игры. Никаких господ, никаких рабов, НЕТ всей этой иерархии…

Сестра моя, дочь моя, надень это красное платье. Я найду под ним твои груди, позволь мне целовать их через скользкий атлас. Раздень меня, возьми меня своими губами и руками, забудь прошлое, забудь, кем мы были и почему здесь оказались. Мы девственницы друг для друга, обе девственницы. Прямо сейчас, на этом узком ложе, мы создадим себе новые небеса и новую землю…

Вернувшись к себе в каюту, я увидела на мониторе панели управления сообщение. Оно было от Карпазяна.

Дорогая капитан Руфь!

Что-то мне подсказывает, что время нашего отдыха подходит к концу. Когда мы, мертвецы, пробудимся, — если пробудимся — могу ли я со всем уважением просить Вас рассмотреть возможность оказать мне честь стать отцом Вашего первого ребенка.

Георгиу

Я смеялась, пока смех не перешел в слезы.

V

Койка Хильды стала для нас раем, садом наслаждений, огороженным высокой стеной. Мы с ней вытворяли все, что могут вытворять друг с другом две женщины, и яркие ночные рубашки играли здесь выдающуюся, до нелепости важную роль. Мне было все равно, откуда они взялись, и я не понимала, что пытается донести до меня Хильда.

Команда узнала о нас сразу же: должно быть, они следили за тем, куда я хожу. Я оказалась так же до нелепости важна для них, как для нас с Хильдой — эти куски атласа. Ко мне зашли Джи с Майком. Я решила, что они хотят обсудить тему беременности. Это была настоящая проблема, учитывая невиданную сексуальную активность членов нашей команды. Мы не имели представления, давали ли нам до сих пор контрацептивы, которые по тюремной традиции добавлялись в питьевую воду. Ни у кого из нас, женщин, не было месячных, но это еще особо ни о чем не говорило. Они хотели принести мне протест или, если угодно, сделать предупреждение. Они заявили, что «люди» считают — мне следовало бы быть поосторожнее с Хильдой.

Я ответила, что моя личная жизнь их не касается.

— На нас лежит заклятье, — хмуро пробурчал Майк. — Кто его накладывает?

— Ты имеешь в виду эти странные явления? Каким образом кто-то из нас может их вызывать? Это все тороид Буонаротти. Или системы станции намеренно выводят нас из равновесия, чтобы сделать более послушными.

В замечании Джи смысла было больше.

— Она еще не полностью вышла из-под влияния наркотиков, Капитан, поверьте. Наверняка были веские причины давать ей такие огромные дозы.

Волоски у меня на шее встали дыбом — запахло самосудом.

— Да, конечно. Мы все преступники, вы двое не исключение. Но это дело прошлое.

После того как депутация удалилась, я послала сообщение Карпазяну, принимая его благородное предложение (оговорившись, что этот момент может и не наступить, если мы не оживем на планете). При этом я удостоверилась, что сообщение прошло по общему каналу. Возможно, это было ошибкой, но я чувствовала себя слегка не в своей тарелке. Если уже подтягивались боевые порядки, команде нелишне было знать, что мы с Хильдой не одиноки, у нас есть союзники.

После этого у нас была пара довольно суровых тренировок на симуляторе, но мы неплохо справились. Я чувствовала, что система, мой тайный союзник, дает мне понять — я могу доверять своей девочке.

Ни на что не реагировавшая женщина-зомби наконец пришла в себя и оказалась японкой крайне традиционного склада (до сих пор мы знали о ней только то, что она выглядит как японка). Она с трудом говорила по-английски, но сумела быстро убедить нас завести кучу изысканных ритуалов. Что бы вы ни делали, это должно быть сделано строго определенным образом. Сам по себе процесс усаживания на стул в комнате отдыха превращался в целую чайную церемонию. Это очень успокаивало.

Энджи сказала мне: «Странное еще не значит неправильное, Руфь».

Ко мне в каюту как-то зашла Микал, иранка. Многие из них время от времени тайком приходили ко мне. Она призналась, что боится самого процесса переноса. Микал слышала, что человеку, лежащему в капсуле Буонаротти, снятся ужасные, просто ужасные сны. Перед глазами проходят все твои грехи, и возвращаются все преданные тобой люди. Монотонное гудение действующих на подсознание установок тороида наполнило мою голову, все вокруг исчезло. Я вновь брела по изгибающемуся коридору, в точке схода линий перспективы двигался мой двойник, только коридор висел в усеянной звездами пустоте. Холод был дикий, легкие разрывались, тело рассыпалось на части. Я видела перед собой только глаза Микал, в них отражался мой страх…

Женщина в хиджабе в ужасе цеплялась за меня, я тоже ухватилась за нее изо всех сил.

— С тобой то же самое? — бормотали мы в унисон. — С тобой то же самое?..

— Никому об этом не рассказывай, — велела я, как только мы решились отпустить друг друга.

Карпазян оказался прав, отсрочка приговора истекала, и это обстоятельство было страшнее всех призраков вместе взятых. Мы жили под дамокловым мечом, считая минуты.

H_15705, N_310, O_6500, C_2250, Ca_63, P_48, K_15, S_15, Na_10, Cl_6, Mg_3, Fe_1,

Этой химической формулой описывается весь человек, со всеми его тайнами и мечтами. Крошечные, незаметные различия в расположении элементов строго индивидуальны. Процесс Буонаротти трансформирует эту тонкую сущность в некий необъяснимый алгоритм, в поток чистой информации…

— У нас с собой будут только те вещи, что нам удалось получить, — сказала я. — И нет причин, почему нам нельзя есть мясо и овощи, раз уж наши тела станут родственны планете.

— Мы можем материализоваться в тысячах миль друг от друга, — предположила Хильда.

— Китти говорит, что аппараты Буонаротти этого не допускают.

Китти по кличке «Флик» рассказала нам, кто она такая. Я-то всегда это знала, но помалкивала. Она была нейробиохимиком очень высокой квалификации. Попробуйте с трех раз догадаться о ее криминальной специализации. Мне приходилось преодолевать непроизвольное отвращение, которое она у меня вызывала, я слишком хорошо представляла, к чему приводит применение тяжелых наркотиков. Они с Ахмедом знали о процессе Буонаротти больше, чем все остальные, вместе взятые. Ахмед после своего первого и последнего высказывания вообще отказывался разговаривать на эту тему, Китти же сообщила нам кое-какую информацию. По ее словам выходило, что группы, подобные нашей, будут «приземляться» кучно, в одном районе, поскольку между их членами вырабатываются прочные психические связи.

Мы были в каюте у Хильды. Она лежала на мне — одна из немногих удобных позиций на этой узкой койке. Шла шестая «ночь», а может, седьмая. Улыбаясь, она погладила меня по носу.

— О да, капитан. Это очень способствует поднятию боевого духа. Но на самом-то деле ты же не знаешь.

— Я знаю, что снаружи холодно, а здесь тепло.

Я подвинула ее так, что мы оказались лицом к лицу, и занялась с ней любовью. Глаза я закрыла и вся отдалась во власть чувств. Внутренним зрением я видела разноцветные звезды, ощущение висящего над головой дамоклова меча усиливалось, и во тьме разрастались неведомые мне прежде страхи. Что с ней не так, что это за неизлечимый генетический сбой? За что ее приговорили? Она до сих пор страдала амнезией; что за кошмар она никак не решается вспомнить? О, станешь ты змеей или волчицей в моих объятьях… [83] В памяти возникли слова из старой песни, потому что я боялась ее, и глаза были закрыты, чтобы не видеть, кого же я прижимаю к себе…

Ее кожа изменилась. Грубая, косматая шерсть лезла мне в нос, мешая дышать. Ощущение снова сменилось. Теперь она стала скользкой, чешуйчатой и сухой. Я подскочила и отпрянула от нее. Ударила по выключателю, врубая свет. И уставилась на нее, не веря своим глазам.

О Боже!

— Я сплю? — прохрипела я. — Или у меня галлюцинации?

Покрытая шерстью и чешуей невообразимая, гротескная тварь покачала головой и плавно перетекла в форму человеческого существа — девушки в красной ночной рубашке.

— Нет, — сказала Хильда. — Я превратилась в то, о чем ты думала, я потеряла контроль…

Хильда… Нет, это было что-то иное, текучее, как вода.

— Я говорила тебе о генетическом заболевании. Вот так оно и выглядит.

— О Боже, — выдохнула я. — И ты можешь читать мои мысли?

Ее губы сложились в жесткую усмешку. Она была Хильдой, но одновременно и кем-то другим — старше, хладнокровнее, все еще девятнадцатилетней, но с гораздо большим жизненным опытом.

— Запросто, — ответила она. — Теперь мне это ничего не стоит.

Я старалась говорить спокойно.

— Что ты такое? Меняющая… меняющая форму? Или, о Боже, едва могу выговорить — оборотень?

— Не знаю, — сказала эта новая Хильда; в ней все еще проглядывала странная текучесть. — Мои родители тоже не понимали, в чем дело. Но я много размышляла об этом и прочитала кое-какие труды по новой науке. В итоге я пришла к выводу, что произошло то, о чем как-то говорил Коффи, помнишь? При переносе Буонаротти субстанция, которую Карпазян называет душой, распадается на части. В результате появляются чудовища. Только образуются-то они не вблизи тороида, а рождаются на Земле. Правительство пытается их искоренять, и вот перед тобой плод его усилий. Руфь, я не собиралась тебя дурачить. Я пришла в себя только здесь, на станции, не помня ничего. И я любила тебя…

Я чувствовала непреодолимое желание схватить свои вещи убежать.

— Ты ничего мне не говорила.

— Так я же не знала! Я нашла эти рубашки, поняла, что это очень странно, делала попытки поговорить с тобой, но даже тогда я ничего не знала. Память вернулась только сейчас.

— Зачем они послали тебя сюда? Почему просто не убили?

— Думаю, они боялись. — Хильда рассмеялась, но ее смех тут же перешел в слезы. — Не знали, как я себя поведу и что сделаю, когда меня будут пытаться прикончить. Так что они сочли за лучшее отослать меня подальше, очень-очень далеко. Ведь что получается? Мы же мертвы, Руфь. Ты мертва, я мертва, а все остальное — сказки. Какое теперь имеет значение, что я — нечто запрещенное? Нечто, чему не следовало и появляться на свет?

«Запрещенная, запрещенная…»

Я протянула к ней руки, я тоже плакала.

«Обними меня как можно крепче». Все вокруг разваливается, плоть и кости, керамика, что подается, как мягкий металл, гладкость атласа, все исчезает…

Как будто бы никогда и не существовало.

VI

Прямиком, значит, на ориентацию. Здесь не было конвойных, только визуализированные программы тюремной компьютерной системы «Сковородной Ручки». Тем не менее мы покорно шли по коридору с тусклыми зеленоватыми стенами, ведущему в камеру переноса. Всего нас было порядка ста человек. Мы легли в капсулы, похожие на гробы. Мы не уносили с собой в мир иной ничего, кроме образов немногих разрешенных нам предметов, накрепко запечатленных у нас в мозгах. Я находилась в полном сознании. Ну и где тут ориентация? Задвинулась крышка, и я внезапно поняла, что никакой отсрочки приговора не предусмотрено, что он уже исполняется. Конец.

Я проснулась и лежала совершенно неподвижно. Я и не собиралась шевелиться, потому что не хотела вдруг обнаружить, что меня, например, парализовало, или я похоронена заживо, наконец, что я в сознании, но мертва. Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя повелителем бесконечности. [84] Я не просила сна, но мгновением позже оказалась в объятиях Хильды. А может, ориентация еще и не начиналась, мелькнула трусливая мысль. Поверхность, на которой я лежала, не подавалась под весом тела, как фиброкерамическое дно капсулы, мое лицо овевал прохладный ветерок, и свет падал на закрытые веки. Я открыла глаза и увидела траву, то есть голубоватого цвета стебельки какого-то растения высотой сантиметров двадцать, очень похожего на земную траву. Они покачивались на легком ветерке. Вокруг меня приподнимались и садились воскресшие, очень похожие на персонажи какой-нибудь средневековой картины на библейскую тему. Моя группа была в сборе: нас окружало множество тел, по преимуществу женских, — груз целого корабля, прибывшего в Ботани-Бей. Мой долгий сон все еще был свеж в памяти, я помнила его со всеми подробностями. Однако воспоминания уже начали таять, как это обычно происходит со снами. Я заметила у себя на рукаве капитанскую повязку. И рядом была Хильда. Я вспомнила слова Китти о том, что группы, подобные нашей, объединяет психическая связь. Группы, подобные нашей, — система определяла их членов как лидеров, действующих на основе общего согласия. Я поняла, что происходило, пока я спала, но не поверила в это. Я пристально смотрела на девушку с косичками цвета гречишного меда, изменяющую форму, джокера, мою любовницу.

«Если я — капитан этой разношерстной команды, — подумала я, — то кто же такая ты…»

Дэрил Грегори {23}

ИЛЛЮСТРИРОВАННАЯ БИОГРАФИЯ ЛОРДА ГРИММА

(Пер. Евгения Зайцева)

Двадцать второе вторжение в Тровению началось с единственного багряного росчерка, подобно стремительному мазку кисти окрасившего серое небо. Огненная полоса протянулась через весь остров с запада на восток и ушла в море. Прогремел отзвук далекого взрыва, и над заводом по переработке рыбы взметнулась встревоженная и крикливая птичья стая.

— Это было… — произнесла Лена, — то что я думаю, да?

— Что, Лен, никогда не видела У-мена? — спросил Юрго.

— Своими глазами — никогда, — девятнадцатилетняя Елена Пендарева была не только младше всех прочих членов бригады минимум на двадцать лет, но к тому же оказалась среди них единственной представительницей слабого пола. Она, как и еще пятеро сварщиков, обедала, расположившись на мостках на высоте ста десяти метров, над плечом «Слейбот Прайма». Гигантский робот — последнее слово в области военных исследований — все еще не был завершен, и его неокрашенную «кожу» пятнали следы птичьего помета, в нагрудных нишах выл ветер, а недоделанная голова была покрыта простым брезентом.

Именно Юрго пришла мысль перекусить прямо на сварочной площадке. Торопиться было некуда: вот уже пятый день из литейной не присылали бронепластину для Слейбота, и сварочной бригаде оставалось лишь проверять свое оборудование, да резаться в карты до той поры, пока охрана не отпустит их по домам.

День как нельзя лучше подходил для пикника. Не по сезону теплый весенний ветер задувал с гавани, принося с собой ароматы моря, только чуточку приправленные резкими запахами дизельного топлива и рыбьих потрохов. С плеча великана открывался вид на всю столицу от порта и строительной площадки прямо под ногами рабочих до старого города на западе и ровных рядов серых жилых зданий вдалеке. Выше вздымались исключительно черные шпили замка, принадлежащего лорду Гримму и врезанного в пики горы Кригшталь.

— Ты сама должна помнить, Лена, — с притворной серьезностью в голосе произнес Вернер. — Когда видишь первого своего уберменша, следует загадать желание.

— Интересно, — сказала Лена, — а мысль «вот дерьмо» за желание зачитывается?

Чтобы проследить за ее взглядом, Вернер вынужден был неуклюже повернуться на своем протезе. Над восточным морем вздымалась огромная, красная фигура, медленно приближающаяся к острову. В руках она сжимала какой-то продолговатый предмет, сверкавший в солнечных лучах.

У-мен надвигался прямо на строительную площадку.

Прятаться было негде. Инженерная бригада расположилась открытой стальной поверхности между плечами и необъятной головой робота. Лена залегла, прижимаясь к металлическому покрытию и изо всех сил желая стать невидимой.

Остальные рабочие даже не шелохнулись. Все это были ветераны, выходцы из зоомандос, механиров и замковой стражи. На своем веку они схлестнулись в бою не с одним десятком У-менов. Лена даже не могла толком понять: то ли они и в самом деле ничего не боялись, то ли считали себя слишком уж старыми, чтобы всерьез переживать за свою шкуру.

Убермен, с ревом рассекая воздух и оставляя за собой размытый, сверкающий силуэт, промчался где-то под ними. Пендаревой едва хватило реакции, чтобы перевести взгляд и увидеть стальной блеск, багровую накидку и черные сапоги, — затем противник врезался в стену, окружающую замок лорда Гримма, и пробежал насквозь. В воздух взметнулись осколки кирпича и тучи пыли.

— Обеденный перерыв, — произнес Юрго с характерным эстонским акцентом, — окончен.

Раздалось щелканье захлопывающихся чемоданчиков, ветер подхватил пустые бумажные пакеты. Лена рывком поднялась на ноги. Юрго подхватил коробочку с остатками обеда когтистой ногой, расправил кожистые, вымазанные сажей крылья и задумчиво навис над краем платформы. Его руки и шея как всегда были крепки, но за последние пару лет он успел обзавестись пивным брюшком.

— Юрго, ты уверен, что можешь летать? — спросила Лена.

— Само собой, — ответил тот. Он прицепил коробку к поясу и отошел от края. — Хотя, боюсь, разрешения на взлет мне не давали.

Остальная бригада уже успела набиться в клеть подъемника. Лена и Юрго поспешили втиснуться следом, и платформа, раскачиваясь и стеная, начала медленно спускаться.

— Как думаешь, что там на сей раз? — спросил Вернер, поскрипывая механическими легкими. — Неужели Клепаная Голова опять увел у кого-то бабу?

Только старейшие ветераны могли осмелиться столь вольно обсуждать лорда Гримма в такой разношерстной компании. Вернеру, насколько было известно Лене, удалось пережить как минимум четыре вторжения. Его верность Тровении давно перетекла из простого патриотизма в нечто вроде чувства собственности.

Гантис — амфибия с серой, бугристой кожей, — родившийся в Латвии, произнес:

— Помню, как-то раз мы рубились с той, с мечом. Как там ее? Энергичная Леди?..

— Power Woman, — по-английски произнесла Лена. Она столько раз читала своему маленькому брату «Иллюстрированную биографию лорда Гримма», что успела выучить ее наизусть прежде, чем тот сам научился разбирать буквы. Самые прославленные деяния лорда были перечислены на нескольких языках в приложении к книге.

— Вот-вот, Пар-вер Во-ман, — постарался повторить Гантис. — У нее были тааакие…

— Таланты, — резко пресек его Юрго. Крылатый инженер дружил с отцом Лены и часто изображал из себя заботливого дядюшку.

— Полагаю, он все же хотел сказать «сиськи», — вставила Лена.

Мужчины рассмеялись.

— Нет-нет! Юрго абсолютно прав, — произнес Гантис. — Просто грудями это и не назовешь. Это был истинный талант. Мне даже показалось, будто одна из них со мной заговорила.

Клеть подъемника звякнула, соприкоснувшись с бетонной поверхностью, и сварщики, выгрузившись, поспешили следом за Юрго по трехкилометровому коридору. Фабрика стремительно пустела. Рабочие толпились возле раздевалки, натягивая куртки, перешучиваясь и посмеиваясь, словно перед обычным выходным днем.

Юрго отжал в сторону одного из людей и поинтересовался, что происходит.

— Вся охрана свалила! — радостно известил тот. — Все ушли драться с уберменшем!

— Шеф, так что делать-то будем? — спросил Гантис. — Уходим или остаемся?

Царапнув когтями пол, Юрго задумался. Полусобранные «Слейботы-3000» — пятиметровые сородичи гигантского «Прайма» — свисали с крючьев вдоль всего цеха. Из их тел свисали связки проводов; ног не было. В этом месяце завод серьезно отставал от графика. Впрочем, как и во всем этом квартале, году, пятилетке. В последнее время в городе регулярно возникали перебои с тепло- и энергоснабжением, зато разворовывание инструментов и оборудования стало ежедневной нормой. Особенно высок был спрос на канистры с ацетиленом — использовавшиеся для отопления особо замерзшими и особо тупыми рабочими.

Наконец Юрго покачал пернатой головой и сказал:

— Мы уже ничего не сможем сделать. Пора отправляться по домам и прятаться под кроватями.

— Предпочту — на дне бутылки, — отозвался Вернер.

Лена махнула им на прощанье и поспешила к своему шкафчику в женской раздевалке.

Еще в квартале от своего дома она услышала завывания Боярса:

— ОтЛИЧНЫЙ день для соСИСОК! ПроСТО ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ день для СОСисок! — ветеран роты механиров как всегда нес свою вахту на углу Победоносной улицы и бульвара Вечного Прогресса, стоя в тени памятника Гримму Триумфатору. Едва заметив сварщицу, торговец прокричал: — О, Елена Прекрасная! Что скажешь насчет сочной сардельки к пышной булочке? Отличный способ отпраздновать окончание трудовых будней!

— Благодарю, но — нет, Боярс. — Она поправила мешочек с недоеденным обедом и переложила в другую руку сварочный шлем. — Вы хоть знаете, что на нас напали?

— Ловушка захлопнулась! — искренне рассмеялся мужчина. — Краб сам заполз в корзинку.

Торговец был облачен в привычные одеяния: черную нейлоновую шляпу и зеленую замызганную куртку свободного кроя, заканчивавшуюся там, где плоть его тела срасталась с мотоциклом.

— Тебе не стоит волноваться за лорда Гримма, — сказал Боярс. — Он управится с любым тупоголовым американским качком, рискнувшим сунуться в его логово. И уж тем более ничего не светит Красному Метеору.

— Это был Наилучший Человек, — ответила Лена, переводя иностранное имя на тровенийский диалект. — Я видела в его руках Скипетр Могущества… ну или как он там его называет.

— Тем лучше! Этот-то и вовсе придурок. У-дебил.

— Но ему несколько раз удавалось одержать верх над лордом Гриммом, — сказала Лена. — Во всяком случае, так говорили.

— Так ведь он сколько раз объявлял лорда погибшим! Леночка, не стоит доверять подпольным газетенкам. Надеюсь, ты не читаешь этот хлам?

— Боярс, вы же знаете, что я держусь в стороне от политики.

— Тем лучше для тебя. Этот Наилучший Человек, позволь мне сказать… да, сэр? Конечно, отличный день для сосиски. — Торговец переключился на подошедшего покупателя, и Лена поспешила пожелать Боярсу удачи и ускользнуть, пока тот не продолжил свой монолог.

Узенькая лестничная клетка в ее доме пропахла горелой пластмассой и кулинарным жиром. По бетонным ступенькам девушка взбежала на третий этаж. Как и обычно, дверь ее квартиры была широко распахнута, как и дверь Фишмана, живущего напротив. Из его комнаты доносился изредка нарушаемый статическими помехами телевизионный смех и аплодисменты: судя по всему, сейчас показывали «Звездное полька-шоу Саши». Ничто, даже вторжение, не могло заставить Сашу заткнуться.

Лена постучала кулаком по дверному косяку:

— Мистер Фишман? — громко крикнула она. Мужчина никогда не откликался на свое подлинное имя.[85] — Мистер Фишман, вы ужинать будете?

В ответ она услышала лишь очередной раскат электронного смеха. Если не считать мерцающего экрана, комната была абсолютно темной. Небольшой телевизор стоял на деревянном стуле возле огромной чугунной ванны, и его изображение отражалось на гладкой поверхности воды.

— Мистер Фишман? Вы меня слышите? — девушка прошла в комнату, поскрипывая каблуками по водонепроницаемому пластиковому покрытию, устилавшему пол, и выключила телевизор.

Поверхность воды подернулась рябью. Из ванны высунулась лысая макушка, а за ней — пара темных глаз, вздернутый нос и рыбий рот.

— Эй, я же смотрел, — возмутился зверочеловек.

— Рано или поздно вы опрокинете эту штуковину в ванну, и вас поджарит электричеством, — сказала Лена.

Он вздохнул и влажно причмокнул своими жесткими губами.

— Пора ужинать, — произнесла сварщица, включая лампу. Фишман еще несколько лет назад сдвинул всю свою мебель в один угол, чтобы освободить место для мольберта и картин, но сегодня девушка не видела никаких новых зарисовок. Зато прекрасно видела бутылку из-под водки, стоявшую на полу возле ванны. — Не желаете присоединиться?

Мужчина посмотрел на пакет в ее руках.

— А это, случаем, не… живая рыба?

— Если честно, то она самая.

— Тогда я, наверное, загляну к вам через минутку, — голова вновь скрылась под водой.

В квартире самой Лены возле окна нервно курила бабушка Зита, а за столом, возле наполненной карандашами коробки из-под обуви, сидел девятилетний Маттиас, успевший изрисовать уже несколько листов серой оберточной бумаги.

— Лен, ты слышала? — спросил Матти. — Говорят, на остров прилетел У-мен! Нам уроки отменили!

— Нашел чему радоваться, — сказала девушка и потрепала брата по затылку. На листе бумаги перед мальчиком был изображен робот (видимо, «изобретенный» самим Матиасом), марширующий навстречу гипертрофированно раскаченному мужчине в красной накидке. На заднем плане красовалось бесформенное чудище с треугольными глазами — должно быть, догадалась Лена, сбежавший МоГ.

— Последний раз, когда появлялся У-мен, — произнесла бабушка Зита. — Не только роботы лишились своих голов. И кому, как не нашей семье это знать. Когда ваша мама…

— Бабуль, давай не будем говорить о политике, — девушка поцеловала старушку в щеку, одновременно протягивая руку, чтобы приоткрыть окно. Она неоднократно и безуспешно говорила бабушке, чтобы та, ради здоровья Маттиаса, не забывала проветривать, когда курит. На улице завывали сирены.

Во времена предыдущего вторжения Лене было только одиннадцать лет. Большую часть событий она банально проспала, а когда тем утром ее разбудил вой тревоги, в квартире было холодно и отсутствовало электричество. Родители числились правительственными генетиками — впрочем, других генетиков и не бывало — и их часто вызывали на работу в неурочное время. Мама оставила записку с просьбой покормить малыша Маттиаса и не выходить на улицу. В тот день Лена сама сварила овсяную кашу — первый из многих завтраков, которые ей с тех пор приходилось готовить для младшего брата. Когда родители так и не вернулись домой, та записка стала для нее чем-то вроде боевого крещения, отмечающего вхождение во взрослую жизнь. И отказаться было нельзя, поскольку некому было принять этот отказ.

Полчаса спустя к ним присоединился и Фишман; в голубом банном халате и полосатых пижамных штанах он прошествовал по коридору, громко шлепая перепончатыми лапами. Усевшись за стол, мужчина вступил с бабушкой Зитой в спор о том, какое из двадцати одного вторжений было наиболее кровопролитным. В шестидесятых и семидесятых годах их порой штурмовали чуть ли не ежемесячно. Маттиас жадно прислушивался.

Лена как раз раскладывала на тарелки жареную белую рыбу, когда военный марш, доносившийся из радиоприемника, неожиданно прервался. Диктор произнес:

— Пожалуйста, прослушайте важное сообщение от Его Царского Величества, Хранителя Побережий, Искоренителя Фашизма, Верховного Профессора Придворной Академии Наук, Спасителя Тровении…

Фишман ткнул пальцем в сторону Маттиаса.

— Сынок, принеси мой телек!

Мальчик стрелой вылетел из комнаты.

Примерно минута у нас ушла на то, чтобы расчистить место на столе, и на отчаянную борьбу с антенной, но наконец статические помехи расчистились, и на экране возникло изображение огромного зала, оформленного в стиле ранних 1400-х: каменные полы, мерцающие факелы и выцветшие гобелены на стенах. Из мебели имелся только огромный дубовый трон, чьи ножки были усилены стальными пластинами.

В дальнем конце зала появился человек, решительным шагом направившийся прямо к камере.

— Значит, жив еще, — произнесла бабушка. Лорд Гримм появлялся на экранах не чаще пары раз в год.

— Ох, какой он, — прошептал Маттиас.

Его Величество был облачен в традиционный черно-зеленый плащ тровенийской знати, чей цвет идеально подчеркивал блеск начищенных лат. Забрало шлема хищно выдавалось вперед и изгибалось, напоминая одновременно носовую часть боевого корабля и клюв балтийского альбатроса — птицы, изображенной на национальном гербе.

Лена вынуждена была признать, что этот человек умеет производить драматический эффект. Ей даже было немного жаль граждан тех стран, чьи лидеры выглядели точно налоговые инспекторы. Представить их ведущими армии в бой было не проще, чем представить лорда Гримма катающимся на коньках.

— Сыны и дочери Тровении, — продекламировал вождь. В его глубоком голосе звенели металлические нотки, — мы подверглись нападению.

— Да знаем мы уже, — прокомментировала Зита, и Фишман шикнул на нее.

— Не в первый раз американская гегемония нарушает наш суверенитет. С свойственным им слепым высокомерием так называемый уберменш осмелился пересечь наши границы, нанести урон общественной собственности… — литания, где перечислялись все преступления нарушителя, растянулась на приличный срок.

— Глядите! У-мен! — воскликнул Маттиас.

В зале появилась замковая стража. Они проволокли по полу фигуру в красном облачении и бесцеремонно бросили ее на трон. Голова пленника безвольно свешивалась на бок. Лорд Гримм приподнял ее за подбородок и повернул так, чтобы лицо У-мена было видно камере. Один был приоткрыт, второй же — полностью заплыл.

— Как можете видеть, он совершенно беспомощен.

Фишман разочарованно вздохнул.

— Что случилось? — спросил Маттиас.

— Опять все эти игры в заложников и допросы, — проворчала бабушка.

— Почему нет? Они же напали на нас!

Фишман скривил лицо и плотно поджал жабры.

— Если бы лорд Гримм просто прикончил этого Наилучшего Человека и отправил его обратно в коробочке — это было бы другое дело, — сказала Зита. — Или если бы перестал наконец заниматься тем, чем занимался в последние месяцы, и позволил бы всем забыть про наше существование…

— Тогда бы мы все могли заниматься своими делами, — закончил Фишман.

— Но нет же, — добавила бабушка. — Ему надо было захватить У-мена живьем. Как бы не повторилась история тысяча девятьсот семьдесят второго года.

— Или семьдесят пятого, — сказал Фишман и вонзил в зубы в белое рыбье мясо. — Или восемьдесят третьего.

Лена выключила телевизор.

— Матти, бегом собирать вещи в школьный ранец. Немедленно.

— Зачем? Что случилось?

— Сегодня переночуем в подвале. Бабуль, тебя это тоже касается.

— Но я еще не закончила ужинать!

— Я заверну еду с собой. Мистер Фишман, если желаете, могу помочь вам спуститься по лестнице.

— Фи, — ответил тот. — Я отправляюсь в свою постель. Разбудите, когда война закончится.

Еще с десяток жильцов также решили провести эту ночь в убежище под домом. В течение нескольких часов они просидели на ящиках и старой мебели в сыром, освещенном лишь мерцающей лампой подвале, прислушиваясь к далекому реву реактивных двигателей, рокоту механирских бригад и барабанному ритму шагов выдвигавшихся на позиции «Слейботов-3000».

Зита захватила себе самое лучшее место — старое виниловое кресло-качалку. Маттиас дремал у нее на коленях, все еще сжимая в руках «Иллюстрированную биографию лорда Гримма». С этой старушкой мальчик чувствовал себя полностью защищенным. На самом деле она даже не приходилась им родственницей, но присматривала за братом Лены с тех пор, как тот научился ходить, и они привыкли называть ее бабушкой — таковы были реалии военного времени. Лена осторожно вынула книгу из рук Маттиаса и убрала ее в его школьный ранец.

— Как думаешь, с чего все началось? — спросила Зита, прикуривая очередную сигарету.

— Что, эта война? — отозвалась Лена.

— Нет, я про тот самый первый раз, — бабушка кивнула в сторону убранной книги. — Ненависть к американцам — ладно, без проблем. Но зачем этот плащ с капюшоном и устрашающая маска?

Лена сделала вид, будто сосредоточенно перебирает вещи в ранце.

— Что могло довести человека до такого? — не успокаивалась Зита. — Не мог же он однажды просто проснуться и решить: «Сегодня я надену на голову это ведро». «Сегодня я объявлю войну всем У-менам». «Сегодня я», как это будет по-английски?..

— Бабушка, пожалуйста, — очень тихим голосом попросила Лена.

— «Стану суперзлодеем», — закончила пожилая женщина.

Люди вокруг стали смущенно отводить взгляды. А мистер Римкис, старичок с четвертого этажа, посмотрел на Зиту сверху вниз, повернув к ней свою покрытую седым мехом морду. Это был ветеран зоомандос. Один из его бивней сохранился, но второй торчал зазубренным обломком. Сам Римкис заверял, что получил травму в бою с У-меном, но злые языки поговаривали, что бивень был потерян в результате проигранного сражения против водки и гравитации в Битве При Кабацкой Лестнице.

— Он настоящий герой, — сказал Римкис. — Не то что эти империалисты в длинных подштанниках. Они вторглись в его страну, уничтожили его семью, изуродовали его самого и оставили…

— Ой, да ладно вам, — сказала бабушка. — Всякий злодей мнит себя подлинным героем.

Последние ее слова потонули в неожиданно раздавшемся реве воздушной тревоги. Маттиас резко распахнул глаза, и Зита тут же опустила на его потный лоб свою ладонь. Все присутствующие смотрели на потолок. Вскоре к первой сирене присоединились и многие другие.

«Они приближаются», — подумала Лена. — «Впрочем это было ясно с самого начала. Они сделают все, чтобы спасти своего товарища».

Где-то вдалеке один за другим начали раздаваться гулкие хлопки, от которых дрожала земля, а простые шлакобетонные стены плевались пылью. Каждый следующий взрыв звучал все громче и все ближе. Между ними можно было слышать вой и стрекот автоматических орудий, установленных на «Слейботах».

Кто-то произнес:

— Главное, оставайтесь на своих…

Пол словно подпрыгнул у них под ногами. Лена не смогла удержать равновесие и рухнула боком на бетонные плиты. В тот же миг ее оглушил чудовищный грохот, от которого чуть не лопались уши.

Освещение погасло. Лена перекатилась на спину и попыталась хоть что-нибудь разглядеть, но не увидела ни бабушки Зиты, ни Маттиаса, ни кого бы то ни было еще. Она закричала и едва услышала собственный голос за не стихающим звоном в ушах.

Кто-то включил электрический фонарь и поводил его лучом по подвалу. Почти все помещение оказалось завалено обломками.

Лена поползла в ту сторону, где по ее представлению должно было находиться кресло Зиты, но остановилась, уткнувшись в груду цементной пыли и обломков деревянных перекрытий. Выкрикивая имя Маттиаса, девушка принялась разгребать завал.

Кто-то схватил ее за ногу, и вдруг на Лену навалился младший брат, стискивая в объятиях. Каким-то образом во время взрыва его перебросило через нее и за нее. Сварщица попросила посветить, но фонарь сейчас был направлен на двух мужчин, пытавшихся расчистить лестничный проем. Взяв Матти за руку, Лена повела его к свету. Сверху продолжал сыпаться мелкий мусор; здание словно стонало и содрогалось от боли. Откуда-то доносился приглушенный женский крик.

— Бабушка Зита, — произнес Маттиас.

— Я вернусь за ней, — пообещала Лена, хотя и не была уверена, что слышала именно ее голос. — Но вначале надо вывести тебя.

Мужчины уже успели расчистить выход на поверхность, и один из них подтолкнул другого, помогая выбраться наружу. Освободившись, тот склонился над отверстием и протянул руки, и Лена передала ему Маттиаса. Мальчик зацепился курткой за выпирающую арматуру и закричал. Вопли, казалось, продолжались уже несколько минут, когда ткань лопнула и его потащили наверх.

— Оставайся там, Маттиас! — окликнула его Лена. — Не уходи!

Она повернулась, чтобы помочь выбраться следующему человеку в очереди — пожилой женщине с шестого этажа. В руках та сжимала плетеную корзину, с которой категорически отказывалась расставаться. Лена раз за разом твердила, что отправит «багаж» сразу же за ней. Сзади начали покрикивать остальные, но от этого старушка лишь крепче стискивала корзинку. Лена уже подумывала просто вырвать ту из ее рук, когда проход залило желтое зарево. Снаружи закричали люди.

Девушка стремительно вскарабкалась наверх, хотя впоследствии так и не смогла припомнить, как же ей это удалось. Уличные фонари не работали, но небо переливалось необычными огнями. Она увидела перед собой небольшую группу оглушенных горожан лежавших на дороге так, словно промеж них взорвалась бомба. Мужчина, который помог Маттиасу выбраться из подвала, сидел на земле, прижав руки к лицу и постанывая.

Небо наполнилось летящими людьми.

Повсюду шарили лучи прожекторов, разбросанных по всему городу, и облака переливались немыслимыми цветами. В неровном свете были видны десятки крошечных фигур: враги, облаченные в накидки с капюшонами; эскадроны царских воздушных драгун, мчащихся в огненных струях; крылатые зоомандос; сияющие у-мены, оставляющие за собой пылающие следы, переливающиеся всеми цветами радуги. Энергетические стрелы пронзали пространство от горизонта и до горизонта. Бойцы вспыхивали и таяли подобно восковым куклам.

Лена заозиралась в поисках брата. Все вокруг устилали обломки. Ее дом лишился своей парадной стены и бесстыдно демонстрировал чужим взглядам все спальни и ванные комнаты. Опорные балки прогнулись и свешивались вниз словно чьи-то языки.

Наконец ей удалось заметить Маттиаса. Мальчик сидел на земле, вглядываясь в небо. Лена побежала к нему, окрикивая по имени. Он посмотрел в ее сторону расширившимися, невидящими глазами.

Девушка опустилась возле него на колени.

— Я смотрел прямо на него, — сказал Маттиас. — Он пролетел над нашими головами. Он был такой яркий. Такой яркий.

С лицом мальчика было что-то не так, но в неровном свете прожекторов Лена смогла понять только то, что его кожа выглядела темнее, чем обычно.

— Возьми меня за руку, — сказала девушка. — Подняться сможешь? Хорошо. Вот так. Как себя чувствуешь?

— Лицу жарко, — сказал он и тут же спросил: — Бабушка уже поднялась?

Лена не ответила. Вместе они побрели мимо руин. Один раз ей пришлось достаточно резко отдернуть брата в сторону, и тот вскрикнул от неожиданности.

— Прости, просто ты чуть не врезался, — произнесла она.

Прямо у них на пути лежало полузасыпанное обломками тело, погрузившееся в землю одной ногой и рукой. Опознать погибшего было бы совершенно невозможно, если бы не полосатые пижамные штаны и перепончатые ступни.

Матти выдернул руку.

— Куда мы идем? Ты должна мне сказать, куда мы идем.

Она и сама не знала. Раньше ей казалось, что в подвале им ничего не угрожает. Лена думала, что вторжение будет таким же, о каких ей рассказывали: горстка У-менов — супер-команда, — штурмующая замок. Никто не говорил, что может появиться целая армия. Весь город превратился в поле боя.

— Мы уходим из города, — сказала она. — Уйдем в поля.

— Но бабушка…

— Обещаю, что вернусь за бабушкой Зитой, — произнесла девушка.

— И моей книгой, — сказал брат. — Я оставил ее в подвале.

Вдоль всего бульвара Вечного Прогресса из домов выбегали люди, волокущие на себе тюки одежды и пластиковые мешки, толкающие перед собой магазинные тележки и коляски, нагруженные консервами, телевизорами, фотоальбомами Лена покрепче сжала ладонь Маттиаса и присоединилась к каравану беженцев, уходящему на север.

В течение следующего часа им удалось пройти только десять кварталов. За пределами спального района улицы становились уже, и люди вначале сгрудились в плотное стадо, а затем их поток и вовсе стал напоминать единый ползущий организм. Позади продолжали раздаваться взрывы и звуки выстрелов, а небо все также переливалось пестрым разноцветьем. Никто не оглядывался.

Прижимающиеся со всех сторон тела немного защищали Лену и Маттиаса от холода, хотя в толпе порой и открывались прорехи, по которым проносился ночной ветер. К мальчику все не возвращалось зрение; его глаза по-прежнему видели только желтый свет У-мена. Матти утверждал, что ему очень жарко, но трясся словно сильно замерз. Один раз он даже остановился, и его вырвало. Тем временем сзади продолжала напирать толпа, не позволяя останавливаться.

Кто-то из беженцев протянул мальчику одеяло, и тот накинул его на плечи подобно плащу, но оно постоянно сползало и путалось под ногами. С самого начала этого исхода Маттиас ни разу не заплакал, не закапризничал — он даже перестал спрашивать про бабушку Зиту, — но Лена не могла ничего с собой поделать и была готова сорваться на него. Брат очередной раз споткнулся, и она отобрала у него одеяла:

— Бога ради, Маттиас, — сказала девушка, — если не можешь…

Она осеклась на полуслове. Женщина в черном плаще, идущая перед ними внезапно остановилась.

Спереди донеслись крики, и толпа хлынула назад. Лена услышала нарастающий визг раскручивающегося пулемета. Она прижала Маттиаса к груди, и мальчик вскрикнул не то от удивления, не то от боли. Он был тяжелым, и нести его было неудобно, но девушка все равно подхватила брата и стремглав бросилась к краю дороги, стараясь добраться до входа в переулок. Люди теснились и толкались, мешая ей достигнуть цели, и в результате Лена оказалась прижатой к стеклянной витрине магазина.

Прямо сквозь толпу шагал «Слейбот-3000», распихивая людей. Его основное орудие — огромная многоствольная стальная штуковина — в режиме автоматического наведения переключалась с одного беженца на другого. В седле на спине робота восседал облаченный в форму инженер, отчаянно размахивавший руками и выкрикивавший:

— С дороги! С дороги!

Трудно было понять, потерял ли он управление, или намеренно прорывался сквозь толпу.

Подобное количество целей и в самом деле могло вызвать сбой в процессорах распознавания. Трехтысячная модель, как и все предыдущие, с трудом отличала дружественную цель от врага даже в лабораторных условиях.

Увенчанная орудием механическая рука повернулась к Лене, и в лицо ей посмотрели шесть черных отверстий. Стволы начали раскручиваться, и через секунду зевы стволов стали казаться единой темной прорезью.

Внутри у сварщицы похолодело. Как бы ей сейчас хотелось просто раствориться, уйти под землю, но толпа продолжала давить, не позволяя даже пригнуться. Лена постаралась немного сместиться в сторону, чтобы хоть отчасти прикрыть собой младшего брата. Витрина за ее спиной затрещала и начала прогибаться дугой.

На мгновение девушка посмотрела внутрь магазина. В ответ, из темного зала на нее уставились ряды пустых, белых лиц манекенов — целый сонм безглазых женщин, все же рассматривавших ее. И в отражении Лена увидела себя, а над головами беженцев — прочерчивающую небо яркую, падающую звезду. У-мен невероятно быстро приближался с запада.

Робот открыл огонь, еще только вскидывая пулемет вверх и начиная нацеливаться на эту новую мишень.

Стекло словно взорвалось. Многие и многие люди на улице позади Лены, превратились в кашу из окровавленной плоти и разодранной одежды. Только спустя секунду сознание девушки разобрало грохот автоматического орудия. Толпа раздалась в стороны, выпуская ее из своих тисков, и она повалилась на землю.

Издавая громкий лязг, «Слейбот» сорвался на бег, разрывая небеса пулеметным огнем.

Матти откатился в сторону. Лена схватила его за плечо и повернула к себе. Глаза его оставались открыты, но были пустыми и точно стеклянными.

Время словно застыло. Лена не осмеливалась дышать, не осмеливалась даже отдернуть руку.

Мальчик моргнул. И заорал.

Сварщица поднялась, вставая на колени. Вся левая ее рука была окровавлена и иссечена осколками; пальцы распухли. Каждое движение отдавалось такой болью, словно в ее тело пронзали несколько тысяч крошечных игл. Маттиас все кричал и кричал.

— Все хорошо, честно, — сказала Лена. — Я здесь, рядом.

Ей пришлось увещевать его еще примерно минуту, прежде чем брат хотя бы немного успокоился и замолчал.

Витрины больше не существовало, дверь магазина была выбита. Внутри виднелись пенопластовые головы на подставках. Одни все еще носили всевозможные парики, другие лежали на боку и «облысели». Подхватив Маттиаса здоровой рукой, Лена повела его к входу. Сейчас она была даже рада, что мальчик не способен увидеть все то, мимо чего они должны были пройти.

Вдоль стен были развешаны искусственные руки и ноги всех мыслимых размеров. На длинных прилавках лежали наборы зубных протезов. Прически же париков на манекенах казались слишком устарелыми даже для Тровении. Подобные магазины не были редкостью для этого города. Вполне обычный бизнес в стране инвалидов.

Лицо Лены словно пылало. Вместе с Маттиасом она прошла сквозь темный холл и, раздвинув в стороны искусственные конечности, обнаружила вход в крошечную уборную. Девушка потянула за цепочку и была приятно удивлена, когда флюоресцентные лампы все-таки зажглись.

Теперь она смогла в первый раз нормально осмотреть лицо брата. Оно покраснело и распухло, кожа словно готовилась лопнуть — ожог второй степени как минимум.

Лена подвела мальчика к раковине и напоила с ладони. Сейчас больше ничем помочь было нельзя. Затем она усадила его на пол возле самой двери.

Теперь осталось только решиться самой посмотреться в зеркало.

Разбившись, витрина превратила ее собственное лицо в иссеченную красную маску. Девушка опустила руки в наполненную водой раковину, не рискуя их тереть, и побрызгала на щеки. После она попыталась промокнуть их и подбородок краем рубашки, но кровь продолжала сочиться и многочисленных порезов. Она сейчас казалась себе рисунком из той книжки про лорда Гримма, где фактура кожи персонажей передавалась при помощи мелкой точечной штриховки.

Она покопалась в карманах куртки и извлекла из них рабочие кожаные перчатки, которые предусмотрительно взяла с собой. Натянув одну из них на израненную руку, Лена едва не заорала от боли.

— Эй? — произнес Маттиас.

Девушка встревоженно обернулась. Мальчик окликал явно не ее. Его лицо было повернуто к торговому залу.

Лена подошла к двери. В паре метров от нее начиналась лестница, уходящая к верхнему этажу здания. На первой ступеньке стоял мужчина, целившийся в мальчика из допотопного ружья. Нижняя челюсть незнакомца была сделана из окрашенной в телесный тон пластмассы и крепилась на месте при помощи сложной системы кожаных ремешков и пружин. Из-за его плеча осторожно выглядывала женщина с неестественно желтыми волосами.

Мужчина лязгнул челюстью и повел стволом.

— Давайте. Проваливайте отсюда, — произнес он. Его речь причудливо искажалась.

— Они же ранены, — сказала женщина.

Он едва заметно качнул головой, словно говоря: «Ну, конечно же, они ранены. Это национальная особенность».

— Мы не хотели вламываться, — заговорила Лена, поднимая руки. — Сейчас уйдем.

Она посмотрела в сторону выхода. Сквозь разбитую витрину была видна улица, где по-прежнему теснилась толпа. Люди, казалось, не двигались.

— Моста больше нет, — произнес мужчина. Он имел в виду Мост Царевича, единственную нормальную переправу через реку. Теперь стало понятно, почему беженцы шли так медленно.

— Пострадавших собирают у мельницы, — сказала женщина. — Потом их постараются перевести на другой берег по понтонам.

— Что за мельница? — спросила Лена.

Женщина в парике не согласилась проводить их, зато указала направление и добавила:

— Можете воспользоваться черным выходом.

Мельничный ручей давно пересох, и здание простояло заброшенным пятьдесят лет, но в ветхом, похожем на сенной сарай внутреннем помещении все еще пахло зерном. Там уже было полно раненых солдат и горожан.

Лена смогла найти для Маттиаса незанятую койку и сказала ему никуда не отходить. Затем она пошла от одной комнаты к другой, пытаясь узнать, нет ли у кого аспирина, обеззараживающего крема или еще чего-нибудь, чтобы помочь брату. Но вскоре она перестала спрашивать. Здесь не было ни врачей, ни санитарок. Одни раненые старались помочь другим, пострадавшим сильнее. Это была не больница и даже не временный лазарет. Просто пункт сбора перед уходом дальше.

Возвратившись, девушка обнаружила Маттиаса крепко спящим на лохматом плече седого ветерана зоомандос. Она сказала мужчине, что если мальчик проснется, то она отправляется помогать принимать пострадавших. Раз в несколько минут к мельнице подкатывал очередной грузовик, и с него сходили или спускались на носилках окровавленные люди. Опустевшие машины тут же срывались с места и вновь уносились на юг, к центру города.

Разговоры людей, собравшихся на мельнице, сводились к обсуждению слухов и откровенно диких фантазий. Впрочем, чему только не поверишь, когда речь заходит об У-менах. Их было то ли пятьдесят, то ли целая сотня. Про лорда Гримма рассказывали и что он погиб, и что по-прежнему сражается на стенах. МоГи в страхе бежали из рудников.

Как и все остальные, Лена вскоре перестала обращать внимание на звуки стрельбы, взрывов и рассекающих воздух энергетических лучей. Люди оглядывались, на секунду прерывая свои разговоры, только когда что-то случалось совсем близко — например, вспыхивало соседнее здание или проносился над головой потерявший управление терродактиль.

Женщина в красной спецовке, выдававшей ее принадлежность к генетической службе, обратила внимание, что щека Лены снова начала кровить.

— Просто чудо, что ты глаз не лишилась, — сказала ученый и протянула лоскут одежды, чтобы приложить к порезу. — Надо прочистить рану, иначе останется шрам.

Лена коротко поблагодарила ее и отошла в сторону. Было холодно, но сейчас это позволяло успокоить саднящую кожу.

Девушка еще продолжала обрабатывать порез, когда послышался гул моторов, и через северные ворота во двор вкатился седовласый, с головы до ног вымазанный в грязи механир кавалерийской роты, сопровождаемый еще двумя сослуживцами. Каждый из них тянул за собой узкую тележку с одеялами.

Поначалу старший механир не замечал Лену, а может, и замечал, но не мог узнать. Потом он неожиданно произнес:

— А, Елена Прекрасная! — пожилой ветеран подкатил ближе, продолжая тянуть поскрипывающую тележку. Он старался улыбаться, но это ему удавалось с трудом.

— Теперь не такая уж и прекрасная, мистер Боярс.

Мужчина с тревогой вглядывался в ее лицо.

— В целом-то ты как? Нормально? — спросил он. — А Маттиас?..

— Я в порядке. Матти внутри. Ему плохо. Думаю, он… — она покачала головой. — Вижу, вы потеряли свой лоток с сосисками.

— Просто захотелось ненадолго сменить род деятельности, дорогуша.

Механир поведал, что все выжившие ветераны его прежнего полка решили объединиться и постараться помочь, чем смогут. С тех пор как был уничтожен Мост Царевича, они переправляли раненых через реку. Полевой госпиталь развернули у северных казарм городской гвардии. Добраться до туда можно было только при помощи понтонных мостов и пары мелких мест, позволяющих идти вброд.

— Оружия у нас нет, — сказал Боярс, — но гоняем мы как сущие дьяволы.

Добровольные помощники уже несли тех, кого было решено везти следующими: четырех мужчин и двух женщин, из последних сил цепляющихся за жизнь. К сожалению, каждая тележка позволяла одновременно разместить только двух человек, если уложить их «валетом». Лена помогала привязывать их.

— Мистер Боярс, скажите, в госпитале есть что-нибудь, что помогает при радиационном поражении?

— Радиационном? — он выглядел озадаченным. — Даже не знаю, думаю…

Один из механиров махнул Боярсу рукой и вместе со своим товарищем покатился к выходу.

— Боярс… — произнесла Лена.

— Неси его, — приказал ветеран.

Девушка вбежала в мельницу и помчалась мимо коек и лежащих на них тел. Не обращая внимания на боль в руке, она подхватила спящего брата и потащила его на улицу. Мальчик заметно дрожал.

— Я не вижу книжки, — пробормотал Маттиас. Он явно бредил. — Похоже, я ее потерял.

— Матти, ты поедешь с мистером Боярсом, — сказала девушка. — Он отвезет тебя в безопасное место.

Ребенок проснулся и заозирался, хотя зрение к нему так и не вернулось.

— Лена, нет! Мы должны спасти бабушку!

— Матти, послушай меня. Тебя надо доставить в госпиталь на другой стороне реки. У них есть лекарства. А я приеду к тебе утром.

— Она же осталась в подвале. Она еще там. Ты обещала…

— Да, обещала! — сказала Лена. — А ты пока поедешь с Боярсом.

— О, Матти, сынок, садись. Прокатимся с ветерком! — пожилой механир заставлял себя говорить бодрым голосом. Он распахнул свою длинную зеленую парку и протянул руки.

Мальчик наконец отпустил сестру, и мужчина усадил его перед собой на широкий топливный бак, а затем вновь застегнул одеяния так, чтобы из-под одежды торчала только голова Маттиаса.

— Что скажешь, сынок, разве не похожи мы на кибернетического кенгуру?

— Я заеду за тобой утром, — сказала Лена. Она поцеловала брата в лоб, а механира в щеку. От мужчины пахло жареным луком и соляркой. — Даже и не знаю, как вас благодарить, — добавила девушка.

Боярс обхватил Маттиаса одной рукой и зарычал мотором.

— Твой поцелуй, дорогуша, был лучшей наградой.

Она проводила их взглядом. Спустя пару минут во двор вкатил очередной грузовик, и Лена присоединилась к общей очереди людей, готовящихся перетаскивать раненных. Когда все новоприбывшие были перенесены внутрь здания, а окровавленные простыни возвращены в грузовик, девушка решила не уходить с улицы. Она смотрела на пару водителей — двух женщин в рабочих комбинезонах, прислонившихся к кузову. Из рации в их кабине доносилось нечто, напоминающее звуки океана: шипение статических помех, походившее на плеск волн, время от времени разрывали мольбы о помощи, подобные крикам чаек. Та женщина, что была побольше ростом, последний раз затянулась сигаретой и бросила окурок на землю. Вместе с напарницей они забрались в грузовик. Еще мгновение, и машина завелась, готовясь к отправлению.

— Дерьмо, — произнесла Лена. Она сделала несколько медленных шагов, а потом сорвалась на бег. Ей удалось нагнать машину как раз в ту секунду, когда та уже выезжала на дорогу. Схватившись за край все еще открытого кузова здоровой рукой, она запрыгнула наверх.

Водитель сбавила скорость и высунулась из окна.

— Мы уезжаем! — крикнула она. — Возвращаемся в город!

— Вот и поезжайте! — ответила Лена.

Водитель покачала головой. Грузовик перешел на вторую передачу и помчался к югу.

Пока они ехали по городу, Лена никак не могла понять, как далеко от них протянулась линия фронта, да и существует ли та вообще. Разрушения, казалось, причинялись без всякой системы. Порой грузовик сворачивал на мирно спящую улицу, которой вовсе не коснулась война, хотя буквально в двадцати ярдах от нее все здания были разворочены, а их содержимое устилало дороги.

Водители словно шестым чувством угадывали, где искать пострадавших. Машина останавливалась, и из тени руин на свет фар выходили люди, либо кто-то требовал подать носилки. Порой кто-нибудь возникал на перекрестке и поднимал руку, точно пытался остановить автобус. Лена помогала грузить раненых и иногда убеждала новоприбывших не пытаться тащить с собой все свое имущество.

— Утлая лодка, — вновь и вновь цедила сквозь зубы одна из водителей.

Тровенийская поговорка гласила: в бурю все лодки утлые.

Спустя какое-то время усталая девушка обнаружила, что сидит, склонившись над получившим тяжелые ожоги драгуном, почти сплавившимся со своим ракетным ранцем. Она взяла его за руку в надежде, что это поможет ему терпеть боль, но мужчина только простонал в ответ и явно не воспринимал даже ее присутствия.

Внезапно грузовик резко затормозил, и его пассажиры повалились друг на друга, теряя равновесие. Сквозь прорези в навесе Лена увидела какую-то синюю колонну — часть чего-то огромного и определенно органического. Это была нога великана. Нога У-мена, огромного, словно жилое здание. Гремели выстрелы, и голос, подобный гулу сигнального горна, выкрикивал что-то на английском языке.

Грузовик завизжал шинами, давая задний ход, и Лена повалилась лицом вперед, успев только выставить перед собой ладони.

— Он нас видел? Видел? — закричал кто-то из сидящих в кузове.

Откатившись к ближайшему перекрестку, машина резко развернулась. Пассажиры застонали, очередной раз наваливаясь друг на друга. Они проехали еще полквартала, прежде чем водители решили остановиться и выпрыгнуть из кабины.

— Никто не пострадал? — спросила одна из них.

Драгун, сидевший рядом с Леной, засмеялся.

Лена поднялась и огляделась. Сейчас они находились в спальном районе, буквально в нескольких кварталах от ее дома. Она протолкалась к выходу и спрыгнула с грузовика.

— Обратно я не поеду, — произнесла девушка, обращаясь к водителю.

Та только кивнула, не прося и не желая слышать объяснения.

Лена медленно побрела между изуродованными зданиями. Боль, терзавшая ее руку и лицо, возвращалась.

Вскоре молодая сварщица добралась широкого открытого пространства. И поняла, что ошибалась насчет того места, где остановилась их машина — этого парка она не узнавала. Земля под ногами превратилась в стекло.

Что-то запылало в небесах на востоке. На мгновение девушке показалось, что это очередной, сверхмощный У-мен. Но нет, просто рассвет. В тени черной громады горы Кригшталь возвышался знакомый силуэт «Слейбот Прайма», поддерживаемый строительными лесами. Воздушное сражение переместилось в ту сторону, если это, конечно, можно было назвать сражением. В небе можно было заметить лишь несколько отдельных фигур. Самолеты и террадактили исчезли. Возможно, уцелели только У-мены.

В сумерках были видны вспышки энергетических залпов. Стреляли по «Прайму».

Огромная стальная рука слетела с креплений и повисла на толстых связках кабелей. Через секунду сияющий луч перерезал и их. Словно в замедленном кино рука полетела вниз, и вскоре до девушки донесся грохот удара. Уберменши методично уничтожали чертова робота.

Она чуть не рассмеялась. «Слейбот Прайм» был столь же подвижен и опасен, как Статуя Свободы. Неужто они и в самом деле боялись этой штуковины? Не потому ли ради спасения одного единственного заложника была брошена столь многочисленная армия?

«Боже мой», — подумала Лена, — тупицы действительно поверили в блеф лорда Гримма.

Она побрела на запад, и лучи поднимающегося солнца заставили остекленевшую землю у нее под ногами засверкать подобно зеркалу. Теперь девушка знала, что вовсе не ошибалась. Оставшиеся здания были слишком хорошо ей знакомы. Но она не останавливалась. Спустя некоторое время земля стала греть ее ступни. Даже обжигать.

Лена оглянулась, подумывая, не повернуть ли назад, но после решила, что пройденный путь уже длиннее предстоящего. Она слишком устала, чтобы бежать, и смогла только чуть быстрее зашаркать ногами. При помощи грубой «триангуляции», ориентируясь на несколько знакомых строений, она решила, что проходит сейчас мимо излюбленного места мистера Боярса — угла Победоносной улицы и бульвара Вечного Прогресса. Значит, ее собственный дом — это вон та бесформенная груда обломков.

После всего увиденного за эту ночь Лена уже не сомневалась, что есть на свете сила, способная выжечь город дотла. Но она и представить себе не могла, что существует такое оружие, которое могло бы в прямом смысле этого слова превратить целый квартал в идеально ровный каток.

Сзади донесся очередной гулкий удар. «Слейбот Прайм» лишился головы. Южная опора была срезана, и металлическая туша начала крениться. Лена часто оказывалась внутри этого робота и знала: одна только грудная клетка боевой машины была больше кафедрального собора.

«Слейбот Прайм» медленно заваливался все сильнее и сильнее, пока, наконец, его массивные ноги окончательно не утратили равновесие. Там, где упал робот, в воздух взметнулись облака пыли. По земле прокатилась дрожь, и стеклянная корка покрылась трещинами.

Падение гигантской машины послужило сигналом к окончанию битвы. Звуки энергетических залпов стихли. С разных сторон города взлетели фигуры У-менов, собираясь в небе над промышленным районом. Менее чем через минуту все пространство над ним заполонили многие и многие десятки крошечных, похожих на черных гусей фигур. Вскоре Лена поняла, что вся эта стая уберменшей летит прямо на нее.

Девушка оглянулась вначале налево, потом направо. Она была видна, как пирожок на пустой тарелке. Стеклянная гладь заканчивалась только в пятидесяти или шестидесяти метрах возле груды обломков. Лена развернулась и бросилась бежать.

Она слышала только свое сиплое дыхание и топот ее тяжелых сапог по спекшейся поверхности. Каждую секунду она ожидала, что вот-вот лишится сил и упадет.

По зеркальной корке перед ней поползли удлиненные тени. Девушка побежала еще быстрее, размахивая руками. Неожиданно прямо под ее ногами возник неровный край выжженной площадки, и она прыгнула, уходя за обломки и приземляясь на ладони и колени. Наконец, она осмелилась посмотреть на верх.

Приближавшиеся со стороны солнца У-мены казались теперь просто безобидными силуэтами — с такого расстояния едва можно было разглядеть капюшоны плащей и шлемы, мечи, молоты и посохи, луки и щиты. Даже энергетические существа, кутавшиеся в сиянии мерцающих аур, удивительным образом переставали казаться такими пугающими в утреннем свете.

Не отводя взгляда от неба, Лена нашарила на земле кусок кирпича. Затем она поднялась и взобралась на наклонную бетонную плиту.

Когда вся масса У-менов была прямо над ней, она швырнула камень изо всех остатков своих сил.

Бесполезно. Достигнув пика своего подъема, кирпич пролетел смехотворно малую часть расстояния до ближайшего из врагов и упал где-то за пределами видимости.

Лена закричала и напряглась, ожидая — и даже почти мечтая об этом — испепеляющего залпа или электрического разряда. Но ничего не произошло. У-мены скрылись за крышей следующего здания, направляясь к морю.

В течение нескольких недель, прошедших с вторжения, фабрика была закрыта. Хотя рабочие все равно начали собираться у ее ворот. Иногда по утрам они шуршали метлами и убирали обломки, но больше играли в карты, обменивались историями о событиях той ночи и обсуждали слухи. С самого нападения от лорда Гримма ничего не было слышно. Все соглашались с тем мнением, что Спаситель Тровении погибал слишком часто, чтобы сомневаться в его неизбежном воскрешении.

Вернувшись в цех спустя восемнадцать дней после вторжения, Лена нашла Вернера и Гантиса играющими в шахматы возле левой ноги «Слейбот Прайма». Остальные детали огромного робота были разбросаны по индустриальному району на протяжении пары миль и казались зданиями какого-то странного, нового города.

Мужчины тепло поприветствовали ее. Вернер, дряхлеющий механир, коротко обратил внимание на паутинку красных порезов, все еще покрывавших щеки девушки, но не стал спрашивать, как именно она их заработала. Если бы тровенийцы стали рассказывать о каждом полученном шраме, в их жизни просто не осталось бы времени ни на что другое.

Лена спросила о Юрго, и оба ее собеседника нахмурились. Гантис сообщил, что человек-птица поднялся в воздух во время сражения. Еще о двух инженерах сварочной бригады не было никаких известий.

— Мне жаль, что так вышло с твоим братом, — сказал Вернер.

— Да, — произнесла Лена. — Спасибо.

Она направилась к женской раздевалке, но не найдя ее, зашла в мужскую. Одна из шлакоблочных стен сильно прогнулась, но шкафчики стояли все теми же ровными рядами. Девушка подошла к тому, где на куске монтажной ленты было выведено имя Юрго. Дверца оказалась заперта на висячий замок. Примерно полчаса ушло на поиски сварочного аппарата и заправленных баллонов с кислородом и ацетиленом, и только минута на то, чтобы вкатить тележку с ними в раздевалку и срезать замок.

Лена открыла дверцу, и на нее уставились квадратные линзы старомодного шлема, подвешенного на крюк. Ей вспомнились слова бабушки Зиты: «Кем надо быть, чтобы добровольно напялить себе на голову ведро?».

Внутренние стенки шкафчика были обклеены потускневшими фотографиями. С одной из них смотрел совсем еще юный, обнаженный по пояс Юрго, повернувшийся лицом к камере, но скосивший заинтересованный взгляд на свои развернутые за спиной новоприобретенные крылья. По бокам от него стояли мать и отец Лены, облаченные в красные комбинезоны генетиков. Девушка отлепила фотокарточку и убрала ее в нагрудный карман, после чего сняла шлем с крюка и закрыла дверцу.

Она вернулась к двум старикам, волоча за собой тележку.

— Так мы будем сегодня работать или нет? — спросила Лена.

Гантис оторвался от шахматной доски и перевел на молодую сварщицу удивленный взгляд огромных, влажных глаз.

— Значит, ты у нас теперь за главного, да?

Вернер же ничего не сказал. Должно быть, понимал, что девушка, стоящая перед ним, уже не совсем та Лена, которую он знал прежде. Не выдержавшие напряжения фрагменты ее личности были демонтированы и заменены более грубыми, зато и более прочными деталями. И он прожил достаточно, чтобы далеко не раз и не два стать свидетелем подобному преображению.

Лена сунула руку в карман куртки и натянула свои рабочие кожаные перчатки. Затем она поставила тележку вертикально и одним ловким движением размотала шланги.

— Приказывайте, ваше величество, — сказал Гантис.

— В первую очередь мы должны разобрать орудия, — отозвалась она. Раздался щелчок воспламенителя, и из сопла агрегата ударил длинный язык синего огня. — А потом построить более мощные.

Лена надела шлем, опустила лицевой щиток и приступила к работе.

Кристин Кэтрин Раш {24}

АГЕНТЫ

(Пер. Галины Соловьевой)

В тайнах есть нечто притягательное.

Дж. Эдгар Гувер

Переулок пропах мочой. Детектив Симус О'Рейли застегнул плащ и пожалел, что не надел сапог. Металлический корпус фонарика холодил руку сквозь протертую перчатку.

Рядом с телами, над которыми склонился коронер, стояли двое патрульных полицейских. Помощник коронера уж приготовил два пластиковых мешка для трупов. Несколькими шагами дальше переулок перегораживал полицейский фургон.

Партнер О'Рейли, Джозеф Макаллистер, держался рядом. Луч его фонарика невзначай скользнул по пожарной лестнице, оповестив жильцов о присутствии полиции.

Впрочем, они, вероятно, и так знали. Стрельба в этой части города — обычное дело. Район шикарный и коррумпированный. Достаточно далеко от Центрального Парка, чтобы по переулкам шатались грабители и темные личности, и в то же время достаточно близко, чтобы нувориши стремились поселиться здесь, по соседству с самым знаменитым городским сквером.

Коронер Томас Бруннер установил два дорогих аккумуляторных фонаря на крышках мусорных баков, уложенных на грязный ледок: один в головах тел, другой в ногах. О'Рейли пригнулся, чтобы не отбрасывать лишних теней.

— Что у нас тут? — спросил он.

— Пока не знаю. — Бруннер рукой в перчатке раздвинул волосы на голове одного из убитых. — Может, опять такая ночь.

О'Рейли проработал с Бруннером уже восемнадцать лет, с тех пор, как оба вернулись с войны, и терпеть не мог, когда Бруннер предполагал, мол, опять такая ночь. Это означало, что трупы повалятся пачками, что частенько случалось летом, но почти никогда — среди зимы.

— С чего бы? — спросил О'Рейли. — Что-то еще?

— В двух кварталах отсюда застрелили цветного шофера лимузина. — Бруннер все перебирал волосы. О'Рейли только через минуту заметил, что на них запеклась кровь. — А в четырех кварталах двух белых парней выволокли из машин и пристрелили.

О'Рейли пробрал озноб, но холод тут был ни при чем.

— Думаешь, есть связь?

— Не знаю, — отозвался Бруннер, — только странновато, нет? Пять трупов за час, и все в радиусе шести кварталов.

О'Рейли на секунду прикрыл глаза. Двух белых вытащили из машин, один шофер-негр в лимузине, а теперь еще пара белых в переулке. Может, есть связь, а может и нет. Открыв глаза, он тут же пожалел об этом. Бруннер просунул палец в пулевое отверстие — самый быстрый способ оценить калибр.

— Пуля такая же, — сказал он.

— Ты и остальными занимался?

— Когда какой-то пидор позвонил отсюда, я был на месте убийства шофера.

О'Рейли глянул на Бруннера. За восемнадцать лет он так и не привык к его пуританским взглядам.

— Откуда знаешь, что он из этих? — спросил О'Рейли. — Ты с ним говорил?

— И так ясно. — Бруннер кивнул на соседнее здание. — В пентхаусе по вторникам еженедельная вечеринка извращенцев. Думал, ты знаешь.

О'Рейли поднял взгляд. Теперь он понял, зачем Макаллистер мазнул лучом по верхним этажам. Он, прежде чем перейти с повышением в уголовный, работал в отделе по борьбе с проституцией.

— Откуда мне знать? — огрызнулся О'Рейли.

За коронера ответил Макаллистер:

— Из действующего приказа.

— Не будем играть в двадцать вопросов, — попросил О'Рейли. — Я не знаю, что здесь устраивают вечеринки, и не знаю, каков действующий приказ.

— Приказ таков, — терпеливо, как первокласснику, объяснил Макаллистер. — Не лезть не в свое дело, сколько бы улик ни было. Увидишь, как кто-то входит — забудь. Доложишь — переведут на другой пост, а то и в другой район.

— Господи! — О'Рейли снизу не видно было, движется ли кто-то за стеклами пентхауса. Кто бы там ни жил — или ни развлекался, — они успели выключить свет до прибытия полиции.

— Выстрел в затылок, — не дожидаясь вопроса О'Рейли, сказал Бруннер. — Чертовски странно.

О'Рейли впервые посмотрел — по-настоящему посмотрел — на трупы. Двое мужчин, оба довольно крепкого сложения. Лиц как ни бывало, расплескались по стенам. На руках перчатки, ботинки приличные, на одном пятном светлеет белый шарф.

Входные отверстия на затылках Бруннеру пришлось поискать. Выходные разнесли лица.

О'Рейли оглянулся. Из этого дома дверей нет, а вот из того, где устраивали вечеринки, имеется. Если бы они выходили на улицу, когда их подстерег грабитель или маньяк-убийца, стреляли бы в лицо.

— Сколько выстрелов? — спросил он.

— Похоже, по одному на каждого. Крупный калибр и почти в упор. Я бы сказал, что целили именно в головы, чтобы убить наповал. — Бруннер ощупал спину ближайшего трупа. — На теле вроде ничего.

— Бумажники при них? — спросил Макаллистер.

— Еще не проверял. — Бруннер запустил руку в задний карман трупа, которым занимался, и явно ничего не нашел. Отогнул полу плаща и полез во внутренний карман.

Оттуда он достал длинный тонкий бумажник — старомодный, из тех, которые изготавливали для больших купюр сорокалетней давности. Красивый, ручная работа.

Бруннер передал бумажник О'Рейли, и тот открыл его. И замер, увидев внутри значок. Во рту стало сухо.

— Нам достался фиби, — придушенно выдавил он.

— Что? — не понял Макаллистер.

— Фэбээровец, — сухо пояснил Бруннер. Макаллистер всего год как перешел в отдел убийств. Полиция нравов редко имеет дело с ФБР. Да и отдел убийств — только по поводу самых громких дел. О'Рейли по пальцам на одной руке мог пересчитать случаи, когда говорил с агентами нью-йоркского бюро.

— И, кстати, не простой фиби, — заметил О'Рейли. — Заместитель директора. Клайд А. Толсон.

Макаллистер присвистнул.

— А второй?

На этот раз обыском занялся О'Рейли. Второй труп, более тяжелый, слегка пах духами. И у него бумажник тоже нашелся во внутреннем кармане. О'Рейли открыл бумажник. Опять значок, как он и ожидал. А вот чего он не ожидал, так это бульдожьего лица, уставившегося на него со снимка в удостоверении.

И этого имени.

— Иисус, Мария и Иосиф! — выдохнул он.

— Что у нас там? — спросил Макаллистер.

О'Рейли передал ему бумажник, открытый на тонком бумажном удостоверении.

— Директор ФБР, — дрогнувшим голосом выговорил он. — Народный герой номер один! Дж. Эдгар Гувер.

Френсис Ксавьер Брюс — Фрэнк для друзей, сколько их еще осталось — только что задремал, когда зазвонил телефон. Он выругался, спохватился, извинился перед Мэри и только тогда вспомнил, что ее нет.

Телефон прозвонил снова, и он зашарил в поисках выключателя, опрокинув стакан для коктейлей, в котором смешивал мамино средство от бессонницы: горячее молоко с маслом и медом. Оказывается, в тридцать шесть лет горячее молоко с маслом и медом вызывает не сон, а сердцебиение. И вонючее пятно на ковре, если вовремя не вытереть лужу. Он нащупал телефон раньше выключателя и рявкнул в трубку:

— Что там?

— Вы живете рядом с Центральным Парком, не так ли? — он не узнал голоса, но говорил явно сотрудник: не поздоровался и не представился.

— Более или менее. — Брюс редко рассказывал о своей квартире. Она досталась ему от родителей и была слишком роскошна для молодого агента, жена которого любит одеваться у портных.

Голос в трубке отбарабанил адрес.

— Сколько вам дотуда?

— Около пяти минут. — Если не вытирать пятно на ковре, если за пять секунд натянуть одежду, сваленную на стул у кровати.

— Выбирайтесь туда. Немедленно. Чрезвычайное положение.

— А мой партнер?

Партнер Брюса жил в Квинсе.

— Вас поддержат. Только попадите на место. И немедленно прикройте там все.

— Угу… — Брюс терпеть не мог выражать недоумение, но выхода не было. — Прежде, сэр, я должен знать, с кем говорю. И далее, что я там найду.

— Найдете двойное убийство. А говорите с Юджином Хартом, ответственным дежурным агентом. Я еще должен вам представляться?

Теперь Брюс и вправду узнал голос Харта.

— Прошу прощения, сэр. Соблюдаю инструкцию.

— На х… инструкцию. Прибыть на место, немедленно.

— Есть, сэр, — сказал Брюс в опустевшую телефонную трубку. Положил ее на место дрожащей рукой и пожалел, что у него нет бромозельцера.

Он только что закончил расследование долгого и грязного дела другого агента. Уолтер Кэйн совсем было собрался жениться, когда вспомнил, что обязан уведомить об этом Бюро и, по правилам, дождаться положительных результатов проверки невесты, прежде чем пойти с ней к алтарю.

Брюсу выпало участвовать в проверке будущей миссис Кэйн, и именно он выяснил, что прошлое ее весьма сомнительно: два приговора за проституцию под другим именем и одна госпитализация после неудачного нелегального аборта. Кэйн, как выяснилось, знал о прошлом своей нареченной, но Бюро оно не устраивало.

И позапрошлым вечером Брюсу выпало сообщить Кэйну, что ему нельзя жениться на своей раскаявшейся и возвратившей в лоно церкви возлюбленной. Несостоявшаяся миссис Кэйн тяжело перенесла это известие. Сегодня вечером она попала в Бельвью с перерезанными запястьями.

И сообщать об этом Кэйну тоже пришлось Брюсу.

Иногда он ненавидел свою работу.

Вопреки приказу он прошел в ванную, намочил одно из драгоценных полотенец Мэри и бросил его на пятно от пролитого молока. Потом натянул одежду и пятерней причесал волосы.

Ну и вид — никак не назовешь достойным представителем Бюро. На белой рубашке пятна от перехваченной на ходу закуски. Узел галстука перекошен. На брюках давно уже не бывало стрелки, и ботинки не чищены неделями. Брюс прихватил свой черный плащ в надежде, что он все скроет.

Он уже вышел из квартиры, когда вспомнил, что понадобится и ненавистная шляпа, вернулся обратно, захватил шляпу, оружие и удостоверение. Господи, как он устал. Совсем не спал после ухода Мэри. Мэри, которая прошла проверку с развернутыми знаменами. Мэри, которая наделала больше долгов, чем любая раскаявшаяся шлюха.

И вот теперь из-за нее он вляпался во что-то серьезное, а голова варит в десять раз хуже обычного.

Оставалось только надеяться, что дежурный агент перестраховался. Но у него было предчувствие — ночное, мерзкое предчувствие, — что агент ничуть не преувеличивал.

Генеральный прокурор Роберт Ф. Кеннеди сидел в любимом кресле у камина в своей библиотеке. В доме было тихо, хотя наверху спали жена и дети. Снаружи пологие холмы присыпала снежная пороша — редкое явление для Маклина в Вирджинии, даже в это время года.

Он держал книгу в левой руке, отметив место пальцем. Несколько месяцев после смерти Джека его утешали греки, но недавно Кеннеди открыл для себя Камю.

Он собирался переписать цитату в свой блокнот, когда зазвонил телефон. Он вздохнул, ощутив усталость, не покидавшую его со дня убийства. Отвечать не хотелось. Лучше бы его оставили в покое — и сейчас, и вообще.

Но это была прямая линия с Белым Домом, и если бы не ответил он, ответил бы кто-нибудь из домашних.

Он положил книгу Камю на кресло лицом вниз и на третьем звонке снял трубку, ответив коротким:

— Да?

— Говорит особый агент Джон Хаскелл. Вы просили связаться с вами в любое время, сэр, если я услышу что-либо важное относительно директора Гувера.

Кеннеди оперся о стол. Он просил об этом, когда брат Джек был президентом, когда Кеннеди, первым из генеральных прокуроров с двадцатых годов потребовал от Гувера отчетности.

С тех пор как президентство перешло к Линдону Джонсону, об отчетности пришлось забыть. Теперь Гувер редко отвечал на звонки Кеннеди.

— Да, я просил, — признал Кеннеди, подавив искушение добавить: «но мне больше нет дела до старика Гувера».

— Сэр, есть слухи — надежные, — что директор Гувер скончался в Нью-Йорке.

Кеннеди похолодел. На мгновение он перенесся в тот не по сезону теплый вечер, когда они сидели за уличным столиком с федеральным прокурором Нью-Йорка Робертом Морганто и главой его криминального отдела Сильвио Молло, обсуждая возможность преследования различных криминальных фигур.

Кеннеди ясно помнил блеск солнца на воде бассейна, вкус сэндвича с тунцом, поданного Этель, и как легко было у них на сердце, несмотря на мрачную тему беседы.

Потом зазвонил телефон, и он услышал голос Дж. Эдгара Гувера. Кеннеди совсем было решил не брать трубку, но все же взял, и холодный голос Гувера произнес: «У меня для вас известие. Президент убит».

Кеннеди никогда не любил Гувера, но в тот день, в тот ужасный солнечный день, он возненавидел ублюдка. Ни разу: ни в том разговоре, ни в последующих, Гувер не выразил соболезнования, не проявил ни тени человеческого участия.

— Надежные слухи? — повторил Кеннеди. Он догадывался, что голос его звучит так же холодно, как голос Гувера три месяца назад, но ему было все равно. Он выбрал своим осведомителем Хаскелла именно потому, что тот тоже не любил Гувера. Кеннеди нужен был доверенный человек в аппарате Гувера, неизвестный Гуверу. Найти такого было трудно, потому что Гувер вмешивался во все. Хаскелл, один из немногих, подходил на эту роль.

— Да, сэр, вполне надежные.

— Тогда почему со мной не связались по официальным каналам?

— Я не уверен, что президент уже знает, сэр.

Кеннеди опирался на стол.

— Почему бы нет, если слухи надежны?

— Гм, потому, сэр, что, гм, кажется, заместитель директора Толсон тоже убит, и, гм, это произошло, гм… в довольно подозрительном районе.

Кеннеди прикрыл глаза. Весь Вашингтон знал, что Толсон для Гувера был ближе всего к тому, что могло бы называться женой. Эти двое всю жизнь были вместе. Вернее, жили порознь, но ели всегда вместе. И Толсон исполнял все грязные поручения Гувера, пока примерно год назад не стал слаб здоровьем.

Только теперь до него дошло, что сказал Хаскелл.

— Вы сказали: убит?

— Да, сэр.

— И Толсон тоже?

— И еще трое в том же районе, — продолжил Хаскелл.

— Господи! — Кеннеди провел ладонью по лицу. — Они считают, это личное дело.

— Да, сэр.

— Из-за района, в котором произошло убийство?

— Да, сэр. Кажется, в соседнем здании собиралось избранное общество. Вы знаете, какое, сэр.

Кеннеди не знал — по крайней мере, не из личного опыта. Однако он слышал о подобных местах, где богатые, известные любители извращений проводили время в обществе себе подобных, занимаясь тем, что им нравилось, в относительно интимной обстановке.

— Так, — сказал он. — Бюро постарается замять дело.

— По крайней мере, придержать, сэр.

Без Гувера и Толсона никто в Бюро не будет знать, что делать.

У Кеннеди задрожали руки.

— Как насчет досье?

— Досье, сэр?

— Личные досье Гувера. Кто-нибудь о них позаботился?

— Еще нет, сэр. Но, уверен, что кто-нибудь позвонил мисс Гэнди.

Элен Гэнди с давних пор служила секретарем Гувера. И его правой рукой, в тех делах, где не требовался Толсон.

— Значит, все сделано согласно инструкции, — протянул Кеннеди и нахмурился. Если все делается согласно инструкции, почему принявший дела глава бюро ему не позвонил?

— Нет, сэр. Но директор оставил особые инструкции на случай, если он будет убит или лишен возможности действовать. Инструкции на крайний случай. И по ним требуется в первую очередь известить мисс Гэнди.

«Прежде, чем меня, — подумал Кеннеди, — официального начальника Гувера».

— Она еще не приехала?

— Нет, сэр.

— Вам известно, где эти досье? — спросил Кеннеди, надеясь, что отчаяние не прорвалось в его голосе.

— Я позаботился об этом узнать, сэр. — Хаскелл выдержал паузу и продолжал, понизив голос: — Они в кабинете мисс Гэнди, сэр.

Не у Гувера, как думали все. Впервые за эти месяцы Кеннеди увидел проблеск надежды.

— Позаботьтесь об этих досье.

— Сэр?

— Любыми средствами. Вынесите их оттуда, и пусть кто-нибудь займется домом Гувера. Я действую по приказу президента. Если кто-то другой скажет вам то же самое, он ошибается. Президент ясно выразил свои пожелания на этот счет. Он часто говорил, что если со старым извращенцем что-то случится… — Кеннеди намеренно повторил выражение, которое Джексон часто применял к Гуверу, — эти досье нужно получить прежде, чем они попадут в чужие руки.

— Я займусь этим, сэр.

— Не могу объяснить, насколько это важно, — сказал Кеннеди. На самом деле он вовсе не мог об этом говорить. Эти досье могли погубить наследство брата. Тайны, содержавшиеся в ней, могли погубить и Кеннеди, и всю его семью.

— А если слухи о смерти директора окажутся ложными, сэр?

По спине у Кеннеди пробежали мурашки.

— А это так?

— Весьма сомневаюсь.

— Тогда предоставьте беспокоиться об этом мне.

Как и о том, что сделает Джексон, когда узнает, потому что Кеннеди действовал по приказу не нынешнего президента. Он исполнял приказ единственного человека, который, по его убеждению, должен сейчас быть президентом.

Своего брата Джека.

Найти место преступления не составляло труда: коронерский фургон перекрывал вход в переулок. Брюс шагал быстро: он уже замерз, сердце колотилось еще сильнее, чем перед сном.

Район перестраивался. Городские застройщики снесли ряд чудесных зданий начала века, намозоливших им глаза. Пока, однако, строения, занявшие их место, являли собой худший образец модерна: плоскости и углы, белые стены с редкими окнами.

В кварталах рядом с парком горели фонари, и на улицах казалось спокойно. А вот здесь, на боковой улочке невдалеке от строительных площадок, проступала темная сторона городской жизни. У поребриков громоздились кучи грязного снега, на улицах было темно, и в этом переулке не видно было ни малейших признаков жизни, если не считать стоящего поперек дороги фургона.

Фургона и еще одной машины без опознавательных знаков. И, к его удивлению, никого из прессы. Он засунул руки в перчатках в карманы плаща, хоть это и противоречило правилам этикета для сотрудника ФБР, и протиснулся между фургоном и грязной кирпичной стеной.

В переулке стоял запах застарелой мочи и свежей крови. Два усталых копа загородили ему дорогу, но значок оказал свое обычное действие: они шарахнулись в стороны, как ужаленные.

Тела лежали рядом посреди переулка. Казалось, их тщательно уложили: руки подняты вверх, ноги в классической позиции — одна согнута, другая выпрямлена. Прямо с диаграммы осмотра трупов, которые выпускало ФБР в тридцатых годах. Он задумался, сами они так упали, или коронер сметил их при осмотре.

Коронер нарушил и другие черты обстановки — если, конечно, это он положил на лед две крышки мусорных баков, поставив на них фонари. От тепла фонарей лед подтаял, и ручейки стекали в решетку ближайшего люка.

— Надеюсь, вы позаботились заснять сцену, прежде чем затопили ее? — осведомился он.

Коронер и двое копов, сидевших на корточках рядом с телами, виновато вскочили. Коронер, глянув на крышки баков, закрыл глаза. Затем, глубоко вздохнув, открыл их и щелкнул пальцами стоявшему рядом помощнику.

— Камеру, — приказал он.

— Это место преступления… — начал помощник, но, увидев, что все смотрят на него, осекся. — Ладно.

Он обошел трупы, еще больше нарушив сохранность улик. Брюс раздраженно поджат губы. Стоявшие перед ним полицейские были в штатском.

— Детективы, — обратился к ним Брюс, предъявляя удостоверение. — Особый агент Фрэнк Брюс из ФБР. Скоро прибудут еще наши.

Он надеялся, что не ошибается. Кто и когда прибудет, он понятия не имел.

— Хорошо, — сказал младший из детективов, высокий широкоплечий мужчина с типично американской челюстью. — Чем скорее мы отсюда выберемся, тем лучше.

Брюс впервые сталкивался с такой реакцией полицейских. Обычно детективы воинственно отстаивали свою территорию, напоминая ему, что здесь Нью-Йорк и место преступления принадлежит им.

Второй детектив, постарше, с лицом, осунувшимся от недосыпа, протянул ему руку в печатке.

— Не обижайтесь на моего партнера. Я — Симус О'Рейли. А он — Джозеф Макаллистер. Мы сделаем для вас все, что в наших силах.

— Благодарю. — Брюс, встряхнув, пожал руку О'Рейли. — Пожалуй, вы могли бы для начала объяснить, что у нас тут.

— Чертова каша, вот что, — вмешался Макаллистер. — Сами поймете, когда…

Он недоговорил, потому что его партнер уже протянул Брюсу два длинных старомодных бумажника.

Брюс с недоумением принял их, открыл, увидел знакомые значки и чуть не охнул. Двое агентов ФБР в этом переулке? Застрелены одновременно? Он поднял взгляд на темные окна.

Об этом районе давно ходили слухи. Какие-то интимные вечеринки для избранных. Его старый партнер давно хотел на них побывать, чтобы проверить, правду ли говорят, будто это рассадник коммунистических идей. Брюс просил обойтись без него. Он следователь, а не вуайерист.

Оба детектива не сводили с него глаз, будто ждали чего-то еще. Он все еще держал в руке открытые бумажники. Если убитые агенты — из Нью-Йорка, они могут оказаться знакомыми. Он терпеть не мог расследовать смерть знакомых.

Однако он взял себя в руки, взглянул на удостоверения и почувствовал, как кровь отлила от лица. Кожа похолодела, на мгновение закружилась голова.

— Нет, — сказал он.

Детективы все смотрели на него.

Он проглотил слюну.

— Вы провели визуальную идентификацию?

Узнать Гувера было нетрудно. Его портреты были повсюду. Иной раз Брюсу приходило в голову, что Гувер более знаменит, чем президент — любой из президентов. И уж точно, он дольше пробыл у власти.

— Лица не сохранились, — ответил О'Рейли.

— Выходные отверстия, — добавил не отходивший от трупов коронер. Его помощник успел вернуться и щелкал камерой. При свете вспышки становилось видно, сколько льда успело натаять с момента прибытия коронера.

— Стреляли в затылок? — Брюс моргнул. Он устал и соображал медленно, но положение тел никак не согласовывалось с такими выстрелами.

— Если они вышли отсюда, — О'Рейли указал на темную стальную дверь, еле заметную в боковой стене кирпичного здания, — стрелявший мог ждать у двери.

— Ваши эксперты, как я понял, еще не подъехали? — спросил Брюс.

— Нет, — отозвался коронер. — Они решили, что это разборка между голубыми. Торопиться не станут.

Брюс стиснул левый кулак. Ему пришлось заставить себя разжать пальцы.

О'Рейли заметил его реакцию.

— Извините, — сказал он, сердито покосившись на коронера. — Не сомневаюсь, что директор был здесь по делу.

Забавно. Впрочем, этого Брюс вслух не сказал. Слухи о Гувере доходили до него, еще когда он только поступил в ФБР после войны. Гувер их давил, как всякую критику, но они возникали снова и снова.

Брюс открыл второй бумажник. Он уже догадывался, кто лежит рядом с Гувером, и догадка его подтвердилась.

— Вы не хотите объяснить, откуда возникло предположение, что это убийство на почве гомосексуализма? — спросил он, стараясь, чтобы в голосе не звучало интонаций, которые Мэри называла фэбээровскими. Если Гувер жив, а это какая-то подстава, Гувер захочет в порошок стереть источник этого предположения. Брюс, прежде чем двигаться дальше, хотел убедиться, что источник стоит устанавливать.

— В основном из-за района, — объяснил Макаллистер. — Есть здесь парочка баров, довольно элитных. Без знакомств в них не попадешь. Еще там наверху каждую неделю устраивают вечеринку. На ней бывают весьма известные в городе персоны, так что полиции нравов велено держаться в сторонке.

Брюс кивнул и не стал уточнять.

— Нам понадобятся ваши эксперты, и побольше копов, чтобы сохранить то, что сохранилось на месте преступления — если убитые окажутся теми, чьи имена значатся в удостоверениях. Вы обыскивали тела? Других примет не нашли?

О'Рейли вскинулся. Ему это явно не приходило в голову. Возможно, его слишком потрясли найденные удостоверения.

Младший из детективов уже вернулся к трупам. Коронер отстранил его и сам занялся обыском.

— Думаете, это обманка? — спросил О'Рейли.

— Не знаю, что и думать, — признался Брюс. — И я здесь не для того, чтобы думать. Мое дело проследить, чтобы все прошло гладко.

И позаботиться, чтобы дело попало к ФБР — не сговариваясь, додумали оба. Впрочем, О'Рейли не возражал, и Брюс теперь понимая, почему. Дело обернется политическим кошмаром, и ни один порядочный детектив не захочет в него замешаться.

— Как вышло, что нет прессы? — спросил у О'Рейли Брюс. — Как вы умудрились от них отделаться?

— Разборка между голубыми, — уронил коронер.

Брюс начал уставать от этой формулировки. Кулак снова сжался, и, чтобы его разжать, пришлось потрудиться.

— Не обращайте внимания, — мягко посоветовал О'Рейли. — Он, поганец, лучший коронер в городе.

— Я слышу, — учтиво предупредил коронер. — У обоих нет больше ничего, удостоверяющего личность.

О'Рейли ссутулился. Похоже, он надеялся на другой результат. И Брюс бы надеялся, если бы мог. Но он знал, что Гувер в городе. Об этом знало все нью-йоркское бюро. Гувер, появляясь, всегда устраивал налет — лез во все дела, раздавал указания, проверял, все ли идет, как ему надо.

— Пока все еще больше не запуталось, — заговорил О'Рейли, — не хотите взглянуть на другие тела?

— Другие?.. — Брюс онемел. Ему бы сейчас кофеину, но Гувер запретил сотрудникам пить кофе на работе. Попросить сейчас кофе граничило бы с оскорблением покойного.

— У нас еще трое. — О'Рейли глубоко вздохнул. — И как раз пред вашим приходом мне сообщили, что те — тоже агенты.

Особый агент Джон Хаскелл как раз расставил шестерых своих лучших агентов перед помещением директора, когда подоспела маленькая женщина с ключами, зажатыми в обтянутой перчаткой руке. Элен Гэнди, секретарь директора, уставилась на Хаскелла ледяным взглядом, сравниться с которым мог только взгляд самого директора.

— Могу я пройти в свой кабинет, агент Хаскелл? — И голос был таким же ледяным. Она казалась совершенно невозмутимой, и не знай Хаскелл, что она никогда не задерживалась после пяти, если на то не было личного указания Гувера, решил бы, что она просто вернулась после затянувшегося перерыва.

— Простите, мэм, — ответил он. — Входить запрещено. Приказ президента.

— Право? — Господи, от этого голоса озноб по коже. Он помнил, как первые услышал его, когда молоденьким агентом пришел представляться директору, пройдя прежде подробный инструктаж. Она напугала его больше, чем сам Гувер.

— Да, мэм. Президент сказал, никого не пускать.

— Разумеется, он не меня имел в виду.

Разумеется, именно тебя. Но Хаскелл прикусил язык.

— Прошу прощения, мэм.

— Я хотела бы, с вашего позволения, забрать несколько личных вещей. Кроме того, директор дал мне инструкцию, что в случае… — она впервые запнулась. Голос у нее не дрогнул, горло не перехватило, но ей, как видно, понадобилась секунда, чтобы собраться с силами. — В случае чрезвычайного положения я должна забрать также некоторые из его личных вещей.

— Вы могли бы сказать мне, что вам нужно, мэм. Я вам принесу.

Она прищурилась.

— Директору не понравится, что кто-то трогал его вещи.

— Простите, мэм, — мягко возразил он, — но, думаю, это уже не имеет значения.

Другая женщина тут бы и сломалась. Как-никак, она тридцать пять лет проработала со стариком, бок о бок каждый день. Не вышла замуж — не потому, что между ними что-то было — Элен Гэнди, пожалуй, лучше всех знала, что стоит за отношениями директора с его заместителем, — а потому что для Элен Гэнди, как и для самого директора, в ФБР была вся жизнь.

— Имеет, — сказала она. — А теперь, с вашего позволения…

Она попробовала протиснуться мимо него. Она была жилистой и неожиданно сильной. Ему пришлось выставить руку, чтобы ее удержать.

— Мэм, — сказал он самым мягким тоном, на какой был способен, — приказ президента отменяет приказ директора.

Сколько раз за эти годы ему хотелось это сказать? Сколько раз хотелось напомнить всему Бюро, что не Дж. Эдгар Гувер — президент Свободного Мира?

— В данном случае, — огрызнулась она, — не отменяет.

— Мэм, мне бы не хотелось прибегать к помощи агентов, чтобы вас удержать. — А может, и хотелось бы. Она никогда не была приветлива с ним или с кем-либо из его знакомых. Либо холодна, либо груба. — Вы расстроены.

— Нет, — отчеканила она.

— Расстроены, раз я так говорю, мэм.

Она вздернула подбородок. На секунду ему показалось, что она не поняла. Нет, поняла.

Равновесие сил изменилось. И сейчас сила была на его стороне.

— Я что, должна обращаться к президенту, чтобы получить свои личные вещи? — спросила она.

Но оба знали, что речь не о личных вещах. И президент не так глуп, чтобы этого не понимать. Он так же рвется к этим досье, как и сдержанный с виду генеральный прокурор. Он не позволит какой-то старой швабре, как ему случалось называть мисс Гэнди, встать у него на пути.

— Прошу, — сказал Хаскелл. — Можете позвонить из кабинета напротив.

Она обожгла его взглядом, развернулась на каблуке и удалилась по коридору. Но шла она не к телефону — насколько он видел.

Он задумался, кому она станет звонить. Президент слушать не станет. Генеральный прокурор отдал приказ от имени президента. Может, свяжется с кем-то из заместителей Гувера. Было пять-шесть таких, которыми директор вертел как хотел.

Хаскелл ждал их появления. Но известие еще не распространилось по Бюро. Он сам знал только потому, что ему позвонил дежурный агент из нью-йоркского отделения. Нью-Йорк Гувера ненавидел, главным образом потому, что старик так часто налетал сюда и наводил шороху.

Кто-то мог вычислить, что назрел кризис, увидев, что Хаскелл поставил у кабинета директора своих людей. Но о смерти директора не узнают, пока мисс Гэнди не позвонит, или пока кто-нибудь из сотрудников Бюро не передаст приказ по цепочке — как предписано в много лет назад составленной Гувером книге.

Хаскелл скрестил руки на груди. Иногда он жалел, что не скрыл от ГП своего отношения к директору. Иногда ему хотелось и впредь оставаться скромным работником, поступившим в ФБР с мечтой стать похожим на своего героя, Дж. Эдгара Гувера.

Который, как выяснилось, ни разу не произвел ареста, не сделал ни единого выстрела, не провел ни одного расследования.

Директор был достоен восхищения: что ни говори, он создал дьявольское агентство практически с нуля — но он совсем не походил на образ, созданный прессой.

И это разочаровало Хаскелла. Он-то мечтал стать крутым копом. А вместо этого совал нос в чужие дома и дела, а порой заводил дело на совершенно невинных людей, отыскивая ошибки в их прошлом.

А с тех пор как его перевели в штаб-квартиру ФБР, он вообще не занимался расследованиями. И дел и арестов становилось все меньше.

И тогда он взял под наблюдение собственного босса, пытаясь понять, где кончается легенда и начинается человек. Осознав, что старик — просто чиновник, умеющий раскапывать скелеты в шкафах и использовать их, чтобы помыкать остальными, Хаскелл вполне созрел, чтобы согласиться на предложение, сделанное ему генеральным прокурором.

Но теперь его тайная служба перестала быть тайной. Теперь он открыто стоял перед директорским хранилищем тайн, опираясь на приказ президента и надеясь, что никто не поймет, что он блефует.

Пока О'Рейли вел его к лимузину, Брюс несколько раз взглянул на часы. Он уже полчаса, как на месте, а подкрепления все нет. Не ждут же от него, что он в одиночку прикроет дело наперекор всему департаменту полиции Нью-Йорка?

Впрочем, пока следовало оценить масштаб проблемы. Ночь становилась холоднее, а улица оказалась еще темнее переулка, из которого они вышли. Ни один фонарь не горел. Только над несколькими парадными светились лампочки. Он с трудом различил лимузин в конце квартала, и то только потому, что рядом маячили фигуры двух полицейских, поставивших патрульные машины так, чтобы отгородить лимузин.

Подойдя ближе, он узнал силуэт лимузина. Он бы толще других и ниже сидел на рессорах, потому что корпус был бронирован. Стекла, надо полагать, тоже были пуленепробиваемыми.

— Вы сказали, шофера убили прямо в лимузине?

— Так мне сообщили, — ответил О'Рейли. — Меня сюда не вызывали. Нас вызвали на два трупа в переулке. И то с опозданием.

Брюс кивнул. Он не забыл слов коронера.

— Эта стандартная процедура в делах, касающихся меньшинств?

— Мы завалены делами, — чуть помедлив, отозвался О'Рейли. — Некоторым случаям уделяется меньше внимания, чем следовало бы.

— Шоферам лимузинов, — подсказал Брюс.

— Может быть, если он был убит на парковке под Плаца, — сказал О'Рейли. — Но не из-за того, кто он. Из-за места.

Брюс кивнул. Он знал, как устроен мир. Ему это не нравилось. Он не раз возражал вслух, отчего в Бюро его не слишком ценили.

Тут у него свело и без того неспокойный желудок. Может, ему и не собираются присылать поддержку? Может, его сунули сюда в одиночку, чтобы потом заявить, что он не справился с заданием, потому им и не удалось замять скандал?

Нельзя было сейчас об этом думать. Его дело: все замечать, провести расследование в полную силу и отчитаться во всем до последней буковки — лучше, пожалуй, в нескольких экземплярах.

— Вас вызвали, потому что предполагали, что убитые в переулке могут оказаться крупными шишками? — спросил он.

— Думаю, да.

— А теми, в соседнем квартале, кто-нибудь занимается?

— Может, и нет, — ответил О'Рейли. — Те бары, знаете ли. Такова политика департамента. Коронер осматривает тела в подозрительном районе и решает в зависимости… м-м… от свидетельств… м-м… активности… вызывать ли детективов.

Брюс нахмурился. Он чуть не спросил, что именно осматривает коронер, отыскивая свидетельства — не преступления, а определенного рода сексуальной активности. По-видимому, если такое обнаруживалось, считалось, что не стоит тратить время на следствие.

— Возможно, эту политику придется пересмотреть, — заметил Брюс. — Множество людей живут двойной жизнью: полезных и интересных людей.

— Да, — согласился О'Рейли. — Возможно, придется. Особенно после нынешней ночи.

Брюс ухмыльнулся. Грубоватый коп все больше нравился ему.

О'Рейли переговорил с полицейскими и жестом пригласил Брюса пройти к лимузину. Когда тот подошел, О'Рейли включил фонарик, осветив место водителя.

Стекло не было разбито, как ожидал Брюс. Оно было опущено.

— Это у нас некий Джеймс Кроуфорд, — сказал один из полицейских. — При нем удостоверение фиби, но я что-то не слыхал о цветных фиби.

— Их всего четверо, — сухо отозвался Брюс. Все они работали лично на Гувера, слугами или шоферами. — Можно взглянуть на удостоверение?

Патрульный подал ему бумажник, такой же, как у Гувера и Толсона. Внутри — значок, удостоверение и семейные фото. Ни у Гувера, ни у Толсона фотографий в бумажниках не было.

Брюс поманил О'Рейли ближе к трупу. Голова склонена к окну. Правой стороны черепа как ни бывало, волосы блестят запекшейся кровью. Пальцем в перчатке Брюс выпрямил голову. Все это — от одного входного отверстия над левым ухом.

— Бруннер говорил, пуля того же калибра, — сказал О'Рейли. Брюс не сразу сообразил, что Бруннер — это коронер.

Он тщательно обыскал Кроуфорда, но оружия на убитом не нашел. И кобуры или лямки для оружия тоже не было.

— Похоже, он был безоружен, — сказал Брюс.

— Как и те двое в переулке, — продолжил О'Рейли, и Брюс с благодарностью оценил, что тот не назвал убитых по имени. — А казалось бы, оружие должно быть.

Брюс покачал головой.

— Все знали, что они не носят при себе оружия. А вот у шофера должно быть.

— Может, у них было прикрытие? — предположил О'Рейли.

И во рту у Брюса стало сухо. Ну конечно, было. В конторе вечно смеялись насчет того, кому достанется очередная «гуверовская вахта».

Агенты на «гуверовской вахте» подчинялись строгим предписаниям: как всегда и во всем, что было связано с Гувером. Он тоже пару раз дежурил.

— Вы сказали, еще двое убитых?

— Угу. Примерно в квартале отсюда. — О'Рейли неопределенно махнул рукой в глубину улицы.

— Вытащили из машины — или из двух?

— Я ими не занимался, — напомнил О'Рейли.

— Из двух, — вмешался патрульный. — Черные седаны. На этой грязной улице мы их едва разглядели.

Гуверовская вахта. Брюс с трудом проглотил черную желчь. Конечно. Он, наверно, знаком с убитыми.

— Посмотрим, — сказал он. — Вы двое, позаботьтесь, чтобы помощник коронера все здесь сфотографировал.

— Есть, сэр, — отозвался второй коп. До сих пор он молчал.

— И никого не подпускать, пока я не разрешу, — добавил Брюс.

— Что это он командует? — обратился разговорчивый коп к О'Рейли.

Тот усмехнулся:

— А то, что он — фиби.

— Прошу прощения, — проговорил коп, машинально поворачиваясь к Брюсу. — Я не знал, сэр.

Словечко «фиби»[86] считалось оскорбительным — во всяком случае, кое-кто из Бюро обижался. Только не Брюс. Сокращения приживаются, что бы о них ни думали.

— Куда идти? — спросил он у разговорчивого.

Коп кивнул на юг.

— Через квартал отсюда, сэр. Вы сразу увидите. Мы и там оставили ребят, хотя не думали, что это важно. Ну, вы понимаете. Могли что-то упустить.

Иными словами, они не сразу оцепили место происшествия. Ждали вердикта коронера и, пожалуй, не дождались бы, если бы не три новых трупа поблизости.

Брюс бросил последний взгляд на Джеймса Кроуфорда. Опустил окно, несмотря на холод, причем в беспокойной части города…

Брюс наклонился. Сквозь слабый запах кордита и примешанный к нему густой запах крови чувствовался аромат сигары.

Взяв у О'Рейли фонарик, он обвел лучом грязный снег вокруг машины. Тут потоптались все, кто побывал на месте преступления.

Присев на корточки, он поковырял снег и откопал три свежих окурка. Выпрямляясь, приказал патрульным:

— Когда подъедут эксперты, пусть заберут все из машины.

О'Рейли смотрел на него. Патрульный насупился, но все же кивнул.

— Думаете, он курил и бросал окурки в окно? — спросил О'Рейли.

— Либо так, — ответил Брюс, — либо он опустил окно, чтобы с кем-то поговорить. И если бы этот кто-то держал его под прицелом, он бы так не сделал. Машина бронированная. Ему проще было завести мотор и уехать, чем облегчать убийце работу.

— Если он не курил, — заметил О'Рейли, — значит, был знаком с убийцей.

— Угу, — согласился Брюс. Он не сомневался, что от этого чертова работенка станет еще намного паршивее.

Кеннеди на лифте поднялся на пятый этаж министерства юстиции. Пожалуй, лучше было остаться дома, но он просто не усидел. Ему необходимо было добраться до тех досье, причем раньше остальных. Шагая по коридору, который занимал вместе с директором ФБР, он увидел спешащую в другую сторону Элен Гэнди. Выглядела она — словно сейчас из салона красоты. Она всегда бывала исключительно собранной, но сегодня, после известия об убийстве давнего босса, он такого не ожидал.

Кеннеди одернул пальто, накинутое поверх любимого свитера. Он не успел ни переодеться, ни даже причесаться. Наверно, выглядит таким же помятым, как в дни после гибели Джека.

Зато впервые за три месяца у него появилась цель. Он не знал, долго ли продержится это чувство, и долго ли оно будет доставлять ему удовольствие. Но с этой смертью у него появилась странная надежда, что он снова возьмет свою жизнь в собственные руки.

Хаскелл, скрестив руки, стоял перед дверью в директорские апартаменты. Кабинет генерального прокурора располагался ближе по коридору. Странно было направляться во владения Гувера, не заходя к себе.

Хаскелл, увидев Кеннеди, облегченно вздохнул.

— Это не дракониха ли мне на глаза попалась? — спросил Кеннеди.

— Она хотела забрать из кабинета личные вещи, — сообщил Хаскелл.

— Вы ее впустили?

— Вы приказали никого не впускать, я и не впускал.

— Отлично. — Кеннеди оглянулся по сторонам и никого не увидел. — Позаботьтесь, чтобы ваши сотрудники продолжали охранять дверь. Я зайду.

— Сэр? — поднял брови Хаскелл.

— Может, они и не там, — пояснил Кеннеди. — Боюсь, не перевез ли он все к себе домой.

Ложь легко сорвалась с языка. Если бы Гувер перевез досье домой, Кеннеди бы об этом узнал. Но Хаскеллу это не было известно.

Тот отодвинулся от двери. Она была не заперта. За ней еще двое агентов охраняли внутреннюю дверь.

— Прошу вас на минуту оставить меня, джентльмены, — обратился к ним Кеннеди. Агенты кивнули и вышли.

Кеннеди остановился и глубоко вздохнул. Сколько раз он бывал в кабинете мисс Гэнди, но никогда как следует не присматривался. Взгляд всегда был прикован к дверям личного святилища Гувера, в ожидании, пока она откроется и старик выйдет.

А кабинет был любопытным. В преддверии своих владений Гувер хранил памятные вещицы и фотографии самых крупных своих дел. Выставил напоказ даже гипсовую посмертную маску Джона Диллинджера. Зрелище было жуткое. Кеннеди вспомнился обычай английских королей выставлять на Лондонском мосту отрубленные головы, в предостережение потенциальным изменникам.

А это кабинет выглядел обычной приемной. Ничего такого особенного. Все взгляды притягивала женщина за письменным столом. Это Джек окрестил ее драконихой, и даже в глаза однажды так назвал, улыбнувшись своей фирменной улыбкой, столь заразительной, что она не поморщилась и не возразила.

Разумеется, и не улыбнулась в ответ.

На столе пусто, только пресс-папье, телефон и стаканчик с авторучками. Пишущая машинка с пачкой бумаги рядом стоит на приставном столике.

Впрочем, его в первую очередь интересовал не стол, а шкаф для бумаг во всю высоту стены и стеллажи. Он прошел к ним. Вместо обычных меток буквами алфавита на этих были цифры — явно шифр.

Он открыл ближайший ящик и увидел раскладные картонные папки — ряд за рядом — и большие бумажные конверты, на которых за первыми цифрами шифра следовали другие. Он еле слышно выругался.

Понятно, старый лис не записывал имен своих агентов. Использовал секретный код. Старик любил секреты больше всего на свете.

Кеннеди все же открыл еще полдюжины ящиков, и убедился, что во всех соблюдалась та же система, и только в последнем, у самого угла письменного стола, обнаружил досье с этикеткой: «Непристойности».

Он вытащил ее дрожащими руками. Джек, при всех своих блестящих способностях, в сексе не знал удержу. Когда еще жив был брат Джо, и никому в голову не приходило выставлять кандидатуру Джека, у того был роман с датской эмигранткой Ингрид Авард. Инга-Бинга, как прозвал ее Джек, была замужем за человеком, связанным с Гитлером. И даже сама встречалась с фюрером, если верить прессе.

ФБР взял ее под наблюдение по подозрению в шпионаже, и кто же обнаружился в ее постели, как не молодой флотский лейтенант, отец которого в прошлом был послом в Англии! Посол, как называли его даже сыновья, узнав о романе, решительно велел Джеку с этим кончать, после чего позаботился, чтобы сын получил назначение на патрульный торпедный катер тихоокеанского флота, подальше от Инги-Бинги.

Кеннеди всегда подозревал, что информацию послу слил Гувер, но наверняка узнал, только когда Джек стал президентом. Тогда Гувер сам им сказал. Гувер, по просьбе посла, вел наблюдение за всеми детьми Кеннеди. Для примера он перечислил Кеннеди несколько скандальных моментов и рассчитывал, что это поможет держать в руках президента и его братьев.

Может, это и помогло бы держать в руках Джека, но Гувер плохо знал Кеннеди. Кеннеди предупредил Гувера, что если что-либо из этой информации попадет в печать, в газеты попадет и кое-что еще, например, странные статьи бюджета ФБР, покрывающие особые личные расходы Гувера, или то обстоятельство, что на каникулах в Палм-Бич тот завел весьма любопытных друзей со связями в мафии.

Ситуация была не совсем патовая — Джек в самом деле боялся старика, — но все же Кеннеди получил больше власти над Гувером, чем имел кто-либо из генеральных прокуроров со времен Рузвельта.

А теперь Кеннеди нужны были эти досье, и внутреннее чувство подсказывало ему, что Гувер мог пометить их как «Непристойности». Кеннеди открыл папку и поразился, увидев на первом листке имя Ричарда Никсона. Кеннеди поспешно перебирал листки: сведения о неудачнике его не интересовали. После поражения в 1960-м Никсону нечего было и надеяться на победу на выборах. Он даже сказал журналистам, что после проигрыша калифорнийской гонки его больше в это дело не втянут.

Однако Гувер все же хранил досье, на всякий случай.

Этот старый мерзавец в самом деле знал обо всех скелетах во всех шкафах. И отыскать их будет непросто.

Кеннеди глубоко вздохнул. Встал, засунув руки в карманы, озирая ряды папок. Чтобы просмотреть все, уйдет не один день. Дней в его распоряжении не было, не было даже часов. Однако он — непосредственный начальник Гувера, хотя бы старик этого и не признавал. А значит, досье принадлежат министерству юстиции, в котором ФБР — всего лишь мелкое подразделение.

Он взглянул на часы. В дверь никто не ломился. Возможно, до рассвета никто не попытается ему помешать. Если сильно повезет, никто не вспомнит о досье до полудня.

Он подошел к двери и поманил Хаскелла внутрь.

— Перенесем папки в мой кабинет, — сказал он.

— Все, сэр?

— Все. Для начала эти, потом те, что найдутся в кабинете Гувера, а затем все прочие конфиденциальные досье, которые вы сумеете отыскать.

Хаскелл возвел глаза к потолку, словно не верил своим ушам.

— Это потребует времени, сэр.

— Не потребует, если вы возьмете в помощь побольше сотрудников.

— Сэр, я думал, вы хотите сохранить это в тайне.

Он хотел. Но тайна долго не продержится. Значит, к тому времени, когда сведения распространятся, он должен овладеть положением.

— Постарайтесь сделать все как можно быстрее.

Хаскелл кивнул и повернул дверную ручку, но Кеннеди остановил его, не дав выйти.

— На досье шифр, — сказал он. — Вам известно, где ключ?

— Мне говорили, что все ключи, и от шифров, и от кабинетов, у мисс Гэнди, — ответил Хаскелл.

Кеннеди пробрал озноб. Гувер вполне мог обзавестись ключом и от кабинета генерального прокурора.

— Вы не представляете, где бы она могла хранить ключи к шифрам?

— Нет, — сказал Хаскелл. — Я не был среди тех, кому об этом положено знать. Я и так слишком много знал.

Кеннеди кивнул. Он оценил, как много знал Хаскелл. Если бы не его осведомленность, генеральный прокурор не зашел бы так далеко.

— Когда будете выходить, — попросил Кеннеди, — вызовите коменданта здания и скажите, чтобы сменили все замки в моем кабинете.

— Да, сэр. — Хаскелл не снимал ладони с дверной ручки. — Вы уверены, что это необходимо, сэр? Нельзя ли просто сменить замки здесь? Разве этого недостаточно, чтобы сохранить все для президента?

— До этих досье мечтает добраться весь Вашингтон, — возразил Кеннеди. Они явятся в это помещение. О моем не подумают.

— Пока не узнают, что вы все перенесли.

— Да, — кивнул Кеннеди, — и тогда они поймут, как тщетны их усилия.

Здесь о сохранении улик и не думали. Тела уже убрали: возможно, в коронерский фургон, перегораживавший переулок в нескольких кварталах отсюда. Брюсу пришлось долго потрудиться, чтобы отыскать человека, который знал, как здесь все выглядело до прибытия полиции.

Таким оказался патрульный Ральф Войт. Высокий, подтянутый, в безупречной, даже после ночного дежурства, форме. Поговорить с Брюсом его убедил О'Рейли. Ральф, первый за эту ночь, выказал традиционную враждебность, разделявшую нью-йоркскую полицию и ФБР, — но ведь Войт не знал, кто убит за несколько кварталов отсюда.

Брюс попросил Войта обойти с ним место преступления. На этой улочке здания были нежилыми, и все фонари перегорели. Под ногами хрустели осколки стекла — разбитого задолго до убийства. И ржавые пивные банки торчали изо льда, окружая каждый столб как тела вырубивших пьяниц.

— Ну вот, — сказал Войт, пользуясь фонарем как указкой, — прежде всего мы наткнулись на эти две машины.

Два седана стояли у поребрика, один за другим. Слишком нарядные для этого района — новенькие, блестящие, без единой вмятинки. Брюс узнал машины ФБР — он сам при нужде пользовался такими.

Похлопав себя по карману и сообразив, что забыл блокнот дома, он обратился к О'Рейли.

— У вас нет бумаги? Хочу записать номера.

О'Рейли кивнул, достал блокнот и записал номера машин.

— Они выглядели здесь не на месте, — продолжал Войт, — поэтому мы остановились, подумали, может, кому нужна помощь.

Он повел фонариком, осветив стоящую на противоположной стороне патрульную машину.

— Тогда мы увидели первое тело.

Они вышли на середину улицы. Эту часть города редко убирали, так что слой льда нарос выше тротуара. Большая лужа крови протопила лед. Под ним просвечивал асфальт, а края проталины стали красновато-черными.

— Парень лежал лицом вниз, руки протянул, будто пытался удержаться.

— Лицо повреждено? — спросил Брюс, предположив, что и этим стреляли в затылки.

— Нет. Оказалась, что он убит выстрелом в спину.

Брюс покосился на поджавшего губы О'Рейли. Иной способ убийства. Потому что первое? Или не связано с другими?

— Мы достали оружие, осмотрелись и ничего подозрительного не увидели. Дверцы первого седана открыты, но в освещенной кабине никого не было. И на улице, на первый взгляд, тоже, но здесь совсем темно, а фонарик светят недалеко. — Войт развернул фонарь в сторону квартала, где стоял лимузин, но на таком расстоянии луч не высветил ни машины, ни домов.

— Тогда мы, теперь уже осторожно, подошли к машинам и нашли второй труп вот там. — Он остановил луч фонарика под дверцей первого седана.

— Этот лежал на спине под открытой дверцей. Мы решили, что его продырявили, когда он выходил. Тогда второй — может, он вышел из машины, чтобы помочь первому — не знаю уж, с чем, может, какая поломка — а когда его приятеля подстрелили, бросился спасаться через улицу, но далеко не убежал. Конец истории.

— Вы не проверяли, машины заводятся? — спросил О'Рейли. Брюс кивнул, подтверждая, что сам собирался об этом спросить.

— Мне не полагается ничего трогать, сэр, — не без обиды отозвался Войт. — Мы огородили место преступления, убедились, что все в порядке и передали вызов.

— Выстрелов не слышали?

— Нет, — ответил Войт. — Знаю, что здесь рядом еще трое, и понимаю, что вы думаете, я должен был слышать выстрелы, но не слышал. А здесь, сами видите, ночи чертовски тихие.

Брюс видел. Ему не по вкусу была такая тишина в центре города. Районы, где перед рассветом все настолько тихо, обычно оказываются хуже всех. Ремонтники и развозчики товаров стараются не попадать сюда в темное время.

Он заглянул в седан, затем потянул на себя дверцу. Внутри горел свет, на переднем сиденье и на баранке руля была кровь. По обе стороны бортика между сиденьями валялись одноразовые стаканчики из-под кофе. В зажигании торчал ключ. Передача, как у всех машин, принадлежащих бюро, была автоматическая.

Осторожно, стараясь по возможности ничего не сдвигать, он повернул ключ. Седан заурчал, мотор работал ровно, как положено.

— Посмотрите, в порядке ли остальное, — попросил он О'Рейли. — Может, шина лопнула?

Но Брюс уже понимал, что все окажется в порядке. Он выключил зажигание.

— Когда вы подъехали, свет в кабине видели? — обратился он к Войту.

— Да, только тусклый, — ответил тот. — Я потому и подумал, что с машиной что-то не так. Думал, оставили свет, чтобы разобраться с поломкой.

Брюс кивнул. Разумное предположение. Он задом выбрался из седана, обошел его вокруг, своим фонариком осветил проталину на льду и снова первый седан. Прямо напротив.

Он подошел ко второму. Здесь внутри был порядок, ни стаканчиков, ни скомканных пакетов от еды, ни блокнотов. Ни даже оружия, вытащенного в спешке, чтобы помочь второму водителю.

Он неслышно вздохнул. Он наконец уловил, что его беспокоило.

— Вы нашли при убитых оружие? — спросил он.

— Да, сэр.

— В кобурах?

— У парня рядом с машиной. Второй держал в правой руке. Мы прикинули, что подоспели сразу после убийства, не то кто-нибудь стянул бы пистоль.

А может и нет. Люди, услышав выстрелы, обычно прячутся — особенно если стрельба к ним не имеет отношения, а вот в подозреваемые их записать могут.

Брюс потянул пассажирскую дверцу второго седана. Заперта. Обошел вокруг и попробовал дверь со стороны воителя. Тоже заперта.

— В эту машину никто не заглядывал?

— Нет, сэр. Мы ждали экспертов.

— Но их еще не было? — спросил Брюс.

— Такой район, сэр. Вот тут, — Войт навел луч на лесенку, ведущую к первому этажу, — ночной клуб. Только для мужчин, знаете? Из тех, которые… ну, знаете, ищут тоже мужчин.

Брюс неожиданно разозлился. Всю ночь он только об этом и слышит.

— Понятно. Каждый представитель нью-йоркской полиции успел намекнуть мне, что преступления в этом районе не расследуются.

— Расследуются! — вскинулся Войт.

— Расследуются, — перебил его О'Рейли, — ровно настолько, чтобы успокоить родных, которые и сами не хотят поднимать шума. Вы слышали, что сказал Бруннер. Так же скажут большинство наших. Остальные называют это убийствами, связанными с образом жизни. И у нас бывают неприятности, если мы тратим на них слишком много сил.

— Очаровательно, — сухо проговорил Брюс. Его точка зрения, не раз приводившая к столкновениями в Бюро, состояла в том, что любое преступление требует расследования, даже если его жертва внушает тебе отвращение. Потому его постоянно и переводили с места на место: с коммунистов на обзор сообщений, и дальше, рыться в грязном белье других агентов.

Возможно, потому же и сюда послали. Как расходный материал.

— При ком-то из убитых нашли ключи от машины? — спросил Брюс.

— Нет, сэр, — ответил Войт. — А я помогал коронеру в первичном осмотре.

— Так поищите. Проверьте, не выпали ли при борьбе.

Хотя Брюс в этом уже сомневался.

— У меня в машине есть отмычка для таких замков, — вставил О'Рейли.

Брюс кивнул. Ему не нравилось направление собственных мыслей. От него сердцебиение усиливалось. Но другого объяснения не находилось.

Агенты отрабатывали «гуверовскую вахту» попарно. Здесь у них двое агентов и две машины. Если второй седан был прикрытием, должно быть четыре агента на две машины.

Однако непохоже. А похоже, что кто-то поставил машину за седаном «гуверовской вахты», вышел и спокойно запер дверь.

Потом подошел к машине вахты. Водитель вылез поговорить с ним, и тогда подъехавший застрелил его.

В этот момент второй агент был легкой мишенью. Он выбрался из машины, одновременно пытаясь достать свое оружие, бросился через улицу — может быть, стрелял на ходу. Стрелок достал его, потом преспокойно направился к лимузину, о котором знал, хотя видеть отсюда не мог.

Когда он подошел к лимузину, шофер опустил стекло. Наверняка узнал подходящего и решил, что тот идет его предупредить.

А тот вместо этого пристрелил и его, после чего отправился в засаду на Гувера и Толсона.

Брюс вздрогнул. Все наверняка случилось очень быстро, и задолго до проезда патрульных.

У парня на улице хватило времени истечь кровью. Шофер лимузина не успел предупредить босса. И патрульные не слышали выстрелов в переулке, а должны были услышать в такую тихую ночь.

Подошел О'Рейли со своей отмычкой, вставил ее в щель между окном и замком и одним движением выщелкнул замок. Они открыли дверь.

Ключа зажигания не было.

Брюс дернул крышку отделения для перчаток. Внутри только документы на машину. Зарегистрированную, как он и думал, на ФБР.

Стрелок намеревался вернуться. Собирался уехать в этой же машине. Но его что-то задержало. И, вернувшись, он наткнулся на двух патрульных. Не смог подойти к машине.

Ему пришлось импровизировать. Возможно, он ушел пешком или спустился в подземку, в надежде, что копы обманутся, решат, что лишняя машина принадлежала одному из убитых.

Тут-то он и ошибся.

— Как вышло, что вы очутились здесь среди ночи? — спросил Брюс у Войта.

Тот сглотнул — первый за все это время признак неуверенности.

— Это наш участок.

— Но… — подстегнул его Брюс.

Войт отвел глаза.

— Нам полагается объезжать западную часть Центрального Парка.

— А вы не объезжаете.

— Объезжаем. Но не каждый раз.

— Потому что…

— Потому что, понимаете, когда народ расходится из баров, лучше, чтобы они знали о нашем присутствии.

— Чтобы предотвратить убийства, «связанные с образом жизни»?

— Да, сэр.

— И вас это волнует, потому что…?

— Всех должно волновать, — огрызнулся Войт. — «Служить и защищать», не так ли, сэр?

Войт ощетинился. Решил, что Брюс принял его за одного из тех, кто ведет тот самый образ жизни — коль скоро он их защищает.

— Ваш партнер соглашался? — спросил Брюс.

— Ворчал, но не мешал мне сюда заезжать.

— Случалось вам предотвращать преступления?

— Несколько раз разнимали драчунов, — сказал Войт.

— Но ничего подобного не случалось?

— Нет, сэр.

— Вы не каждую ночь на дежурстве, не так ли, Войт?

— Да, сэр. Дежурим в разные ночи и на разных участках.

— Как вы считаете, мог наш убийца решить, что патруль сюда не заглядывает?

— Обычно так и бывает, сэр.

О'Рейли нахмурился, но его недовольство относилось не к Войту. К Брюсу.

— Вы думаете, спланировано заранее?

Брюс промолчал. Дело касалось Бюро, и он не мог угадать, как Бюро им распорядится.

Но да, он думал, что убийство спланировано. И предчувствовал, что найти убийцу будет несложно — благодаря брошенному седану. И ему не хотелось признавать, как сильно беспокоит его этот брошенный седан. Потому что этот седан мог означать только одно: человек, застреливший пятерых агентов ФБР, был — почти без тени сомнения — агентом ФБР.

Кеннеди оглядел коробки и шкафы, заполненные досье, и на секунду дал волю изумлению. В его кабинете теснились люди: он объединил свой кабинет с приемной, вместо того чтобы, как полагалось, использовать стандартного размера кабинет за ней.

В результате помещение у него получилось длиной с футбольное поле, с роскошными окнами. Сейчас шкафы загораживали акварельные рисунки его детей на стенах. Мебель сдвинули в сторону, освобождая место для коробок, и ему в первый раз показалось здесь тесно.

Он упер ладони в бедра, соображая, с чего начать. С тех пор как шестеро агентов начали переносить шкафы в его кабинет, пять раз звонил глава аппарата Джонсона. Кеннеди не брал трубку. В последний раз ему передали прямой приказ явиться в Овальный Кабинет.

Кеннеди игнорировал приказ.

Игнорировал и звонящий телефон — прямой связи с Белым Домом — и сообщения его собственного заместителя (разбуженного вызовом среди ночи).

Элен Гэнди стояла в коридоре, скрестив руки на груди. С запястья свисала на ремешке дамская сумочка. Она с величайшим неодобрением наблюдала за происходящим. Хаскелл проверял, не осталось ли где еще досье. Но Кеннеди уже нашел единственное, что его интересовало: ключ.

Он был в самом обыкновенном с виду большом картотечном ящике в нижнем отделении письменного стола Элен Гэнди. Кеннеди перенес его в свой кабинет, и теперь перебирал карточки, в надежде разобраться прежде, чем ему снова помешают.

Один из рабочих уже сменил замки в дверях внутренних помещений и теперь, когда переноска досье закончилась, возился с входной дверью. Кеннеди прикинул, что к семи утра его кабинет превратится в крепость.

Но тут в коридоре послышалась суета, несколько изумленных восклицаний: «Господин президент, сэр!» и официальная команда: «Пропустить президента!». Он инстинктивно повернулся к двери. Рабочий отскочил. Дверная ручка осталась у него в руке.

— Где этот хренов ублюдок? — голос Линдона Бэйнса Джонсона раскатился по коридору. — Что, здесь у всех кишка тонка напомнить ему, что он работает на меня?

Вопрос был риторическим, однако кто-то попытался ответить. Кеннеди расслышал: «Ваш приказ, сэр».

— Чушь собачья!

ЛБДж уже стоял в дверях. Два секретных агента торчали за плечами. Он махнул рабочему.

— Вам лучше выйти.

Того не пришлось упрашивать. Он шмыгнул за дверь, так и не выпустив дверной ручки. ЛБДж вошел один, закрыл за собой дверь и поморщился, когда она снова начала открываться. Он подтянул стул, подпер им дверь и свирепо уставился на Кеннеди. Свирепый взгляд на этом лице, похожем на морду бойцового пса, получался отлично. Не мешал даже нелепый наряд президента: шелковая пижамная куртка, заправленная в брюки от вечернего костюма, и парадные туфли на босу ногу. Волосы — их осталось не так уж много — не были набриолинены как обычно, топорщились на висках и на затылке.

— Мне позвонил кто-то из хорьков, подчиненных старому пидору, сказал, что он мертв, а вы грабите его могилу. Я пытался с вами связаться, выяснил, что вы в самом деле выносите досье из кабинета директора и что не желаете отвечать на мои звонки. Следовало бы послать сюда своих ребят, но я прикинул, что они все еще ходят вокруг вас на цыпочках, поскольку вы, видите ли, в трауре, а здесь деликатность неуместна. Тем более что вам, пожалуй, пора было уже задуматься, чем, черт побери, вы все это заслужили!

— Что заслужил? — Кеннеди ожидал встретить ярость ЛБДж, но не так скоро. И не здесь, в собственном кабинете, а в Овальном, день-другой спустя.

— Ну, вашего брата с Дж. Гувером связывают только два обстоятельства. Первое: что в обоих стреляли, и попали. Второе: что вы обоих натравили на мафию. Здесь много всякого дерьма говорит о том, что вашего брата прикончила мафия, а лично мне известно, как старался Гувер доказать, что Освальд действовал в одиночку. А теперь Гувер мертв, и Джек мертв, и единственная связь между ними в том, что оба по вашей глупости гонялись за людьми, которые обеспечили вашему брату президентское кресло.

У Кеннеди закружилась голова. Он и не подумал, что смерть Гувера могла быть связана с убийством брата. Но в словах Джонсона был смысл. Может, тут заговор, отстреливают членов правительства. Может, мафия показывает силу. Его предупреждали…

Черт, он же подозревал. Он не позволял себе рассматривать улики по убийству брата: только позаботился о теле и предотвратил вскрытие, которое могло вызвать катастрофу. Если бы те врачи в Паркленде сделали свое дело, стало бы известно, насколько тяжелой была болезнь Джека Эддисона. Самый охраняемый секрет администрации Кеннеди — а секретов было полно — как близок был Джек к полной беспомощности и смерти.

Кеннеди стиснул ящик с карточками. ЛБДж знал. Он знал много тайн — и некоторые даже обещал хранить. А досье ему нужны не меньше чем Кеннеди.

— Как я слышал, — заговорил Кеннеди, стараясь, чтобы голос вопреки всему звучал ровно, — пока известно только, что кто-то застрелил Гувера. Вам известны подробности? Указывающие на организованную преступность?

— Не сомневаюсь, что такие всплывут, — ответил Джонсон.

— Вы не сомневаетесь, что я, услышав это, выйду из себя, — возразил Кеннеди. — Вам нужны досье.

— Вот именно, — согласился ЛБДж. — Я — глава правительства. Они мои.

— Вы глава правительства до будущего года. В январе кому-то предстоит приносить присягу, и не факт, что это будете вы. Вы уверены, что стоит предъявлять права на эти досье от имени правительства? Как бы не пришлось в январе передавать их Голдуотеру.

ЛБДж побледнел.

Стук в дверь заставил обоих вздрогнуть. Кеннеди нахмурился. Он не представлял, чтобы кому-то хватило нахальства постучать в дверь, за которой на него орет ЛБДж. Однако кто-то стучит.

ЛБДж отворил дверь. За ней стояла Элен Гэнди.

— Вас, ребятки, слышно по всему коридору, — заявила она, проходя в кабинет, как будто дверь перед ней придерживал не вождь свободного мира. — Получается неловко. Директор надеялся избежать именно этого.

Она кивнула ЛБДж. Кеннеди наблюдал за ней. Дракониха. Кеннеди, как всегда, метко подобрал прозвище. Только дракониха способна войти вот так, словно она тут главная.

— Господин президент, — сказала она, — эти досье — личное дело директора. Он приказал мне позаботиться о них и забрать из кабинета, где им не место.

— Личное дело? — переспросил Джонсон. — Это секретные досье.

— Если бы они были секретными, господин президент, вас бы здесь не было. Мистер Гувер хранил свои секреты.

Мистер Гувер использовал свои секреты, — подумал, но не сказал Кеннеди.

— Это просто его конфиденциальные досье, — продолжала мисс Гэнди. — Позвольте мне их забрать, подальше от соблазна. Так хотел директор.

— Это собственность государства. — ЛБДж бросил косой взгляд на Кеннеди. Тот только теперь понял, что намек на Голдуотера не пропал даром. — Они должны остаться здесь. Благодарю вас за потраченное время и усилия, мэм.

Он изящно поклонился и, подталкивая ладонью в спину, выставил ее из комнаты.

Кеннеди невольно восхитился. Никогда не видел, чтобы кто-то так ловко обошелся с драконихой.

Джексон придвинул один из шкафов к закрывшейся за ней двери. Кеннеди и забыл, как силен этот человек. Перед выборами он пригласил Кеннеди на свое техасское ранчо, в надежде выяснить, что у него за душой. А получилось, что Кеннеди выяснил, что за душой у Джонсона: сила без бахвальства, мозги и хитрость.

Не стоило об этом забывать.

— Ну вот, — разворачиваясь, сказал ЛБДж. — Есть предложение. Забирайте досье, касающиеся вашей семьи. Я найду их у вас на глазах и отдам вам. Остальное оставьте мне.

Кеннеди поднял бровь. Впервые с ноября он почувствовал себя живым.

— Нет.

— Я могу уволить вас на фиг в пять минут, посадить в этот замечательный кабинет другого, и тогда вы вообще ни черта не получите, — напомнил ЛБДж. — Просто я добрый.

— В истории известны прецеденты, когда уволенные министры баррикадировались в своих кабинетах, — заметил Кеннеди. — Помнится, последний раз такое случилось с предыдущим президентом по имени Джонсон. А пока станут ломать дверь, я переберу эти досье и узнаю все, что мне нужно знать.

ЛБДж скрестил руки на груди.

Пат, и ни один не видит хорошего хода. Оба только догадываются, что может оказаться в этих досье — не только в их, но и в остальных. Но они знали, что содержимое этих досье уже сорок лет давало Гуверу силу держаться на своем посту.

Эти досье валили президентов. Помогали взять за горло конгрессменов, верховный суд, а может, и нынешнего президента. Тут Элен Гэнди права. Лучше всего все уничтожить.

Только Кеннеди не стал бы этого делать. И Джонсон тоже. Слишком много в них истории, слишком много знаний.

И слишком большая власть.

— Это наши досье, — проговорил Кеннеди минуту спустя, хотя слово «наши» чуть не застряло у него в горле. — Ваши и мои. Сейчас они в наших руках.

ЛБДж почти рассеянно кивнул.

— Чего вы хотите?

Чего он хочет? Чтобы его оставили в покое? Чтобы оставили в покое его семью? Еще в полночь он бы так и ответил. Но за прошедшие часы он успел стать самим собой. Сейчас он чувствовал себя человеком, воюющим с коррупцией, а не человеком, нечаянно подставившим под пулю собственного брата.

Кроме того, в этих досье может найтись что-то, что избавит от других проблем в будущем. От новых убийств. От манипуляций.

Ему нужна была твердая почва под ногами. ЛБДж прав: генерального прокурора можно уволить. Но есть один пост, которым, согласно конституции, президент не распоряжается.

— Я хочу быть вашим вице-президентом, — сказал он. — А в семьдесят втором, когда ваш срок истечет, мне нужна будет ваша поддержка. Чтобы вы выдвинули мою кандидатуру.

Джонсон с трудом сглотнул, побагровел, и секунду Кеннеди казалось, что он сейчас опять рявкнет.

Но он сдержался.

— А что, если мы проиграем?

— Перевезем все это в выбранное вдвоем место. С помощью надежных людей. Отсюда заберем.

ЛБДж оглянулся на дверь. Он явно думал о словах Элен Гэнди: лучше от этого избавиться, чтобы существование досье не развращало сотрудников, не подвергало опасности всех. Но если тайник останется в руках Джонсона и Кеннеди, в их руках останутся и их собственные досье. ЛБДж мог бы уничтожить свое, и Кеннеди мог бы сохранить семейное наследство. Если бы ЛБДж не питал к Кеннеди ненависти почти такой же силы, как Кеннеди к нему, решение далось бы просто.

— Вы поверите моему слову джентльмена? — не скрывая сарказма, спросил Джонсон. Он знал, что в глазах Кеннеди был деревенщиной и не имел ничего общего с джентльменом.

— Вы знаете, в чем ваша выгода. Как и я, — ответил Кеннеди. — Это единственный путь, если мы не отдадим досье мисс Гэнди.

ЛБДж вздохнул.

— Я надеялся ко дню инаугурации избавиться от всех Кеннеди.

— А что, если бы я решил с вами соперничать? — спросил Кеннеди, сам понимая, что это невероятно. Столпы партии уже предлагали ему выдвинуть свою кандидатуру в шестьдесят четвертом, и он отказался. Он был слишком слаб характером, слишком неуверен в себе.

Сейчас он не ощущал в себе неуверенности.

ЛБДж не ответил на его вопрос. Он сам спросил:

— Как я могу доверять такому бесшабашному мерзавцу, как вы?

— Вы даже не представляете, сколько раз я вытаскивал из дерьма Джека, — ответил Кеннеди. — И вас вытащу.

— Это как?

— Вас привел ко мне страх перед этими досье, господин президент. — Кеннеди голосом выделил титул, которым редко именовал Джонсона. — Если мне придется здесь запереться, в руках у меня будет ключ от всего королевства, и ничто не помешает мне им воспользоваться, когда я отсюда выйду. Если мы работаем вместе, ваши тайны останутся просто тайнами.

— А вы — сукин сын, знаете? — спросил ЛБДж.

Кеннеди кивнул.

— Да и вы тоже, иначе не стали бы напоминать о смерти Джека, пока мы не знаем, что на самом деле случилось с Гувером. Так что давайте закрепим за собой президентский пост на ближайшие шестнадцать лет. К концу этого срока информация из досье, возможно, утратит ценность.

ЛБДж не сводил с него глаз. Только минуту спустя Кеннеди понял, что победил в споре, но согласия ЛБДж не услышит, пока не сделает первого хода.

Кеннеди протянул ему руку.

— Договорились?

ЛБДж долго смотрел на протянутую руку, прежде чем сжать ее большой мясистой ладонью.

— Вы — проклятый сукин сын, — сказал он. — Договорились.

Брюсу хватило одного телефонного звонка. Дежурный, выделявший машины, сказал, кто взял интересующий Брюса седан и не поинтересовался причинами интереса. И Брюс, прислонившись к холодной стене телефонной будки за полквартала от первого места преступления, мгновенно понял, что произошло и почему.

Седан взял агент Уолтер Кэйн. Его следовало бы отправить в продолжительный отпуск. Брюс рекомендовал это сделать, после того как несостоявшаяся невеста Кэйна пыталась покончить с собой. У Кэйна, когда он об этом услышал, был такой взгляд — пустой взгляд, говоривший: жизнь кончена.

Этот взгляд напугал Брюса. Напугал настолько, что он посоветовал отправить Кэйна в отпуск. Давно ли это было? Двенадцати часов не прошло. Времени более чем достаточно, чтобы избавиться от полиции нравов — от человека, который устанавливал все инструкции для ФБР. От человека, лишенного всякой морали.

Брюс целую неделю провел за изучением досье Кэйна. Кэйн весь прошлый год отрабатывал «гуверовские вахты». Кэйн знал инструкции, знал, как ими воспользоваться.

Он убил пятерых агентов.

Потому что никто не стал слушать Брюса, когда он говорил о пустом взгляде в глазах Кэйна.

Брюс заставил себя выйти из будки. Вернулся к фургону коронера. Если подкрепление не появилось, придется снова звонить. Не могут же они оставить его одного. Должны, по крайней мере, распорядиться, как поступить с телом директора.

Он беспокоился напрасно. Вернувшись в переулок, он увидел еще пять седанов, принадлежащих ФБР. А первый человек, попавшийся ему на глаза, был его собственным боссом, присевшим на корточки над трупом Гувера.

— Помнится, я сказал вам позаботиться о месте происшествия, — заговорил ответственный дежурный нью-йоркского отделения Юджин Харт. — Я даже отдал приказ.

— Место происшествия растянулось на шесть кварталов, а я один, — возразил Брюс.

Харт подошел к нему. Вид у него был усталый.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Брюс. Он отвел Харта за машины и объяснил, что узнал, наблюдая за лицом босса.

Тот поморщился, но потом, к удивлению Брюса, положил руку ему на плечо.

— Хорошая работа.

Брюс его не поблагодарил. Его тревожило, что Харт не задает вопросов.

— Я не раз слышал, как Кэйн бранился, что Гувер насаждает мораль среди сотрудников. А после того что случилось на этой неделе…

— Знаю. — Харт сжал ему плечо. — Мы об этом позаботимся.

Брюс развернулся так резко, что рука Харта соскользнула с его плеча.

— Вы намерены все замять!

Харт прикрыл глаза.

— Вы меня и не слушали. Думали, как бы чего не вышло. Сукин сын! И вы готовы отпустить Кэйна!

— Мы его не отпустим, — сказал Харт. — Просто он окажется виновен… в чем-нибудь другом.

— Нельзя этого замалчивать. Это слишком важно. Так скоро после президента Кеннеди…

— Именно поэтому нам придется все замять, — сказал Харт. — Нам не нужна паника.

— И вы не хотите, чтобы люди узнали, где именно нашли Гувера и Толсона. Что вы намерены объявить? Что оба мирно скончались в своих постелях? В разных постелях?

— Вас это не касается, — остановил его Харт. — Вы хорошо поработали. Вас отметят.

— Если я буду держать язык за зубами.

Харт вздохнул. У него, кажется, не осталось сил даже на гневный взгляд.

— Честно говоря, мне все равно. Я рад избавиться от старика. Но я этим делом больше не занимаюсь. Уже получены приказы, и все будет решаться на высшем уровне. И скажите спасибо.

Брюс готов был сказать. Это избавляло его от политической ответственности. И от личной тоже. Но это не избавляло от чувства, что если бы его кто-нибудь выслушал, если бы кто-нибудь обратил внимание, всего этого могло бы не случиться.

Кому какое дело, если фэбээровец женится на бывшей проститутке? Если в бюро знают — а в Бюро знали, — даже КГБ не сможет воспользоваться этим для шантажа.

Все дело в соблюдении приличий. И всегда так было. Гувер выпустил проклятую книжицу о соблюдении приличий, но это не помешало ему получить пулю в спину в темном переулке, после вечеринки, в посещении которой он ни за что бы не признался.

Гувера так беспокоило, что люди используют тайны друг против друга, а о том, что и его тайну могут использовать против него, он даже не подумал.

Брюс взглянул на Харта. Оба они устали. Ночь вышла долгая. А Харта ожидают еще более долгие недели. Брюс получит повышение, как взятку за молчание, и останется на новом месте, сколько понадобится. Он должен проследить, чтобы Кэйна в чем-то обвинили, чтобы он расплатился за пятерых убитых.

Потом Брюс подаст в отставку. Бюро ему не нужно, так же не нужно, как не нужна Мэри, прошедшая все проверки Мэри. Может, если поговорить с О'Рейли, тот замолвит за него словечко в департаменте полиции. Полиция, по крайней мере, некоторые преступления расследует.

Если они произошли в правильном районе.

С правильными людьми.

Брюс засунул руки в карманы и побрел в сторону своего дома. Харт его не удерживал. Оба они знали, что Брюс к этому делу больше не имеет отношения. Его даже не заставят писать рапорт. Да он и не решился бы писать рапорт, заносить это на бумагу, которую кто-то мог бы прочесть. Кто-то, кому этого читать не следовало. Кто-то, кто не стремится замять дело.

Кто-то, кто воспользовался бы этими сведениями к собственной выгоде.

Как это делал директор.

Больше сорока пяти лет.

Брюс выбросил эти мысли из головы. Не его забота. Ему больше ничего не нужно. Только бы выспаться.

Почему-то он догадывался, что ему еще очень-очень долго не удастся заснуть.

Нэнси Кресс {25}

НЕКСУС ЭРДМАНА

(Пер. Андрея Новикова)

Ошибки, как соломинки, плавают на поверхности.

Тот, кто хочет достать жемчужины, должен нырять в глубину.

Джон Драйден. Все для любви.

Корабль, который Генри Эрдман никогда бы не принял за корабль, перемещался среди звезд, двигаясь в упорядоченной структуре явлений в потоке вакуума. В нескольких кубических световых годах пространства субатомные частицы возникали, существовали и исчезали за наносекунды. Когда корабль перемещался, флоп-перестройки [87] разрывали пространство, а затем меняли его конфигурацию. Генри, если бы он каким-то образом оказался рядом в ледяной пустоте дальнего космоса, умер бы из-за сложных, регулярных и интенсивных вспышек радиации задолго до того, как успел бы оценить их переливающуюся красоту.

Внезапно корабль остановился.

Вспышки радиации усилились, стали еще более сложными. Затем корабль резко изменил направление. Он начал разгон, изменяя при этом и пространство, и время и залечивая эти изменения позади себя. Его подгоняла срочность.

Где-то далеко в муках рождалось нечто.

1

Генри Эрдман стоял перед зеркалом в своей крошечной спальне, пытаясь завязать галстук одной рукой. Другая сжимала ходунок. Поза была неустойчивой, и кончилось тем, что галстук завязался криво. Генри стянул его и начал сначала. Скоро здесь будет Керри.

Он всегда надевал галстук, отправляясь в колледж. Пусть студенты — и даже аспиранты! — приходят в аудиторию в драных джинсах, непристойных футболках и с такими спутанными волосами, точно в них завелась колония крыс. Даже девушки. Студенты есть студенты, и Генри не считал их неряшливость признаком неуважительности, как это делали столь многие в доме престарелых св. Себастьяна. Иногда его это даже развлекало, но с примесью печали. Неужели эти умные, иногда увлеченные и напористые будущие физики не понимают, насколько эфемерна их красота? Почему они прилагают такие усилия, чтобы выглядеть непривлекательными, когда достаточно скоро это станет их единственным выбором?

На этот раз ему удалось завязать узел галстука. Не безупречно — трудная операция, если делать ее одной рукой, — но достаточно хорошо для правительственной работы. Он улыбнулся. Когда он с коллегами занимался правительственной работой, годилась только безупречность. С атомными бомбами иначе нельзя. Генри до сих пор мог слышать голос Опии, говорящий, что планы для «Айви Майка»[88] были «технически прекрасны». Конечно, было это до того, как все…

Стук в дверь и свежий молодой голос Керри:

— Доктор Эрдман? Вы готовы?

Она всегда называла его титул, всегда обращалась с ним уважительно. В отличие от некоторых медсестер и ассистентов. «Как мы сегодня, Хэнк?» — спросила вчера та пышнотелая блондинка. А когда он резко ответил: «Не знаю, как вы, мадам, но я в порядке, спасибо», — она лишь рассмеялась. «Старики такие формальные — это так мило!» Генри почти слышал, как она говорит такое одной из своих жутких коллег. Никогда в жизни он не был «Хэнком».

— Иду, Керри.

Он ухватился обеими руками за ходунок и медленно, дюйм за дюймом, направился к двери. Ножки ходунка громко постукивали даже на покрытом ковром полу. Стопка проверенных контрольных его класса лежала на столе возле двери. На этой неделе он дал им несколько действительно трудных задач, и только Халдану удалось решить их все. У Халдана была перспектива. Изобретательный у парня ум, хотя и строгий тоже. Они нашли бы ему применение в 1952 году, в проекте «Айви», разрабатывая водородную бомбу Теллера-Улама со ступенчатым синтезом.

Примерно на полпути через гостиную его крошечной квартирки в доме престарелых в сознании Генри что-то произошло.

Он остановился, удивленный. Ощущение было похоже на робкое прикосновение, на призрачный палец внутри его мозга. Удивление немедленно сменилось страхом. Может, у него инсульт? В девяносто лет всякое возможно. Но чувствовал он себя хорошо, фактически даже лучше, чем за последние несколько дней. Значит, не инсульт. Тогда что?..

— Доктор Эрдман?

— Я здесь.

Он доковылял до двери, открыл ее. На Керри был вишнево-красный свитер, к шапочке прицепился оранжевый листок, на носу темные очки. Такая красивая девушка — бронзовые волосы, светлая кожа, энергичные цвета. На улице моросило. Генри протянул руку и аккуратно снял ее очки. Левый глаз Керри набух и обесцветился, разбухшая плоть скрыла радужку и зрачок.

— Вот ублюдок, — сказал Генри.

* * *

«Это Генри и Керри идут по коридору к лифту», — подумала Эвелин Кренчнотед. Дверь у нее всегда открыта нараспашку, и она помахала им из кресла, но они разговаривали и не заметили. Она прислушалась, но как раз в этот момент над домом пролетел очередной самолет, направляясь к аэропорту на посадку. Эти гадкие воздушные трассы проходили слишком близко к дому престарелых! С другой стороны, если бы они не проходили, то Эвелин было бы не по карману здесь жить. Всегда ищи во всем светлую сторону!

Поскольку сегодня был вторник, Керри и Генри, несомненно, едут в колледж. Как чудесно, что Генри не сидит без дела — поэтому его настоящий возраст ни за что не угадать, уж это точно. У него даже все волосы на голове сохранились! Хотя куртка у него легковата для сентября и от дождя не защитит. Генри может простудиться. Надо будет поговорить об этом с Керри. И почему Керри в темных очках, когда идет дождь?

Но если Эвелин не начнет звонить, то опоздает! От нее зависят люди! Она набрала первый номер, прислушалась к звонку, раздавшемуся этажом ниже.

— Боб? Это Эвелин. А теперь, дорогой, скажи… какое у тебя сегодня давление?

— Хорошее, — ответил Боб Донован.

— Ты уверен? Что-то у тебя голос немного раздраженный, дорогой.

— Я в порядке, Эвелин. Я просто занят.

— О, это хорошо! А чем?

— Просто занят.

— Всегда хорошо быть чем-то занятым. Пойдешь вечером смотреть новости?

— Не знаю.

— А надо бы. В самом деле надо. Интеллектуальная стимуляция так важна для людей нашего возраста!

— Мне надо идти, — буркнул Боб.

— Конечно, но сперва скажи, как твоя внучка справляется с…

Он положил трубку. Точно, очень раздраженный. Может, у него проблема с регулярностью стула? Эвелин посоветовала бы клизму.

Следующий звонок принес ей больше удовлетворения. Джина Мартинели, как и всегда, пришла в восторг от внимания Эвелин. Она подробно рассказала Джине о состоянии своего артрита, подагры и диабета, проблеме с лишним весом у ее сына, о выкидыше у падчерицы жены другого сына, прослаивая все это цитатами из Библии («но употребляй немного вина, ради желудка твоего» — Первое послание к Тимофею). Джина ответила на все вопросы Эвелин, записала все ее рекомендации и…

— Эвелин? — спросила Джина. — Ты еще у телефона?

— Да, я… — Эвелин замолчала, и это настолько потрясло Джину, что она ахнула. — Нажми кнопку тревоги!

— Нет-нет, я в порядке. Я… просто на секунду вспомнила кое-что.

— Кое-что вспомнила? Что?

Но Эвелин и сама этого не знала. Если говорить точно, то это было не воспоминание, а… что? Ощущение. Слабое, но одновременно и четкое ощущение… чего-то.

— Эвелин?

— Я здесь!

— Господь решает, когда призвать нас к себе, и мне кажется, что твое время еще не настало. Ты слышала про Анну Чернову? Ту знаменитую балерину с четвертого этажа? Она вчера вечером упала, сломала ногу, и ее пришлось перевести в лазарет.

— Нет!

— Да. Бедняжка… Сказали, что временно, пока ее состояние не стабилизируется, то ты ведь знаешь, что это значит.

Она знала. Они все знали. Сперва лазарет, затем на седьмой этаж, где у тебя не будет даже собственной комнатушки, а потом в палату интенсивного ухода на восьмом и девятом. Уж лучше уйти быстро и чисто, как Джед Фуллер в прошлом месяце. Но Эвелин не собиралась позволить себе такие мысли! Позитивное отношение так важно!

— Я слышала, что Анна держится очень хорошо, — добавила Джина. — Господь никогда не посылает человеку больше, чем он может выдержать.

Насчет этого Эвелин была не столь уверена, но спорить с Джиной всегда было бесполезно — она пребывала в убеждении, что может позвонить Господу в любой момент.

— Я к ней зайду до собрания кружка вязальщиц, — сказала Эвелин. — Я уверена, что она захочет с кем-нибудь поговорить. Бедняжка… ты ведь знаешь, как балерины годами губят свое здоровье, так чего после такого ожидать?

— Знаю! — не без удовлетворения подтвердила Джина. — Они платят ужасную цену за красоту. На мой взгляд, это отчасти самовлюбленность.

— А ты слышала про ожерелье, которое она положила здесь в сейф?

— Нет! Что еще за ожерелье?

— Знаменитое! Мне Дорис Дзивальски рассказала. Анне его подарил один знаменитый русский танцовщик, которому его дал сам царь!

— Какой царь?

— Да царь! Ну, русский царь. Дорис сказала, что оно стоит целое состояние, поэтому и лежит в сейфе. Анна никогда его не одевает.

— Тщеславие, — заявила Джина. — Наверное, ей не нравится, как оно теперь смотрится на ее морщинистой шее.

— Дорис сказала, что Анна в депрессии.

— Нет, это тщеславие. Слушай, я посмотрела и увидела, что все было…

— Я бы порекомендовала ей акупунктуру, — перебила ее Эвелин. — Она хорошо помогает при депрессии.

Но сперва она позвонит Эрин, чтобы рассказать ей новости.

* * *

Эрин Басс не стала брать трубку. Наверное, это надоедливо занудная Эвелин Кренчнотед, которой не терпится узнать, какое у Эрин давление, холестерин и как поживают ее островки Лангерганса.[89] О, Эрин следует отвечать на звонки, ведь Эвелин ей только добра желает, а Эрин следует быть терпимее. Но с какой стати? Почему человек обязан быть терпимее только потому, что он стар?

Она не стала брать трубку и вернулась к книге — «Суть дела» Грэма Грина. Отчаяние уставшего от жизни Грина было глупой претенциозностью, но писатель он замечательный и сильно недооцененный в наши дни.

«Лайнер пришел в субботу вечером: из окна спальни они могли видеть, как его длинный серый корпус проползает мимо бона, за…»

Что-то произошло.

«…проползает мимо бона, за…»

Эрин больше не было в доме престарелых, ее не было нигде, она взлетела прочь от всего, оказавшись за…

А потом все кончилось, и она опять сидела в своей крошечной квартирке, а оставшаяся без присмотра книга соскользнула с коленей.

* * *

Анна Чернова танцевала. Она и Поль стояли с двумя другими парами на сцене, в ярком свете софитов. Во втором крыле стоял сам Баланчин, и хотя Анна знала, что тот пришел сюда ради соло Сюзанны, его присутствие вдохновляло ее. Зазвучала музыка. Promenade en couronne, attitude, arabesque efface[90] и переход в поддержку. Руки Поля поднимают ее. Она взмывает над собой и парит над сценой, над головами кордебалета, над Сюзанной Фаррелл, взмывает сквозь крышу нью-йоркского театра и дальше — в ночное небо, разведя руки в porte de bras достаточно широко, чтобы охватить переливающееся ночное небо, воспарив в самом безупречном jete во вселенной, пока…

* * *

— Она улыбается, — сказал Боб Донован, не успев сообразить, хочет ли он вообще что-то говорить. Он посмотрел на спящую Анну — такую прекрасную, что она даже не выглядела реальной, за исключением ноги в большом и уродливом гипсовом корсете. В одной руке, ощущая себя дураком — но какого черта! — он держал три желтые розы.

— Иногда так действуют болеутоляющие, — сказала медсестра лазарета. — Боюсь, вы не сможете остаться, мистер Донован.

Боб взглянул на нее, нахмурившись. Но он не собирался на нее злиться. Эта медсестра была не такая уж и плохая. В отличие от некоторых. Может быть, потому что сама уже не была весенним цыпленочком. Еще несколько лет, сестричка, и ты станешь одной из нас.

— Передайте ей цветы, хорошо? — Он сунул медсестре розы.

— Да, передам, — пообещала она, и Боб вышел из пропахшего лекарствами лазарета — он ненавидел эти запахи, — направившись обратно к лифту. Господи, ну какой же он жалкий старый пердун! Анна Чернова, как однажды сказала ему та любопытная старуха Эвелин Кренчнотед, танцевала в каком-то знаменитом месте в Нью-Йорке, «Абрахам центре» или что-то в этом роде. Анна была знаменитой. Но Эвелин могла и ошибаться, и в любом случае это не имело значения. С первой же секунды, когда Боб Донован увидел Анну Чернову, ему захотелось делать ей подарки. Цветы. Драгоценности. Все, что она захочет. Все, что у него есть. И каким же надо быть идиотом, чтобы так себя вести в его возрасте? Тьфу!

Он спустился на лифте на первый этаж, взбешенно протопал через вестибюль и вышел через боковую дверь в «сад воспоминаний». Дурацкое название, в стиле дурацкого нью эйдж. Ему хотелось что-нибудь пнуть, заорать…

Его пронзила энергия, от основания позвоночника, вверх по спине и до мозга, мягко, но четко, вроде удара током от неисправного тостера или вроде того. Потом это ощущение пропало.

Это еще что за хрень? Он в порядке? Если он упадет, как Анна…

Он был в порядке. И кости у него не такие тонкие и хрупкие, как у Анны. Чем бы это ни было, все уже кончилось. Ну, бывает.

* * *

На том же этаже дома престарелых, где находился лазарет, женщина, которой осталось жить всего несколько дней, что-то бормотала в своем долгом и последнем полусне. Капельница вливала морфин в ее руку, облегчая уход. К ее бормотанию никто не прислушивался — уже несколько лет оно было лишено всякого смысла. На мгновение она смолкла, и ее глаза, вновь засиявшие на изможденном, а некогда прелестном лице, расширились. Но лишь на мгновение. Глаза закрылись, и бессмысленное бормотание возобновилось.

* * *

В Тихуане бодрый старик, сидящий за прилавком рыночной палатки своего сына, где он продавал дешевые мексиканские одеяла болтливым туристас, внезапно поднял лицо к солнцу. Его рот, где все еще сохранились все ослепительно белые зубы, удивленно округлился.

* * *

В Бомбее вдова, одетая в белое, выглянула из окна на кишащие людьми улицы, и ее лицо стало бледным, как ее сари.

* * *

В Ченгду монах, сидящий на коврике на полированном полу комнаты для медитаций в древнем монастыре Венышу, нарушил священную тишину шокирующим и испуганным смехом.

2

Керри Веси сидела в заднем уголке класса доктора Эрдмана и думала об убийстве.

Конечно, она никогда на такое не пойдет. Убивать нельзя. Сама мысль о том, чтобы отнять чью-то жизнь, наполняла ее ужасом, который лишь усугублялся…

Размолотые касторовые бобы — смертельный яд.

…ежедневным наблюдением того, как отчаянно старики держатся за жизнь. И еще она…

Сводный брат однажды показал ей, как можно испортить тормоза в машине.

…знала, что она не из тех, кто решает проблемы таким необратимым способом. И в любом случае ее…

Присяжные почти всегда оправдывают избитую женщину, которая защищалась.

…адвокат сказал, что бумажный поток ограничительных ордеров и справок о нанесенных побоях пока что для нее лучший способ…

Если человек вырубится после дюжины пива, он не почувствует, как в него входит пуля из табельного револьвера.

…законно отправить Джима за решетку. Это, как сказал адвокат, «решит проблему» — словно подбитый глаз, сломанная рука и постоянные угрозы, заставляющие ее бояться, даже когда Джим находился в другом городе, были всего лишь теоретической «проблемой» наподобие тех, что доктор Эрдман давал решать своим студентам-физикам.

Он сидел на столе перед студентами и говорил о чем-то под названием «конденсат Бозе — Эйнштейна». Керри понятия не имела, что это такое, и ей было все равно. Ей просто нравилось быть здесь, сидеть незамеченной сзади в уголке. Никого из студентов, девятерых парней и двух девушек, не интересовали ни ее присутствие, ни ее подбитый глаз, ни ее красота. Когда с ними был доктор Эрдман, он полностью овладевал их вниманием, и это дарило ей неописуемый покой. Керри пыталась — и знала, что безуспешно — спрятать свою красоту. Внешность не приносила ей ничего, кроме неприятностей: Гэри, Эрик, Джим. Поэтому сейчас она ходила в мешковатых свитерах, без косметики, и прятала волосы из чистого золота под бесформенной шляпкой. Возможно, если бы она была такой же умной, как эти студенты, то научилась бы выбирать мужчин другого типа. Но она такой не была и не научилась, и класс доктора Эрдмана стал местом, где она чувствовала себя в безопасности. Даже в большей безопасности, чем в доме престарелых, где Джим подбил ей глаз.

Она предположила, что он пробрался туда через погрузочную платформу и подкараулил ее на складе постельного белья. Ударил раз и сбежал. А когда она позвонила своему раздраженному адвокату и тот выяснил, что свидетелей у нее нет, а в доме престарелых есть «охрана», то сказал, что здесь он ничего поделать не может. Ей необходимо доказать, что ограничительный ордер был нарушен.

Доктор Эрдман тоже говорил о «доказательстве» — каком-то математическом доказательстве. В средней школе Керри хорошо давалась математика. Да только доктор Эрдман однажды сказал, что в средней школе она учила не «математику», а «арифметику».

— Почему ты не пошла в колледж, Керри? — спросил он.

— Денег не было, — ответила она тоном, подразумевающим: пожалуйста, больше ни о чем не спрашивайте. Она совершенно не была в настроении рассказывать о папочке, его алкоголизме и долгах, жестоких сводных братьях, и доктор Эрдман не спросил. Тут у него хватало чувствительности.

Глядя на его высокую сутулую фигуру, сидящую на столе поблизости от ходунка, Керри иногда позволяла себе мечтать и представлять, что доктор Эрдман — Генри — стал на пятьдесят лет моложе. Ему сорок, ей двадцать восемь — в самый раз. Она отыскала в «Гугле» его фото в том возрасте, он тогда работал в какой-то «Радиационной лаборатории Лоуренса». Он был красивый, темноволосый и улыбался в камеру, стоя рядом с женой Идой. Жена была не такая красивая, как Керри, зато окончила колледж, так что даже если бы Керри родилась в те годы, у нее все равно не было бы шансов остаться с ним. История ее жизни.

— …есть вопросы? — закончил доктор Эрдман.

Студенты — как всегда — стали выкрикивать вопросы, не поднимая рук и перебивая друг друга. Но когда доктор Эрдман заговорил, все немедленно заткнулись. Кто-то подскочил к доске, стал писать на ней уравнения. Доктор Эрдман медленно повернулся хрупким телом, чтобы взглянуть на них. Дискуссия продолжалась долго, почти столько же, сколько сама лекция. Керри заснула.

Разбудил ее доктор Эрдман. Опираясь на ходунок, он легонько потряс ее за плечо.

— Керри?

— Что? Ой, извините!

— Не извиняйся. Ты чуть не умерла от скуки, бедная девочка.

— Нет! Мне понравилось!

Он приподнял брови, и ей стало стыдно. Он подумал, что она соврала из вежливости, а вранье он не выносил. Но она сказала правду — ей всегда нравилось сидеть на его лекциях.

На улице уже совсем стемнело. Осенний дождь прекратился, а от невидимой земли таинственно и плодородно пахло мокрыми листьями. Керри помогла доктору Эрдману усесться в ее старенькую «тойоту» и села за руль. Пока они возвращались в дом престарелых, она увидела, насколько он устал. Эти студенты слишком много от него хотят! Довольно с них и того, что он раз в неделю читает лекцию для самых продвинутых, обучая их всей этой физике, и нечего им требовать, чтобы он еще и…

— Доктор Эрдман?

Долгое и жуткое мгновение она думала, что он мертв. Его голова перекатывалась по спинке сиденья, но он не спал. Открытые глаза закатились. Керри дернула руль вправо и резко остановилась у обочины. Он еще дышал.

— Доктор Эрдман? Генри?

Никакой реакции. Керри сунула руку в сумочку, нашаривая мобильник. Потом сообразила, что быстрее будет нажать его «тревожную кнопку». Она быстро расстегнула пуговицы его куртки… но коробочки срочного вызова под ней не было. Она опять схватилась за сумочку, начиная всхлипывать.

— Керри?

Он уже сидел — темная фигура рядом с ней. Она включила свет в салоне. Его лицо, похожее на изрытый трещинами ландшафт, было ошеломленным и бледным. Зрачки стали огромными.

— Что произошло? Расскажите. — Она пыталась говорить спокойно и все примечать, ведь это было очень важно, чтобы написать как можно более подробный отчет для доктора Джемисона. Но она стиснула его рукав.

Он накрыл ее пальцы своими. И с удивлением ответил:

— Не знаю… Я был… где-то?

— Инсульт? — Это было то, чего они все боялись. Не смерти, но стать беспомощным, жалким остатком прежней личности. А для доктора Эрдмана, с его живым умом…

— Нет, — решительно ответил он. — Что-то иное. Не знаю, что. Ты уже позвонила в девять-один-один?

Телефон так и остался в ее руке.

— Еще нет, я не успела…

— Тогда не звони. Отвези меня домой.

— Хорошо, но как только мы приедем, вам надо показаться врачу. — Несмотря на произошедшее, ей понравилось, насколько твердо она это произнесла.

— Уже половина восьмого. Все врачи разъехались по домам.

Как оказалось, не все. Едва войдя с доктором Эрдманом в вестибюль, она увидела мужчину в белом халате, стоящего возле лифта.

— Погодите! — крикнула она так громко, что несколько человек повернулись к ним — вечерние посетители, амбулаторные пациенты и незнакомая Керри медсестра. Врач тоже не был ей знаком, но она подбежала к нему, оставив у главного входа опирающегося на ходунок доктора Эрдмана.

— Вы врач? Я Керри Веси, я везла доктора Эрдмана — пациента, Генри Эрдмана, а не врача — домой, и тут у него случился какой-то приступ, и сейчас он вроде бы в порядке, но кто-то должен его осмотреть, он сказал, что…

— Я не врач, — сказал мужчина, и Керри посмотрела на него с тревогой. — Я невролог, ученый.

Она собралась с духом.

— Все равно, лучше вас нам в это время никого не найти. Пожалуйста, осмотрите его! — взмолилась она, поражаясь собственной смелости.

— Хорошо. — Он подошел следом за ней к доктору Эрдману. Тот нахмурился — Керри знала, что он не любит подобной суеты. Невролог, похоже, сразу это уловил и приятным голосом сказал: — Доктор Эрдман? Я Джейк Дибелла. Не пройдете ли со мной, сэр?

Не дожидаясь ответа, он повернулся и зашагал по боковому коридору. Керри и доктор Эрдман направились следом. Они шли нормальными шагами, но люди все равно за ними наблюдали. Мы просто идем мимо, тут не на что смотреть… ну почему они все равно пялятся? Почему люди такие вампиры?

Но вообще-то, они не такие. Это просто говорит ее страх.

«Ты слишком доверчива, Керри», — сказал ей доктор Эрдман на прошлой неделе.

В маленькой комнате на втором этаже он тяжело уселся на один из трех складных металлических стульев. Тут были только стулья, серый картотечный шкаф, уродливый металлический стол, и больше ничего. Керри, по натуре любительница обустраивать гнездышко, поджала губы, и доктор Дибелла это тоже заметил.

— Я здесь всего лишь несколько дней, — чуть смущенно пояснил он. — Не успел обустроиться на новом месте. Доктор Эрдман, можете рассказать, что произошло?

— Ничего. — Он напустил на себя привычную высокомерность. — Я просто ненадолго задремал, а Керри встревожилась. Честное слово, не из-за чего так суетиться.

— Вы заснули?

— Да.

— Хорошо. Такое уже прежде случалось?

Доктор Эрдман чуть помедлил с ответом. Или ей показалось?

— Да, иногда. Мне уже девяносто, доктор.

Дибелла кивнул, явно удовлетворенный услышанным, и обратился к Керри:

— А с вами что случилось? Это произошло тогда же, когда заснул доктор Эрдман?

Ее глаз… Так вот почему люди в вестибюле на нее пялились. Встревожившись за доктора Эрдмана, она совсем позабыла о своем подбитом глазе, но теперь он немедленно напомнил о себе пульсирующей болью. Керри ощутила, что краснеет. За нее ответил доктор Эрдман:

— Нет, это произошло не в то же время. И в аварию мы не попадали, если вы это имели в виду. Глаз Керри с этим никак не связан.

— Я упала, — сказала Керри, поняла, что никто ей не верит, и вызывающе задрала подбородок.

— Хорошо, — дружелюбно согласился Дибелла. — Но раз уж вы здесь, доктор Эрдман, то мне хотелось бы попросить вас о помощи. И вас, и как можно больше других добровольцев из вашего заведения. Я здесь потому, что получил грант от «Фонда Гейтса» через Университет Джона Хопкинса, и исследую изменения электрохимии мозга во время церебрального возбуждения. Я прошу добровольцев уделить мне несколько часов на проведение совершенно безболезненного сканирования мозга, пока они рассматривают всевозможные изображения и фильмы. Ваше участие станет помощью науке.

Керри увидела, что доктор Эрдман собирается отказаться, несмотря на магическое слово «наука», но потом он заколебался:

— А какие виды сканирования?

— Эшера-Пейтона и функциональный магнитный резонанс.

— Хорошо. Я буду участвовать.

Керри моргнула. Это не было похоже на доктора Эрдмана, считавшего физику и астрономию единственными «настоящими» науками, а все остальные лишь бедными пасынками. Но этот доктор Дибелла не собирался упускать нового подопытного. Он быстро сказал:

— Превосходно! Завтра утром в одиннадцать. Лаборатория 6В, в больнице. Мисс Веси, сможете привести его туда? Вы родственница?

— Нет, я здесь сиделка. Зовите меня Керри. Я смогу его привезти. — По средам она обычно не ухаживала за доктором Эрдманом, но она договорится с Мари и поменяется сменами.

— Замечательно. Пожалуйста, зовите меня Джейк.

Он улыбнулся ей, и у Керри в груди что-то дрогнуло. И не только потому, что он был красив — темноволосый, сероглазый и широкоплечий, — но и потому что обладал мужской уверенностью и легкими манерами, а на левой руке у него не было кольца… идиотка. Никакого особенного тепла в его улыбке не было, все чисто профессиональное. Неужели она всегда будет оценивать каждого встреченного мужчину как возможного любовника? Неужели она настолько в этом нуждается?

Да. Но он не проявил к ней интереса. И в любом случае он образованный ученый, а она работает за минимальную зарплату. Она точно идиотка.

Она доставила доктора Эрдмана в его квартирку и пожелала ему спокойной ночи. Он выглядел каким-то отдаленным, погруженным в свои мысли. Когда она спускалась на лифте, на нее навалилось нечто вроде отчаяния. На самом деле ей так хотелось остаться и смотреть телевизор вместе с Генри Эрдманом, спать на его кушетке, по утрам варить ему кофе и разговаривать с ним. А не возвращаться в свою обшарпанную квартиру, запираться на все замки, чтобы не вломился Джим, но никогда при этом не ощущать реальной безопасности. Она скорее осталась бы здесь, в доме для чахнущих стариков, — и насколько это неестественно и грустно?

И что же все-таки случилось с доктором Эрдманом по дороге из колледжа?

3

Теперь уже второй раз. Генри лежал без сна, гадая, что же чертовщина творится у него в мозгах. Он привык полагаться на этот орган. Его колени стали жертвами артрита, слуховой аппарат постоянно нуждался в настройке, а в простате завелась медленно растущая раковая опухоль, которая, как сказал врач, не убьет его еще долго после того, как его убьет что-то другое — тоже мне, профессиональное врачебное представление о хорошей новости. Но мозг его оставался ясным, и ему всегда доставляло величайшее удовольствие хорошо им пользоваться. Даже большее, чем секс, еда и брак с Идой, хотя он ее очень любил.

Господи, в чем только возраст не заставит человека признаться.

А какие годы были лучшими? Тут сомнений нет: Лос Аламос, работа в «Операции Айви» с Уламом, Теллером, Карсоном Марком и остальными. Возбуждение, отчаяние и восторг при разработке «Колбасы», первое испытание ступенчатой радиационной имплозии. День, когда бомба была взорвана на атолле Эниветок. Генри, будучи младшим членом команды, разумеется, не был на атолле, но он, затаив дыхание, ждал результатов с острова Богон, где испытывалась вторая. Он радовался, когда Теллер, зарегистрировав ударную волну взрыва на сейсмометре в Калифорнии, послал в Лос Аламос телеграмму из двух слов: «Родился мальчик». Сам Гарри Трумэн потребовал ту бомбу, «чтобы иметь гарантию, что наша страна сможет защититься от любого возможного агрессора», и Генри гордился, что работал над ней.

Ударные волны. Да, вот на что были похожи два сегодняшних происшествия: на ударные волны в мозгу. Слабая волна в квартире, и более мощная в машине Керри. Но из-за чего? Это мог быть только какой-то сбой в его нервной системе — то, чего он больше всего боялся, гораздо сильнее, чем смерти. Конечно, преподавать физику аспирантам — это и сравнить нельзя с работой в Лос Аламосе или Ливерморе, да и большинство аспирантов — но не Халдан — болваны, но Генри это нравилось. Преподавание, чтение журналов и отслеживание новостей в сети оставались его связью с физикой. И если какая-то неврологическая «ударная волна» повредила его мозг…

Заснул он очень нескоро.

* * *

— Господи, милочка, что с твоим глазом?

Эвелин Кренчнотед сидела со своей приятельницей Джиной Как-там-ее в крошечной приемной возле кабинета доктора О'Кейна. Генри бросил на нее хмурый взгляд. Очень в характере Эвелин ляпнуть такое и смутить бедняжку Керри. Никогда в жизни Генри не попадалась настолько бестактная баба, хотя он был знаком со многими физиками, а они тактичностью не отличались. Но физики хотя бы не лезли в чужие дела.

— У меня все хорошо, — ответила Керри, постаравшись улыбнуться. — На дверь наткнулась.

— О, милочка, как же такое случилось? Вам надо показаться доктору. Я уверена, что он сможет выкроить несколько минут, чтобы вас осмотреть, хотя, наверное, он уже отстал от графика, мне вообще-то не было сегодня назначено, но он сказал, что сможет втиснуть и меня, потому что вчера произошло что-то странное, о чем я хотела его спросить, но время, на которое он мне назначил, уже должно было начаться пять минут назад, и вас он должен будет принять потом, он уже осмотрел Джину, но она…

Генри уселся и перестал слушать. Эвелин все трещала и трещала скрипучим голосом, напоминающим звук бормашины. Он представил ее на Эниветоке взлетающей на грибовидном облаке взрыва и продолжающей трещать. Облегчение наступило, когда дверь кабинета открылась и вышла женщина с книгой в руке.

Генри уже видел ее прежде, хотя и не знал ее имени. В отличие от большинства местных старых перечниц, на нее стоило посмотреть. Разумеется, она не блистала сияющей красотой молодости, как Керри, — этой женщине было уже как минимум за семьдесят. Но стояла она прямо и грациозно, седые волосы спадали на плечи простыми волнами, а скулы и голубые глаза все еще были хороши. Однако Генри не нравилось, как она одевалась — это напоминало ему ребячески тупых демонстрантов вокруг Лос Аламоса в пятидесятые и шестидесятые. Сейчас женщина была одета в белую футболку и длинную хлопчатобумажную крестьянскую юбку. На шее висело ожерелье из бусин и ракушек, на пальцах несколько колец тонкой работы.

— Эрин! — воскликнула Эвелин. — Как прошел осмотр? Все в порядке?

— Прекрасно. Обычная проверка.

Эрин слегка улыбнулась и пошла по коридору. Генри присмотрелся, чтобы увидеть обложку ее книги. «Тао Те Чинь». Его пронзило разочарование. Одна из тех.

— Но у тебя сегодня не была запланирована проверка, как и у меня. Так из-за чего ты… — Эрин быстро пошла прочь с застывшей на губах улыбкой. Эвелин возмутилась: — Ну, такое я называю откровенной грубостью! Ты видела, Джина? Стараешься быть приветливой с людьми, а они…

— Миссис Кренчнотед? — Из двери кабинета высунулась голова медсестры. — Доктор вас сейчас примет.

Эвелин неуклюже поднялась и вошла в кабинет, продолжая говорить. В наступившей после этого благословенной тишине Генри сказал Керри:

— Интересно, как это выдерживал мистер Кренчнотед?

Керри хихикнула и махнула в сторону Джины, приятельницы Кренчнотед. Но Джина заснула на стуле, и это хотя бы объясняло, как она это выдерживает.

— Я очень рада, что вам как раз на сегодня назначено, доктор Эрдман, — сказала Керри. — Вы ведь расскажете врачу о том, что произошло вчера в машине?

— Да.

— Обещаете?

— Да.

Ну почему все женщины, даже тихая малышка Керри, так настаивают на регулярных визитах к врачу? Да, врачи были полезны, когда обеспечивали его таблетками, чтобы машина ехала дальше, но Генри считал — к врачу надо идти, только если чувствуешь что-то неладное. Более того, он совсем забыл об этом запланированном регулярном осмотре и вспомнил лишь, когда Керри позвонила и сказала — как удачно, что ему назначено всего за час до того, как он должен прийти в лабораторию к доктору Дибелла. При обычных обстоятельствах Генри вообще отказался бы идти, но решил спросить доктора Джемисона о происшествии в машине.

К тому же могло статься, что эта дура Эвелин Кренчнотед хоть раз, да оказалась в чем-то права.

— Керри, может быть, тебе стоит попросить врача осмотреть тот глаз?

— Нет. Я в порядке.

— А Джим звонил или снова крутился вокруг с тех пор, как?..

— Нет.

Она явно не хотела об этом говорить. Наверное, смущается. Такую ее сдержанность Генри мог уважать. Он мысленно составил перечень вопросов для Джемисона.

Но когда Генри вошел в кабинет, оставив Керри в приемной, и когда выдержал все неизбежные скучные процедуры: медсестра измерила кровяное давление, дала ему помочиться в чашку и облачила в дурацкий бумажный халат, в комнату вошел не Джемисон, а бесцеремонный, невозможно молодой парень в белом лабораторном халате и с развязными манерами.

— Я доктор Фелтон, Генри. Как мы сегодня себя чувствуем?

Он уткнулся в медицинскую карту Генри и даже не взглянул на него. Генри скрежетнул зубами:

— Полагаю, вам это известно лучше, чем мне.

— Немного раздражены? Кишечник нормально работает?

— Мой кишечник в порядке. Спасибо за заботу.

Тут Фелтон поднял на него холодные глаза:

— Сейчас я прослушаю ваши легкие. Кашляните, когда я вам скажу.

И Генри понял, что не сможет. Если бы парень сделал ему выговор («По-моему, сарказм здесь неуместен»), то он хоть как-то отреагировал бы. Но такое полное равнодушие, такое обращение, словно Генри был ребенком или идиотом… Он не сможет рассказать этому бесчувственному юному хаму о происшествии в машине, о тревоге за свой разум. Общение с Фелтоном его попросту унизит. Может быть, Дибелла окажется лучше, пусть даже он и не медик.

Одним доктором меньше, один на очереди.

* * *

Дибелла оказался лучше. Но чего ему не хватало, так это организованности.

В «Мемориальном госпитале Редборна» он сказал:

— А, Доктор Эрдман, Керри. Добро пожаловать. Боюсь, с диагностическим сканированием ничего не получится. Я думал, что зарезервировал для вас время на приборе, но меня, похоже, вычеркнули из графика, или что-то в этом роде. Поэтому мы сможем провести сканирование Эшер-Пейтона, но не глубинное сканирование. Мне очень жаль, я… — Он беспомощно пожал плечами и пригладил волосы.

Керри сжала губы в тонкую ниточку:

— Доктор Эрдман приехал сюда специально ради вашего сканирования, доктор Дибелла.

— Зовите меня Джейк, пожалуйста. Знаю. А сканирование Эшер-Пейтона мы проведем в вашем доме престарелых. Мне действительно очень жаль.

Губы Керри так и не разжались. Генри всегда удивляло, насколько страстно она могла защищать своих «жильцов-подопечных». И почему обычно мягкая Керри так набросилась на молодого ученого?

— Я встречусь с вами в доме престарелых, — смиренно добавил Дибелла.

В св. Себастьяне он закрепил электроды на черепе и шее Генри, надел ему на голову шлем и уселся перед компьютером, чей экран был обращен в сторону от Генри. Когда в комнате погас свет, на белую стену начали проецироваться изображения: шоколадный пирог, метла, стул, автомобиль, стол, стакан — сорок или пятьдесят изображений. Генри ничего не нужно было делать, только сидеть, и он заскучал. Наконец картинки стали интереснее — горящий дом, эпизод войны, отец, обнимающий ребенка, Рита Хейворт. Генри усмехнулся:

— Вряд ли ваше поколение хотя бы знает, кто такая Рита Хейворт.

— Пожалуйста, не разговаривайте, доктор Эрдман.

Сессия продолжалась еще минут двадцать. Когда она закончилась, Дибелла снял шлем и сказал:

— Большое вам спасибо. Я вам действительно очень признателен.

Он начал снимать электроды с головы Генри. Керри стояла, глядя на него.

Сейчас или никогда.

— Доктор Дибелла, — сказал Генри. — Хочу вас кое о чем спросить. Точнее, рассказать. Об инциденте, который случился вчера. Дважды. — Генри понравилось слово «инцидент», оно прозвучало объективно и объяснимо, как полицейский отчет.

— Конечно. Говорите.

— В первый раз я стоял у себя в квартире, во второй раз ехал в машине с Керри. Первый инцидент был слабый, второй более выраженный. Оба раза я ощутил, как нечто движется сквозь мой разум, наподобие своеобразной ударной волны, не оставляя последствий за исключением, возможно, легкой усталости. Никакие из моих способностей, кажется, не пострадали. Надеюсь, вы сможете объяснить, что произошло.

Дибелла задумался, держа свисающий электрод. Генри ощутил запах липкого геля, которым тот был смазан.

— Как я вам вчера говорил, я не медик. Судя по всему, вам следует обсудить это с вашим лечащим врачом в доме престарелых.

Керри, которую огорчило, что Генри этого не сделал, добавила:

— В машине он словно потерял сознание, и у него закатились глаза.

— Моего врача сегодня утром не было на месте, а вы рядом, — сказал Генри. — Можете вы просто сказать, не указывают ли такие симптомы на инсульт?

— Расскажите о них еще раз.

Генри рассказал, и Дибелла сказал:

— Если бы это был микроинсульт, то вы не испытали бы такой сильной реакции. А если бы это был более серьезный инсульт, ишемический или геморрагический, то он проявился бы как минимум во временном ухудшении вашего состояния. Но вы могли пережить какой-то сердечный приступ, доктор Эрдман. Думаю, вам нужно срочно сделать кардиограмму.

Сердце, а не мозг. Что ж, уже лучше. Все же по спине Генри холодком прокатился страх, и он понял, насколько сильно ему хочется жить так, как сейчас, несмотря на все болячки и ограничения. Но все же он улыбнулся и ответил:

— Хорошо.

Вот уже лет двадцать пять он знал, что стареть — занятие не для слабаков.

* * *

Керри отменила встречи со всеми своими подопечными, связавшись с ними по мобильному, и провела Генри через все последующие и бесконечные больничные ритуалы — административные и диагностические, а также самую вездесущую медицинскую процедуру — ожидание. К концу дня Генри уже знал, что сердце у него в порядке, в мозге нет тромбов или кровоизлияний, и у него не имелось никаких причин падать в обморок. Теперь они так называли случившееся: обморок, вероятно, из-за низкого содержания сахара в крови. Его записали на тест выносливости к глюкозе на следующей неделе. Болваны. Не было у него никакого обморока. С ним случилось нечто совершенно иное, уникальное.

А потом это случилось опять. Такое же, и все же совершенно иное.

Уже около полуночи Генри лежал в кровати, совершено вымотанный за день. Он подумал, что хотя бы сегодня сон придет к нему легко. И тут он, совершенно внезапно, был извлечен из усталого сознания. На этот раз не было ни яростных рывков, ни закатившихся глаз. Просто он неожиданно оказался не в своей темной спальне, не в своем теле и не в своем разуме.

Он танцевал, порхая на пуантах высоко над полированной сценой, ощущая, как напрягаются мышцы спины и бедер, когда он сидел, скрестив ноги, на мягкой подушке, которую он вышил подшипниками, крутящимися на заводском конвейере напротив солдат, стреляющих в него…

И все исчезло.

Генри рывком сел, обливаясь в темноте потом. Он стал нашаривать ночник, промахнулся, и лампа с грохотом свалилась с тумбочки на пол. Он никогда не танцевал на сцене, не вышивал подушки, не работал на заводе и не воевал. И он сейчас не спал. Это были воспоминания, а не сны — нет, даже не воспоминания, потому что они были слишком яркими и живыми. Это были переживания, настолько яркие и реальные, словно все это происходило только что, и происходило одновременно. Переживания. Но не его.

Лампа все еще светилась. Он с трудом свесился с кровати и поднял ее. Когда он поставил ее на тумбочку, она погасла. Но все же он успел заметить, что при падении шнур лампы вырвало из розетки — задолго до того, как он за ней наклонился.

* * *

Корабль все больше возбуждался, прорехи в пространстве-времени и возникающие из-за этого флоп-переходы становились крупнее. Каждый аспект этого существа напряженно стремился вперед, прыгая сквозь флуктуации вакуума во вспышках радиации, которые появлялись то вблизи одной звездной системы, то вблизи другой, то в глубоком черном холоде, где не было звезд и гравитации. Корабль не мог двигаться быстрее, не уничтожая или ближайшие звездные системы, или собственную целостность. Он мчался так быстро, как мог, посылая перед собой еще более быстрые щупальца квантово-сцепленной информации. Быстрее, быстрее…

Ему не хватало скорости.

4

В четверг утром собственный разум показался Генри таким же ясным, как и всегда. После раннего завтрака он уселся за столиком на кухне и стал проверять контрольные работы своих студентов. В каждой квартире дома престарелых имелись кухонька, она же столовая, чуть более просторная гостиная, спальня и ванная. Поручни на стенах, нескользкие полы, назойливо радостные цвета и коробочки внутренней связи напоминали жильцам, что они стары — как будто кто-либо из них, с издевкой подумалось Генри, мог об этом забыть. Однако Генри не очень-то возражал ни против размеров квартирки, ни против постоянного наблюдения. В конце концов, ему прекрасно работалось в Лос Аламосе, хотя все там было тесным и ветхим, а в атмосфере так и витала паранойя. Большая часть его жизни прошла внутри его головы.

Для каждого набора задач с неполными ответами — скорее всего, такими окажутся все, кроме ответов Халдана, хотя Джулия Хернандес хотя бы попыталась применить новый и математически интересный подход — он пытался проследить ход мысли студента и увидеть, где тот допустил ошибку. Через час такой работы он проверил две контрольные. Над головой проревел самолет, взлетевший в аэропорту. Генри сдался. Он не мог сосредоточиться.

Вчера возле лазарета ужасная Эвелин Кренчнотед сказала, что у нее не был назначен плановый осмотр, но врач «втиснул» ее в график, потому что «вчера произошло что-то странное». И еще она упомянула, что у этой постаревшей красотки-хиппи, Эрин как-там-ее, тоже был внеплановый осмотр.

Однажды, на обязательном собрании амбулаторных пациентов, Генри увидел, как Эрин вышивает.

Анна Чернова, самая знаменитая жительница дома престарелых, была балериной. Это знали все.

Он понял, что глупо даже мыслить в этом направлении. Что он тут за гипотезы разводит? Про какую-то телепатию? Ни одно респектабельное научное исследование еще ни разу не подтвердило такую теорию. Кроме того, за три года пребывания Генри в доме престарелых — и все эти годы Эвелин и мисс Чернова тоже здесь жили — он никогда не ощущал ни малейшей связи с ними или интереса к ним.

Он попытался снова заняться проверкой контрольных работ.

Трудность состояла в том, что у него имелись две точки данных: его собственные «инциденты» и внезапный всплеск незапланированных врачебных осмотров, и никаких вариантов, как или связать, или устранить любую из них. Если он сможет хотя бы удовлетвориться тем, что визиты Эвелин и Эрин к врачу были связаны с чем-то иным, чем его ментальные проблемы, то останется лишь одна точка данных. Но одна — это аномалия. Две есть индикатор… чего-то.

Сегодня был день, когда по своему расписанию Керри не помогала Генри. Он встал, опираясь на ходунок, доковылял до стола и отыскал книжечку со списком жильцов. У Эвелин не оказалось ни номера мобильного телефона, ни адреса электронной почты. Это его удивило — такая зануда наверняка захотела бы получить как можно больше способов досаждать другим. Но некоторые из жильцов, даже через несколько десятилетий существования новых технологий, все еще настороженно относились к тому, что не было им знакомо с детства. Придурки, решил Генри, который однажды проехал четыреста миль, чтобы купить один из первых наборов для сборки в домашних условиях примитивного персонального компьютера. Он запомнил номер квартиры Эвелин и заковылял к лифту.

— О, Генри Эрдман! Заходите, заходите! — воскликнула Эвелин. Она выглядела удивленной, и не без основания. И — о, боже! — за ней сидели в кружок женщины, чьи стулья были стиснуты, как молекулы под гидравлическим сжатием, и что-то вышивали на цветастых клочках ткани.

— Я не хотел вмешиваться в ваше…

— О, это всего-навсего рождественские эльфы! — воскликнула Эвелин. — Мы в этом году решили пораньше начать работу над праздничным гобеленом для вестибюля. Старый совсем обветшал.

Генри не смог вспомнить праздничного гобелена в вестибюле — если только она не имела в виду то кричащее бугорчатое одеяло с Санта-Клаусом, протягивающим младенцев ангелам-хранителям. Волосы у ангелов были из ватных жгутов, из-за чего они напоминали палочки для чистки ушей.

— Не беспокойтесь, это неважно.

— Нет-нет, заходите! Мы как раз говорили о… и, может быть, вы больше о нем знаете… о знаменитом ожерелье, которое Анна Чернова хранит в офисном сейфе, том самом, что царь подарил…

— Нет, я ничего об этом не знаю. Я…

— Но если вы хотя бы…

— Я вам потом позвоню, — с отчаянием перебил ее Генри.

К его ужасу, Эвелин опустила взгляд и застенчиво прошептала:

— Хорошо, Генри.

Женщины захихикали. Генри побрел обратно по коридору.

Он размышлял над тем, как бы узнать фамилию Эрин, и тут она вышла из лифта.

— Извините! — окликнул он ее через весь коридор. — Можно с вами минутку поговорить?

Она направилась к нему, уже с другой книгой в руке и сдержанным любопытством на лице:

— Да?

— Меня зовут Генри Эрдман. Я хотел бы задать вам вопрос, который, и я сам это знаю, прозвучит очень странно. Пожалуйста, извините за назойливость и поверьте, что у меня есть веская причина спрашивать. У вас был вчера незапланированный осмотр у доктора Фелтона?

В ее глазах что-то мелькнуло:

— Да.

— А была ли причина этого осмотра связана с каким-либо… ментальным переживанием? Небольшим приступом или, возможно, случаем помрачения памяти?

Унизанные кольцами пальцы Эрин стиснули книгу. Генри машинально отметил, что сегодня это роман.

— Давайте поговорим, — сказала она.

* * *

— Я в это не верю, — сказал он. — Извините, миссис Басс, но для меня это какая-то чепуха.

Она пожала худыми плечами, медленно шевельнув ими под крестьянской блузкой. Подол длинной юбки, с желтыми цветками на черном фоне, разметался по полу. Ее квартирка напоминала хозяйку — развешенные на стенах кусочки ткани, занавес из бусин вместо двери в спальню, индийские статуэтки, хрустальные пирамиды и одеяла индейцев навахо. Генри не понравилась вся эта мешанина, детская примитивность декора, хотя его и затапливала благодарность к Эрин Басс. Она его освободила, потому что ее идеи по поводу «инцидентов» оказались настолько глупыми, что он смог легко выбросить их из головы. Заодно с прочими аналогичными идеями, которые могли у него зародиться.

— Вселенная, как единая сущность, пронизана энергией, — сказала она. — Когда вы перестанете сопротивляться потоку жизни и перестанете хвататься за тришну, вы пробудитесь для этой энергии. Проще говоря, у вас возникнет «внетелесное переживание», которое активирует карму, накопленную в прошлых жизнях, и сплавит все это в единый момент «трансцендентого озарения».

У Генри не было трансцендентного озарения. Он знал об энергии вселенной — она называлась электромагнитным излучением, гравитацией, сильными и слабыми внутриатомными силами — и ни один из ее видов не имел кармы. Он не верил в реинкарнацию и не выходил из своего тела. Во время всех трех «инцидентов» он четко ощущал, что находится в теле. Никуда он из него не уходил — наоборот, в него каким-то образом, похоже, проникли сознания других людей. Но все это чепуха, отклонение от нормы мозга, в котором синапсы и аксоны, дендриты и везикулы просто стали старыми.

Он ухватился за ходунок и встал:

— Все равно спасибо вам, миссис Басс. До свидания.

— Зовите меня Эрин. Вы точно не хотите зеленого чая, пока не ушли?

— Точно. Берегите себя.

Он был уже возле двери, когда она, почти небрежно, сообщила:

— Ах, да, Генри… Когда я во вторник вечером вышла из тела, то в этом состоянии просветления со мной были и другие… Вы когда-нибудь имели близкое отношение — знаю, что звучит это странно, — к свету, который каким-то образом сиял ярче множества солнц?

Генри повернулся и уставился на нее.

* * *

— Это займет минут двадцать, — сказал Дибелла, когда тело Генри начало медленно заползать в ЯМР-томограф. Ему уже доводилось проходить эту процедуру, и она ему понравилась не больше, чем сейчас — из-за ощущений, возникающих, когда тебя засовывают в трубу чуть просторнее гроба. Он знал, что некоторые совсем не могут такое вынести. Но Генри решил — будь я проклят, если дам какой-то железяке себя одолеть, и к тому же труба не окружала его полностью, а оставалась открытой с нижнего торца. Поэтому он сжал губы, закрыл глаза и позволил машине поглотить его пристегнутое ремнями тело.

— Вам там удобно, доктор Эрдман?

— Я в порядке.

— Хорошо. Отлично. Просто расслабьтесь.

К своему удивлению, он расслабился. Из трубы все казалось очень далеким. Он даже задремал и проснулся двадцать минут спустя, когда подвижная кушетка выскользнула из трубы.

— Все выглядит нормально? — спросил он Дибеллу и затаил дыхание.

— Полностью. Спасибо, это хороший исходный материал для моего исследования. Ваш следующий сеанс, как я уже говорил, будет проведен сразу после просмотра десятиминутного фильма. Я запланировал его через неделю.

— Хорошо. — Нормально. Значит, его мозг в порядке, и с этими странными явлениями покончено. Облегчение напомнило ему о светских манерах. — Рад помочь вашему проекту, доктор. Не могли бы вы повторить, в чем его цель?

— Структуры мозговой активности у пожилых людей. Известно ли вам, доктор Эрдман, что демография тех, кому за шестьдесят пять — самое быстроразвивающееся научное направление в мире? И что на планете сейчас живет 140 миллионов человек старше восьмидесяти?

Генри не знал, но его это и не волновало. Подошел санитар из дома престарелых — помочь Генри встать. Это был строгий юноша, чье имя Генри не расслышал.

— А где сегодня Керри?

— Сегодня я не в ее графике.

— А-а… — Похоже, Дибеллу это не очень интересовало — он уже готовил экраны для следующего добровольца. Его время на томографе, как он сказал Генри, очень ограничено, и его предоставляют только в паузах между часами, когда прибор используется для больничных нужд.

Строгий юноша — Дэррил? Даррин? Дастин? — отвез Генри в дом престарелых и оставил в вестибюле, чтобы он сам поднялся наверх. Оказавшись в своей квартирке, Генри устало прилег на диван. Всего несколько минут сна — это все, что ему нужно. Теперь даже такие короткие экскурсии сильно его утомляли, хотя было бы лучше, если бы с ним поехала Керри, она всегда так хорошо о нем заботится, такая добрая и участливая молодая женщина. Если бы у них с Идой когда-нибудь были дети, то он хотел бы, чтобы они были такими, как Керри. И если этот ублюдок Джим Пелтиер еще хотя раз осмелится…

Его словно пронзило молнией.

Генри завопил. На этот раз ему было больно. Боль обожгла его череп изнутри, спустившись вдоль позвоночника до самого копчика. Ни танцев, ни вышивки, ни медитации — и все же там были другие, не как личности, а как коллективное восприятие, совместная боль, и это слияние боли делало ее еще хуже. Он не мог такого выдержать, он умрет, это конец…

Боль оборвалась. Она исчезла столь же быстро, как и возникла, оставив его всего избитого изнутри и пульсируя, как будто сквозь его мозг стоматолог просверлил корневой канал. Желудок свело, и он едва успел сползти к краю дивана и перегнуться. Его вырвало на ковер.

Пальцы уже нашаривали в кармане брюк коробочку «тревожной кнопки» — Керри настаивала, чтобы он всегда ее носил. Генри отыскал кнопку, нажал и потерял сознание.

5

Керри рано ушла домой. По четвергам днем она ухаживала за миссис Лопес, и тут неожиданно явилась ее внучка. Керри заподозрила, что Вики Лопес опять хочет денег, поскольку она, похоже, только ради этого приезжала к бабушке. Но это не мое дело, решила Керри. Миссис Лопес радостно сказала, что Вики может сходить за покупками для нее вместо Керри, и Вики согласилась. Вид у нее был жадный. Поэтому Керри пошла домой.

Если бы ей настолько повезло, что у нее была бабушка — да хоть какие родственники кроме никчемных сводных братьев в Калифорнии, — то уж она бы обращалась с этой теоретической бабушкой получше, чем Вики — особа в дизайнерских джинсах, кашемировых свитерах с декольте и солидным долгом на кредитке. Хотя Керри не хотела бы, чтобы ее бабушка походила и на миссис Лопес, которая обращалась с Керри как с не очень чистой наемной служанкой.

Да, конечно, она наемная помощница. Вакансия санитарки в доме престарелых святого Себастьяна первой попалась ей на глаза в разделе объявлений в тот день, когда она наконец-то ушла от Джима. Она ухватилась за эту работу слепо, подобно человеку, свалившемуся с обрыва и увидевшему хрупкую веточку, растущую из скалы. Но самым странным оказалось то, что после первого рабочего дня она уже знала, что останется. Ей понравились старики (во всяком случае, большинство из них). Они оказались интересными, благодарными (во всяком случае, большинство из них) — и не опасными. Во время той первой ужасной недели, пока она нашла временный приют в «Христианском союзе молодых людей» и искала однокомнатную квартирку, которая реально была бы ей по карману, дом престарелых стал единственным местом, где она ощущала себя в безопасности.

Джим, конечно, это изменил. Он отыскал и ее работу, и ее квартиру. Копы могут отыскать что угодно.

Убедившись, что обшарпанный коридор пуст, она открыла дверь, проскользнула в квартиру, заперла дверь и включила свет. Единственное окно выходило в вентиляционную шахту, и в комнате было темно даже в самый солнечный день. Керри сделала, что смогла, с помощью ярких диванных подушек, ламп «Армии спасения» и засушенных цветов, но темнота есть темнота.

— Привет, Керри, — сказал Джим.

Она резко повернулась, сдержав вопль. Но самой отвратительной стала другая ее реакция. Непрошенная и ненавидимая — боже, как ненавидимая! — но Керри все же ощутила внезапный трепет, вспышку возбуждения, наполнившую энергией все ее тело. «В этом нет ничего необычного, — сказала ее консультант в „Центре помощи избитым женщинам“, — потому что нередко насильник и его жертва вместе полностью вовлечены в борьбу за доминирование друг над другом. Помните, какое вы испытывали торжество, когда он находился в покаянной фазе цикла насилия? Как, по-вашему, почему вы от него ушли только сейчас?»

У Керри ушло много времени, чтобы это принять. И вот оно повторяется. Джим снова здесь.

— Как ты вошел?

— Да какая разница?

— Уговорил Келси тебя впустить? — Управдома можно было уговорить почти на что угодно за бутылку виски. Хотя Джиму, наверное, такое и не потребовалось — у него имелся полицейский значок. Даже обвинения, которые она против него выдвинула (все они были отклонены), не повлияли на его работу. Посторонние никогда не сознавали, насколько обычным было домашнее насилие в семьях полицейских.

Сейчас Джим был в штатском — джинсы, ботинки, спортивная куртка, которая ей всегда нравилась. Он явился с букетом — не гвоздики из супермаркета, а красные розы в блестящей золотой бумаге.

— Керри, прости, что напугал, но я очень хотел, чтобы мы поговорили. Пожалуйста, дай мне только десять минут. И все. Ведь десять минут — совсем немного по сравнению с тремя годами брака.

— Мы не женаты. Мы официально разведены.

— Знаю. Знаю. И я заслуживал, чтобы ты от меня ушла. Теперь я это знаю. Но только десять минут. Пожалуйста.

— Тебе вообще не положено быть здесь! Суд выдал против тебя ограничительный ордер — и ты коп!

— Знаю. Я рискую карьерой, чтобы поговорить с тобой десять минут. Разве это не говорит о том, как мне это важно? Вот, это тебе.

Он робко, потупив взгляд, протянул ей розы. Керри их не взяла.

— В последний раз, когда мы «говорили», ты подбил мне глаз, ублюдок!

— Знаю. Если бы ты знала, как сильно я об этом сожалел… если бы ты хотя бы представляла, сколько ночей я пролежал без сна, ненавидя себя за это. Я с ума сходил, Керри. Реально сходил. Но это меня кое-чему научило. Я изменился. Я сейчас хожу к «Анонимным алкоголикам», у меня есть и спонсор, и все такое. И я работаю по своей программе.

— Я все это уже слышала!

— Знаю. Да, слышала. Но на этот раз все иначе.

Он потупил взгляд, а Керри уперлась руками в бедра. И тут ее стукнуло: ведь она все это тоже уже говорила. Стояла в этой презрительной позе. И он тоже стоял в позе унижения. Это и есть та стадия «извинений и уговоров», о которой говорила советник, всего-навсего еще одна сцена в их бесконечном сценарии. А она проглотила наживку, словно этого никогда прежде не было, и наслаждается сиянием праведного негодования, подпитываемого раболепством Джима. Все в точности, как говорила советник.

И она испытала такое отвращение к себе, что у нее едва не подогнулись колени.

— Уходи, Джим.

— Я уйду. Уйду. Только скажи, что ты услышала меня, что для нас с тобой еще есть хоть какой-то шанс, даже если я его не заслуживаю. О, Керри…

— Уходи! — От гнева на себя ее едва не тошнило.

— Если бы ты только…

— Убирайся! Немедленно!

Его лицо изменилось. Покорность сменилась удивлением — что за отклонение от привычного сценария? — а затем и яростью. Он швырнул в нее цветы.

— Ты даже не выслушаешь меня? Я пришел к тебе с извинениями, черт побери, а ты даже не хочешь меня выслушать? С чего ты взяла, что настолько лучше меня, гребаная ты сука, да ты всего лишь…

Керри развернулась и бросилась к двери. Он оказался быстрее. Быстрее и сильнее, и это тоже был старый сценарий, как она могла про это забыть хотя бы на полсекунды, он…

Джим швырнул ее на пол. У него с собой оружие? Станет ли он… она мельком увидела его лицо, поднимая руки, чтобы защитить голову — настолько искаженное яростью, что его было трудно узнать. Он ударил ее в живот. Боль оказалась поразительной. Она полыхнула во всем теле… она пылала… не могла дышать… она сейчас умрет… Ботинок отошел назад, чтобы ударить ее снова, и Керри попыталась завопить, но не смогла. Значит, это конец… нет… нет… нет…

Джим рухнул.

В просвете между руками она успела разглядеть его лицо, когда он падал. Удивление заставило его разинуть рот, расширило глаза. Это лицо отпечаталось в ее сознании. Его тело рухнуло на нее и больше не шевелилось.

Когда у нее восстановилось дыхание, она выползла из-под Джима, коротко и гортанно всхлипывая. И все же часть ее сознания работала ясно и холодно. Она прощупала его пульс, подержала ладонь над губами, проверяя дыхание, прислонилась ухом к груди. Джим был мертв.

Пошатываясь, она подошла к телефону и набрала 911.

* * *

Копы. Незнакомые копы — она жила в другом округе, не в том, где находился полицейский участок Джима. Сперва копы в форме, затем детективы. Машина скорой помощи. Судмедэксперты. Фотографы, отпечатки пальцев, обыск в однокомнатной квартире, с ее согласия. У вас есть право хранить молчание. Она не стала молчать, отказалась от адвоката и рассказала все, что знала, когда тело Джима заменил меловой контур на полу, а в коридоре столпились соседи. А когда все наконец-то завершилось, Керри сказали, что ее квартира теперь считается местом преступления, пока не проведено вскрытие, и спросили, куда она теперь может уйти.

— В дом престарелых святого Себастьяна. Я там работаю.

— Может быть, вам лучше позвонить и взять отгул по болезни в эту ночную смену, мэм, это…

— Я поеду на работу!

И она поехала, стискивая руль трясущимися руками. Сразу подошла к двери доктора Эрдмана и сильно постучала. Услышала, как внутри постукивает по полу его ходунок. Внутри, где безопасно.

— Керри! Что случилось?..

— Можно войти? Пожалуйста. Полиция…

— Полиция? — резко переспросил он. — Какая полиция? — Он выглянул в коридор, словно ожидал увидеть полный коридор людей в синем. — Где твоя куртка? На улице всего десять градусов!

Она забыла куртку. Никто не упомянул куртку. Соберите сумку, сказали они, но никто не упомянул куртку. Доктор Эрдман всегда знал, какая на улице температура и что показывает барометр, — он следил за такими вещами. Запоздало, и впервые за весь вечер, она разразилась слезами.

Он провел ее в комнату, усадил на диван. Керри заметила — той холодной и ясной частью сознания, которая все еще работала, — что на ковре свежее мокрое пятно, а в комнате сильно пахнет, как после дезинфекции.

— Можно… можно мне чего-нибудь выпить? — Она даже не знала, что собирается это сказать, пока слова не вылетели. Она редко пила. Совсем как Джим.

Джим…

Шерри ее успокоило. Напиток показался ей таким изысканным, равно как и миниатюрный стаканчик, в который он был налит и предложен. Дышать стало легче, и она рассказала ему всю историю. Он выслушал ее молча.

— Думаю, я теперь подозреваемая. Впрочем, конечно же, подозреваемая. Он просто свалился замертво, когда мы дрались… но я к нему и пальцем не притронулась. Я лишь пыталась защитить голову и… Доктор Эрдман, что с вами? Вы белый, как снег! Мне не следовало приходить, извините, я…

— Конечно, тебе надо было прийти! — рявкнул он столь резко, что она вздрогнула. Через секунду он попытался улыбнуться. — Конечно, тебе надо было прийти. Для чего иначе друзья?

Друзья. Но у нее есть другие подруги, помоложе. Джоан, Конни, Дженнифер… хотя она и не очень-то много с ними виделась за последние три месяца. А подумала она в первую очередь, и немедленно, именно о докторе Эрдмане. А теперь он выглядит таким…

— Вы нездоровы, — заявила она. — Что случилось?

— Ничего. Съел что-то нехорошее за ленчем, в столовой. А через несколько часов половину дома престарелых стало тошнить. Эвелин Кренчнотед, и Джину Мартинелли, и Эрин Басс, и Боба Донована, и Эла Космано, и Анну Чернову. И многих других.

Он внимательно за ней наблюдал, перечисляя имена, словно ожидая от нее какой-то реакции. Керри знала некоторых из них, но в основном только здоровалась. Только мистер Космано был в списке тех, за кем она ухаживала. Никогда еще она не видела доктора Эрдмана таким странным.

— Керри, а в какое время Джим… упал замертво? Можешь вспомнить точное время?

— Ну, сейчас попробую… Я ушла отсюда в два часа, заехала в банк, потом на заправку, потом зашла в магазин. Значит, примерно в три часа, или в половину четвертого. А что?

Доктор Эрдман не ответил. Он молчал так долго, что Керри начала тревожиться. Не надо было ей приезжать, он из-за нее так ужасно переволновался, и вообще наверняка есть правило, запрещающее сиделкам оставаться в квартирах жильцов, о чем она только думала…

— Давай-ка я принесу одеяла и подушку для дивана, — сказал наконец доктор Эрдман голосом, все еще звучащим для Керри странно. — Он вполне удобный. Для дивана.

6

Невозможно. Это нелепейшее совпадение. И больше ничего. Одновременность — это не причина и следствие. Это знает даже самый тупой студент-физик.

Генри вспомнил, что говорил Ричард Фейнман о теории струн: «Мне не нравится, что они ничего не рассчитывают. Мне не нравится, что они не проверяют свои идеи. Мне не нравится, что для всего, что расходится с экспериментальными данными, они придумывают объяснение… Главный принцип состоит в том, что ты не должен обманывать себя — а себя обмануть легче всего». Генри не любил Фейнмана, с которым познакомился на конференции в Калифорнийском технологическом. Фигляр — с бубенчиками, дурацкими приколами и мелкий воришка чужих идей. Недостойный. Но этот блистательный фигляр был прав. Теория струн Генри тоже не нравилась, и он не любил идеи, которые не были просчитаны, проверены и подтверждены экспериментальными данными. Кстати, идея о том, что Генри каким-то образом убил Джима Пелтиера своими мыслями… абсурдна.

Мысли не могут послать заряд энергии в тело далекого человека. Но сам заряд не был «придуманной» идеей. Это произошло. Генри это почувствовал.

Дибелла сказал, что мозги у Генри выглядят совершенно нормально.

Почти всю ночь с четверга на пятницу, то есть уже вторую ночь подряд, Генри пролежал без сна. Керри провалилась в глубокий сон, каким спят молодые. Утром, пока она не проснулась, он тихо оделся, вышел из квартиры, опираясь на ходунок, и направился в местный лазарет. Он ожидал, что тот будет набит людьми, которых тошнило вчера днем, как и его. Но Генри ошибся.

— Могу я вам помочь? — спросила крепкая медсестра, несущая поднос с завтраком. — Вы себя плохо чувствует?

— Нет-нет, — торопливо возразил Генри. — Я пришел кое-кого навестить. Эвелин Кренчнотед. Она была здесь вчера.

— О, Эвелин уже ушла. Они все ушли. То пищевое отравление было очень слабым. У нас сейчас только два пациента — Билл Терри и Анна Чернова. — Второе имя она произнесла так, как его произносили многие из персонала — словно только и ждали повода произнести его вслух. Обычно это раздражало Генри — что есть балет по сравнению, например, с физикой? — но теперь он сразу за это ухватился.

— Могу я тогда повидать мисс Чернову? Она уже проснулась?

— Это ее поднос. Идите за мной.

Медсестра дошла до конца небольшого коридора. Желтые занавески, прикроватный столик, мониторы и шесты для внутривенных вливаний — комната выглядела как все больничные палаты, которые Генри довелось видеть, за исключением цветов. Множества цветов, букеты и живые растения в горшках, и даже в огромном напольном бронзовом горшке, где росло нечто очень похожее на деревце. На единственном в палате стуле сидел мужчина, почти затерявшийся среди всех этих цветов.

— Ваш завтрак, мисс Чернова, — почтительно сказала медсестра. Она поставила поднос на столик, развернула его поперек кровати и сняла крышки с тарелок.

— Спасибо. — Анна Чернова одарила ее любезной, отработанной улыбкой и вопросительно взглянула на Генри. Мужчина, не поднявшийся, когда вошел Генри, посмотрел на него с неприязнью.

Из них получилась странная парочка. Балерина, выглядевшая моложе любого своего реального возраста, оказалась еще красивее, чем Генри представлял, с огромными зелеными глазами над безупречными скулами. Ее не подключили к каким-либо приборам на стене, но под желтым покрывалом кровати бугрился гипс на левой ноге. У мужчины была голова в форме садового совка, агрессивнощетинистые коротко подстриженные седые волосы и маленькие подозрительные глаза. Он был одет в плохо сидящую спортивную куртку поверх красной футболки и джинсы. Кажется, под ногтями у него была грязь — и это в доме престарелых? Генри принял бы его за кого-то из обслуживающего персонала, если бы тот не был для этого слишком стар, хотя и вполне энергичен и ходил, судя по всему, без трости. Генри охотно послал бы его к дьяволу. Разговор и так предстоял трудный, даже без посторонних.

— Мисс Чернова, простите, пожалуйста, меня за вторжение, но я думаю, что это важно. Меня зовут Генри Эрдман, я живу здесь на третьем этаже.

— Доброе утро, — поздоровалась она с той же отработанной и бесстрастной вежливостью, какую продемонстрировала медсестре. — Это Боб Донован.

— Привет, — буркнул Донован, не улыбнувшись.

— Вы имеете какое-либо отношение к прессе, мистер Эрдман? Потому что я не даю интервью.

— Нет, не имею. Перейду сразу к делу, если можно. Вчера у меня был приступ тошноты, как и у вас, и у вас тоже, мистер Донован. Мне сказала Эвелин Кренчнотед.

Донован закатил глаза. Генри улыбнулся бы, не будь он так напряжен. Он продолжил:

— Я не уверен, что эта тошнота была пищевым отравлением. В моем случае за ней последовало… нечто вроде приступа совершенно иного рода. Я могу лишь описать его как заряд энергии, промчавшийся по нервам, очень мощный и болезненный. И я пришел спросить, не испытывали ли и вы нечто подобное.

— Вы доктор? — спросил Донован.

— Доктор, но не медицины. Я физик.

Донован резко нахмурился, словно физика ему чем-то не нравилась.

— Да, испытывала, доктор Эрдман — подтвердила Чернова, — хотя не описала бы эти ощущения как «болезненные». Боли не было. Но «заряд энергии по нервам» — да. Это было похоже… — Он вдруг смолкла.

— Да? — поощрил ее Генри. Его сердце стало биться медленными и нерегулярными толчками. Выходит, не только он ощутил ту энергию.

Но Анна решила не договаривать и посмотрела на Донована:

— Боб, а вы ощутили нечто похожее?

— Да. И что с того?

— Сам не знаю, — ответил Генри. Он все еще опирался на ходунок, и тут его колени внезапно ослабели. Анна это сразу заметила.

— Боб, дайте доктору Эрдману стул, пожалуйста.

Донован поднялся, легко пододвинул стул к Генри и с угрюмым видом встал возле огромного букета по-осеннему разноцветных хризантем, роз и георгинов. Генри тяжело опустился на стул. Прямо перед его глазами оказалась прикрепленная к цветам карточка с надписью: «ОТ ТЕАТРА АМЕРИКАНСКОГО БАЛЕТА. ВЫЗДОРАВЛИВАЙТЕ ПОСКОРЕЕ!»

— Не понимаю, куда вы клоните, доктор Эрдман, — сказала Анна. — Вы утверждаете, что у всех нас была одна и та же болезнь, но не пищевое отравление? И она проявляется как… вспышка энергии с последующей тошнотой?

— Да, пожалуй, так. — Он не мог рассказать ей о Джиме Пелтиере. Здесь, в этой цветочно-антисептической атмосфере, рядом с жалкой ревностью Донована и холодной вежливостью Анны, сама эта идея выглядела невероятно безумной. А Генри Эрдман не любил безумные идеи. Он был, в конце концов, ученым.

Но эта же особенность заставила его проявить упорство чуть дольше:

— А до этого у вас когда-нибудь было нечто похожее, мисс Чернова?

— Анна, — машинально поправила она. — Да, было. Даже целых три раза. Но гораздо слабее и без тошноты. Я вообще подумала, что это были какие-то мимолетные ощущения перед тем, как заснуть. Я уже два дня лежу здесь со сломанной ногой, и это настолько скучно, что я много спала.

Сказано это было без жалости к себе, но Генри внезапно осознал, что наверняка означает «лежать» для женщины, которой всю жизнь источником успехов, удовольствий, профессией и самовыражением служило тело. И вообще, что должно было означать старение для такой женщины. Генри повезло больше — источником его жизни был разум, а не стареющее тело, и его разум до сих пор работает прекрасно.

Или работал, если смог породить такую безумную гипотезу? Что сказали бы Фейнман, Теллер, Гелл-Манн?[91] Его затопило смущение. Он с трудом встал.

— Спасибо, мисс Чернова, больше не стану отнимать ваше…

— У меня тоже такое было, — внезапно сказал Донован. — Но только два раза, как вы и говорили. Во вторник и вчера днем. Что вы хотите узнать, док? По-вашему, у нас тут что-то происходит? Это опасно?

Генри, держась за ходунок, повернулся к нему?

— Вы тоже это ощутили?

— Я только что сказал, что да! А теперь вы мне скажите — это что, какая-то новая заразная и опасная болезнь?

Донован был напуган и маскировал страх агрессивностью. Он хотя бы понимает, кто такой «физик»? Похоже, он принял Генри за какого-то врача-специалиста. И что вообще Боб Донован делает возле Анны Черновой?

Ответ он получил, увидев, как она выпроводила их обоих:

— Нет, Боб, никакой опасной болезни нет. Доктор Эрдман не врач. А теперь, если вы не возражаете, я очень устала и должна поесть, иначе медсестра будет меня ругать. Наверное, вам сейчас лучше уйти. Может быть, я еще встречу вас обоих, когда меня выпишут. — Она устало улыбнулась.

Генри увидел выражение лица Донована, которое у него ассоциировалось со студентами: безнадежная и беспомощная влюбленность. На фоне всех его морщин и мешков под глазами это смотрелось нелепо. И все же чувство Донована было искренним. Вот бедняга.

— Еще раз спасибо, — сказал Генри и ушел настолько быстро, насколько позволял ему ходунок. Как она посмела обращаться с ним как принцесса, отпускающая лакея? Но все же… он вторгся в ее мир, на эту женскую арену цветов, балета и притворной вежливости. Чужой, иногда отталкивающий мир. Совсем не похожий на жесткие мужские схватки физиков.

Зато он узнал, что она тоже ощутила эту «энергию». И Донован, причем точно в то же время, что и Генри. А это еще несколько точек данных для… чего?

Он остановился на медленном пути к лифту и закрыл глаза.

* * *

Когда Генри вернулся в свою квартирку, Керри уже проснулась. Она сидела вместе с двумя незнакомцами, поднявшимися, когда вошел Генри, — за столом, за которым Генри и Ида обедали пятьдесят лет. Воздух наполнял аромат кофе.

— Я сделала кофе, — сказала Керри. — Надеюсь, вы не возражаете… Это детектив Джерачи и детектив Вашингтон. Доктор Эрдман, это его квартира… — Она смолкла. Вид у нее был жалкий. Волосы свисали нерасчесанными прядями, под глазами размазалась какая-то черная косметика. А может быть, это у нее от усталости.

— Здравствуйте, доктор Эрдман, — сказал мужчина — крупный, мускулистый, с «тенью» небритости даже в этот час. Как раз таким бандитского облика типам Генри доверял меньше всего. Темнокожая женщина оказалась намного моложе — невысокая, аккуратная и неулыбчивая. — Нам нужно задать несколько вопросов мисс Веси.

— Ей нужен адвокат? — спросил Генри.

— Это решать вашей внучке, — сказал детектив одновременно с Керри, произнесшей: «Я им сказала, что мне не нужен адвокат» — и с Генри, добавившим: «Я за него заплачу». — В этой путанице фраз ошибка насчет «внучки» осталась неисправленной.

— Вы были здесь, когда сюда вчера вечером приехала мисс Веси? — спросил Джерачи.

— Да, — ответил Генри.

— А вы могли бы рассказать, чем занимались вчера после полудня, сэр?

Он что, дурак?

— Конечно, могу, но вы, разумеется, не подозреваете в убийстве офицера Пелтиера меня, сэр?

— В данный момент мы никого не подозреваем. Мы задаем обычные вопросы, доктор Эрдман.

— Я был в Редборнском мемориальном госпитале со второй половины дня и почти да приезда Керри. В палате интенсивной терапии, где меня обследовали на наличие возможного сердечного приступа. Которого, — торопливо добавил он, увидев лицо Керри, — у меня не было. У меня оказалось всего лишь острое несварение желудка, вызванное пищевым отравлением, от которого вчера днем пострадал весь пасионат.

Ха! Получай, детектив Громила!

— Спасибо, — поблагодарил Джерачи. — Вы врач, доктор Эрдман?

— Нет. Доктор физики.

Он ожидал, что Джерачи окажется таким же невеждой, каким проявил себя Боб Донован, но Джерачи его удивил:

— Экспериментальной или теоретической?

— Теоретической. Но я ей уже давно не занимаюсь. Сейчас я преподаю.

— Рад за вас. — Джерачи встал, и тут же встала детектив Вашингтон. При Генри эта женщина не произнесла и слова. — Спасибо вам обоим. Мы с вами свяжемся, когда получим результаты вскрытия.

* * *

— От этих заведений для стариков у меня мурашки бегают, — призналась Тара Вашингтон в лифте.

— Когда-нибудь и ты…

— Избавь меня от лекции, Винс. Я знаю, что придется постареть. Но я не обязана любить эту необходимость.

— У тебя еще много времени, — машинально утешил он, но думал он явно не об этом. — Эрдман что-то знает.

— Да? — Она взглянула на него с интересом. В отделе считали, что у Винса Джерачи есть «нюх». Он неизбежно оказывался прав насчет всего, что подозрительно попахивало. Если честно, она его чуточку побаивалась. Ее сделали детективом лишь в прошлом месяце, и ей чертовски повезло, что ее назначили напарницей к Джерачи. Но природный скептицизм все же заставил ее усомниться: — Этот старикан? Уж он совершенно точно не делал этого сам. Ему и таракана не раздавить. Подозреваешь, что тут поработал наемный убийца?

— Не знаю. — Джерачи ненадолго задумался. — Нет. Тут что-то другое. Нечто более эзотерическое.

Тара не знала, что значит «эзотерическое», поэтому промолчала. Джерачи был умен. Слишком умен для копа, как говорили некоторые коллеги, но говорили или из ревности, или такие копы, что предпочитают вышибать двери, а не разгадывать преступления. Тара Вашингтон знала, что он не из тех, кто вышибает двери. И намеревалась выучиться у Винса Джерачи всему, что сможет, пусть даже она не знает разные там умные словечки, как он. Всему, и еще больше. Она решила, что когда-нибудь станет таким же хорошим детективом, как он.

— Давай-ка потолкуем с персоналом о той эпидемии пищевых отравлений, — сказал Джерачи.

Но рассказ о пищевом отравлении подтвердился. И уже ближе к полудню ему позвонили и сообщили результаты вскрытия. Джерачи закрыл свой мобильник и сказал:

— Пелтиер умер от «сердечного приступа». Внезапная и мгновенная остановка сердца.

— Такой молодой коп? Здоровый, и все такое?

— Так говорят эксперты.

— Значит, насильственной смерти не было. Расследование закрыто.

Это ее слегка разочаровало. Убийство копа избитой женой стало бы весьма заметным событием. Поэтому Джерачи и поручили его расследовать.

— Расследование закрыто, — подтвердил Джерачи. — Но все равно Эрдман что-то знает. Мы просто никогда не узнаем, что именно.

7

Незадолго до полудня в пятницу Эвелин уложила свое полное тело на кушетку, готовую скользнуть в странную на вид медицинскую трубу. По такому случаю она надела свой лучший костюм из синего полиэфира с голубыми кружевами и хорошие кремовые туфельки. Доктор Дибелла — такой симпатичный молодой мужчина, жаль, что она не на пятьдесят лет моложе, ха-ха-ха — спросил:

— Вам удобно, миссис Кренчнотед?

— Зовите меня Эвелин. Да, мне хорошо, я никогда не проходила эту… как вы ее назвали?

— Функциональная магниторезонансная томография. Я вас сейчас пристегну, потому что очень важно, чтобы в течение всей процедуры вы лежали совершенно неподвижно.

— О, да, понимаю, вы не хотите, чтобы мои мозги болтались по всей кушетке, пока вы снимаете… Джина, ты еще здесь? Я тебя не вижу…

— Я здесь, — отозвалась Джина. — Не бойся, Эвелин. «Если я пойду и долиною смертной тени…»

— Здесь нет теней, и я не боюсь! — Честное слово, иногда этой Джины бывает слишком много. Но все же труба эта действительно страшновата. — Вы мне просто скажите, доктор, когда будете готовы засунуть меня в эту штуку, и я буду лежать смирно. Она тесная, как гроб, верно? Что ж, я собираюсь долго пролежать под землей, но не планирую начать прямой сейчас, ха-ха-ха! Но если я буду с вами и дальше разговаривать, когда попаду в…

— Конечно. Продолжайте говорить.

Он так безропотно это произнес, бедняжка. Что ж, неудивительно, ему наверняка скучно заниматься этим целый день напролет. Чем бы его развеселить?

— Вы теперь часто бываете у нас, верно, то есть когда не находитесь здесь, а вы уже слышали про ожерелье Анны Черновой?

— Нет, а что о нем говорят? Вот и все, просто держите голову вот так.

— Оно просто сказочное! — с легким отчаянием произнесла Эвелин. Доктор надел ей на голову нечто вроде тисков, и она совсем не могла ей шевелить. Ее сердце зачастило. — С бриллиантами, рубинами и еще всякими разными камнями, точно не знаю. Русский царь подарил его одной знаменитой балерине, которая…

— Правда? Какой именно царь?

— Царь России! — Безобразие, и чему только молодежь нынче учат в школах? — Он подарил его одной знаменитой балерине, которая учила Анну Чернову, и она подарила его Анне, а та, естественно, хранит его в местном сейфе, потому что, сами подумайте, если его украдут, то что станет с репутацией нашего заведения, и вообще оно абсолютно бесценное, поэтому… ой!

— Вы сейчас ровненько и медленно попадете в прибор, Эвелин. Все будет хорошо. Закройте глаза, если это помогает. Скажите, а вы сами это ожерелье видели?

— О, нет! — Эвелин ахнула, и сердце забилось быстрее, когда она ощутила, как под ней движется кушетка. — Я бы очень хотела, конечно, но Анна не очень-то дружелюбная, она довольно высокомерная, наверное, из-за того, что она была такая знаменитая и все такое, но все же… Доктор!

— Вы хотите выйти из прибора? — спросил он, и она догадалась, что он разочарован, она была чувствительна к подобным вещам, и ей хотелось выбраться, но не хотелось его разочаровывать, поэтому…

— Нет-нет, я в порядке! Но ожерелье я действительно хотела бы увидеть, все эти бриллианты, рубины, а может, даже и сапфиры, это мои любимые камни с таким синим огоньком внутри, я бы очень-очень хотела его увидеть…

Она все болтала, но вдруг ей показалось, что она может увидеть ожерелье мысленно, именно таким, каким она его вообразила. Нитка огромных переливающихся бриллиантов, а на ней подвески с рубинами и сапфирами, блистающими как не знаю что, но ничего прекраснее ей видеть не доводилось, о, как бы ей хотелось коснуться его хотя бы разок! Если Анна Чернова не будет такой высокомерной и эгоистичной, то, может быть, она достанет ожерелье из сейфа и покажет его Эвелин, позволит ей коснуться его… достань ожерелье из сейфа… и это наверняка окажется самой чудесной вещью, которую Эвелин когда-либо видела или представляла… достань ожерелье из сейфа…

Эвелин завопила. Боль забрызгала ее, как горячее масло с плиты, прожигая нервы и превращая разум в красное облако… Как много боли! Она сейчас умрет, это конец, а она даже не купила себе место на кладбище, боже, какая боль…

Потом боль исчезла, и она лежала, всхлипывая, пока кушетка выдвигалась из прибора. Доктор Дибелла что-то говорил, но его голос звучал издалека и становился все дальше… дальше… дальше…

И смолк.

* * *

Генри сидел один за столом на кухне и ел сэндвич с тунцом. Керри ушла работать к кому-то из своих подопечных. Генри было приятно, что она живет здесь, пусть даже она, конечно же…

Энергия хлынула в него подобно внезапному всплеску тока в электросети, и все его нервы засияли. Это можно было описать только так. На этот раз никакой боли, но нечто в его сознании становилось все ярче, белое, красное и синее, но точно не флаг, твердое, как камни… да, камни… драгоценные камни…

И все кончилось. Генри овладела неописуемая усталость. Он едва мог держать голову поднятой, а глаза открытыми. И вся его энергия ушла на то, чтобы оттолкнуться от стола, добрести до спальни и рухнуть на кровать. В голове у него было пусто, как в дальнем космосе.

* * *

Керри сидела в столовой и играла в покер с Эдом Розвудом, Ральфом Галеттой и Элом Космано — те пригласили ее стать четвертым игроком в предобеденной партии. Эл Космано был ее подопечным по утрам в пятницу. Она съездила с ним купить подарок на день рождения его дочери в Калифорнии, затем на почту — упаковать и отправить его, потом к физиотерапевту. Космано был занудой и жалобщиком. В комнатах слишком холодно, врачи ни черта не знают, курить не разрешают, еда отвратительная, он скучает по старым соседям, дочь настояла на переезде в Калифорнию вместо того, чтобы обустроить дом для престарелого отца, и вообще нынешние дети… Керри слушала и улыбалась. Даже сидеть рядом с ворчуном Космано было лучше, чем в квартире, где умер Джим. Когда срок аренды закончится, она поищет другое жилье, а пока она подписалась на дополнительные часы работы, лишь бы не возвращаться домой.

— Керри, черви ходят первыми, — сказал ее напарник Эд Розвуд, приятный мужчина, чьим хобби было смотреть телеканал C-Span.[92] Он был готов смотреть по нему что угодно, даже слушания Комитета по ассигнованиям Палаты представителей, часами напролет. Для дома престарелых это было хорошо, потому что Розвуду не требовалась сиделка вроде Керри. Его приходилось отдирать от телевизора, даже чтобы сыграть в карты раз в неделю. Майк О'Кейн, их обычный четвертый игрок, сегодня чувствовал себя не очень хорошо, поэтому Керри и сидела с пятью картами в руке, пока в соседней комнате кухонные работники гремели посудой, готовя ленч. Где-то над домом пролетел самолет, гул его постепенно затих в отдалении.

— Ах, да, черви, — сказала Керри. Хвала небесам, у нее нашлась карта этой масти, потому что она не могла запомнить, что такое козыри. Игра в карты давалась ей с трудом.

— Иду королем.

— Сбрасываю.

— Твой первый ход, Эд.

— Туз треф.

— Трефы переходят… Керри?

— Ах, да, я… — Чем ходить? На столе лежали только трефы. Трефов у нее не было, и она пошла пикой. Галетта рассмеялся.

— Керри, тебе точно не стоит бить козырем туз своего напарника, — с удовлетворением сказал Эл Космано.

— А я так сделала? Ой, извините, мистер Розвуд, я…

Эд Розвуд обмяк в кресле, закрыв глаза. Эл Космано тоже. Ральф Галетта уставился на Керри невидящими глазами, потом аккуратно опустил голову на стол, глядя куда-то вдаль.

— Мистер Космано! Кто-нибудь, помогите!

С кухни прибежали повара. Но к этому времени все трое уже сидели с открытыми глазами. Вид у них был смущенный и сонный.

— Что случилось? — вопросила повариха.

— Не знаю, — пробормотала Керри. — Они вдруг… устали.

Повариха уставился на Керри, как на слабоумную:

— Устали?

— Да… устали, — отозвался Эд Розвуд. — Я… пока, ребята. Пойду-ка я вздремну. Обедать не буду.

Он встал, чуть пошатываясь, но пошел самостоятельно и вышел из столовой. Другие двое вышли следом.

— Устали, — повторила повариха, сверля Керри взглядом.

— Все сразу! Честно, очень устали, словно их околдовали!

— Ага, всех и сразу, — сказала повариха. — Точно. Ты здесь новенькая? Что ж, иногда старички устают. — Она ушла.

Керри не была новенькой. А у трех мужчин не было обычной усталости. Но она никак не могла сказать такое этой сучке-поварихе и даже себе — так, чтобы это имело смысл. Тут все было неправильно.

Есть ей расхотелось. И она сбежала в туалет — там она хотя бы сможет побыть одна.

* * *

Телефон Винса Джерачи зазвонил, когда они с Тарой Вашингтон выходили из магазинчика на Ист-Элм. Они там говорили с владельцем, заподозренным в возможной махинации со страховкой. Винс предоставил Таре возможность задавать вопросы, и она едва не раздулась от радости, когда он сказал: «Хорошая работа, новичок».

— Джерачи, — буркнул он в телефон, потом слушал на ходу. Когда они уже подошли к машине, он бросил: «Хорошо», — и отключился.

— Что там у нас? — спросила Тара.

— У нас совпадение.

— Совпадение?

— Да. — Он нахмурился, и кожа у него на лбу сморщилась какими-то странными складками. — Опять дом престарелых святого Себастьяна. Кто-то вскрыл сейф в офисе.

— Что-нибудь пропало?

— Поехали, выясним.

* * *

Эрин Басс очнулась на коврике для йоги. Голубой экран телевизора был пуст, если не считать указателя КАНАЛ 3 в верхнем углу. Она приподнялась — изумленная, но ясно соображающая. Что-то произошло.

Она осторожно и медленно села, упираясь в коврик пальцами, унизанными кольцами. Сломанных костей нет, нигде не болит. Очевидно, она просто рухнула на коврик и лежала, пока кассета с уроком йоги не кончилась. Она успела дойти до позы рыбы, значит, до конца записи оставалось минут двадцать. И сколько она пролежала еще? Часы на стене показывали 1:20. Значит, около часа.

Нигде не болело. Эрин глубоко вдохнула, подняла голову, встала. И сейчас нигде не болит. И когда это произошло, боли тоже не было, но она где-то побывала… однако не в том спокойном месте, куда она иногда попадала во время йоги или медитации. То место было бледно-голубым, похожим на умиротворяющую вереницу долин, видимых на закате с высокой горы. А в том, другом месте, все было ярким и стремительным, больше похожим на реку… цветную реку — синюю, красную и белую.

Она прошла на кухню своей квартирки — худощавая фигурка в черном трико и колготках. Ленч она пропустила, но голода не ощущала. Достала из шкафчика ромашковый чай, вскипятила фильтрованной воды, поставила чай настаиваться.

Эта стремительная река энергии походила на то, что она уже испытывала прежде. Генри Эрдман спрашивал ее об этом, и, наверное, сейчас он тоже это ощутил. Хотя Генри, похоже, не принял ее объяснение тришны, ухватившись за материальный момент и противопоставив его пробуждению. Он был типичным ученым, убежденным, что наука — единственный путь к знанию, и что то, чего он не может измерить или воспроизвести, не является истиной, даже если он сам такое пережил и ощутил. Эрин знала, что это не так. Но в мире много людей, подобных Генри. Не способных понять, что, отвергая «религию», они делают религией науку.

Потягивая чай, Эрин размышляла, что нужно сделать дальше. Она не испугалась того, что произошло. Эрин Басс вообще мало что могло напугать. Некоторых это удивляло, а остальных смущало. Но в самом деле чего на свете нужно бояться? Несчастье есть лишь один оборот колеса, болезнь — другой, а смерть — это всего-навсего переход из одного состояния в другое. Чему суждено наступить, то наступит, а под всем этим будет и дальше протекать великий поток космической энергии, порождая иллюзию, которую люди считают окружающим миром. Она знала, что другие жильцы дома престарелых считают ее сумасшедшей, жалостной или настолько изолированной от реальности, что подходило и то, и другое («Дитя трастового фонда, сами понимаете. За всю жизнь и дня не работала»). Ее это не волновало. Она создала себе здесь свой мирок из книг, медитаций и добровольной помощи медсестрам, и если ее прошлое было совсем не таким, каким его вообразили другие жильцы, то это их иллюзия. Сама она никогда не думала о прошлом. Оно наступит вновь или не наступит — смотря как выберет майя.

Все же с этими недавними эпизодами следовало бы разобраться. Они повлияли не только на нее, но и на Генри Эрдмана и, как ни удивительно, на Эвелин Кренчнотед. Хотя, если подумать, Эрин не следовало удивляться. Карма есть у всех, даже у Эвелин, и Эрин не имеет права полагать, будто ей что-то известно о том, что происходит внешней оболочкой громкой и навязчивой Эвелин. К вершине горы ведет много тропинок. Поэтому ей следует поговорить не только с Генри, но и с Эвелин. Возможно, есть и другие. Может быть, ей следует…

В дверь позвонили. Оставив чай на столе, Эрин обернула юбку вокруг трико и подошла к двери. За ней стоял Генри Эрдман, опираясь на ходунок и с неподвижной маской подавленных эмоций на лице.

— Миссис Басс, мне хотелось бы кое-что с вами обсудить. Можно войти?

Эрин охватило странное ощущение. Не прилив энергии с коврика для йоги, не высокая голубая безмятежность медитации. Нечто иное. У нее уже бывали такие моменты, когда она осознавала, что вот-вот произойдет нечто важное. Такие случаи не были чем-то мистическим. Скорее всего, причина их была вполне прозаична — подсознательное чтение «языка тела». Но они всегда предшествовали каким-то событиям, менявшим ее жизнь.

— Конечно, доктор Эрдман. Заходите.

Она открыла дверь шире и шагнула в сторону, освобождая проход для его ходунка, но Эрдман не сдвинулся с места. Неужели он так устал, что у него не осталось сил? Она слышала, что ему девяносто лет, и он на десять лет старше Эрин, которая находилась в прекрасной форме, всю жизнь занимаясь йогой и контролем над телом. Она никогда не курила, не пила спиртного и не переедала. Все ее излишества были эмоциональными, а теперь еще и не очень длительными.

— Вам нужна помощь? Могу ли я?..

— Нет-нет. — Похоже, он собрался с силами и затем двинулся вперед, понемногу переставляя ходунок к столу. Обернувшись, он с вынужденной запоздалостью, которая лишь подчеркнула его напряженность, сказал: — Полтора часа назад к нам вломились воры. Они вскрыли сейф в офисе. Тот самый, где хранилось ожерелье Анны Черновой.

Эрин никогда не слышала про ожерелье Анны Черновой. Но образ стремительной разноцветной реки вернулся к ней с ошеломляющей силой, и она поняла, что была права: произошло нечто, и отныне ничто уже не будет таким, как прежде.

8

Вот уже, наверное, в десятый раз Джейк Дибелла брал распечатки сканов ЯМР-томографа, снова изучал их и клал на стол. Он с силой потер глаза костяшками пальцев. Когда он отвел руки от лица, его голый кабинетик немного расплылся перед глазами, но сканы не изменились. «Это твой мозг в режиме самоуничтожения», — подумал он. Да только это был не его мозг, а мозг Эвелин Кренчнотед. И когда она пришла в себя, мозг этой надоедливой и болтливой леди работал так же хорошо, как и прежде.

Но вот сканы были поразительными. Когда Эвелин лежала в трубе томографа, всего за секунду все изменилось. Первое изображение: нормальная картина кровотока и насыщения крови кислородом, а на следующем…

— Привет!

Вздрогнув, Джейк уронил распечатки. Он даже не слышал, как открылась дверь или как в нее стучали. Так, крыша точно начинает ехать.

— Заходи, Керри. Извини, я не… Не нужно было тебе этого делать.

Она наклонилась, чтобы поднять бумаги, упавшие со стола на пол. Другой рукой она удерживала прижатую к бедру картонную коробку. Когда она выпрямилась, он увидел, что ее лицо под распущенными золотистыми волосами было розовым, что делало ее похожей на утрированную викторианскую статуэтку. В коробке он увидел растение, картинку в рамке и несколько других вещичек.

«Так-так». По этой дорожке Джейк уже ходил.

— Я принесла кое-что для вашего кабинета, — сказала она. — Потому что он выглядит таким… пустым. Холодным.

— Спасибо. Но он мне нравится таким, какой есть.

Джейк демонстративно уткнулся в распечатки, что делало холодным и его, но лучше отвадить ее сейчас, чем потом, когда она смутится. Когда она поставила коробку на складной стул, он продолжал игнорировать Керри, ожидая, что она уйдет.

Но вместо этого она спросила:

— Это сканы доктора Эрдмана? Что они показывают?

Джейк поднял на нее взгляд. Она смотрела на распечатки, а не на него, и тон у нее был нейтральный — возможно, чуть с тревогой за доктора Эрдмана. Он вспомнил, как нежно они с Эрдманом относятся друг к другу. Что ж, не делает ли Джейка такое поведение законченным «нарциссом»? Полагающим, будто все женщины интересуются им. Это научит его скромности.

Немного смутившись сам, он ответил ей так, как ответил бы коллеге:

— Нет, это сканы Эвелин Кренчнотед. У доктора Эрдмана они оказались ничем не примечательными, но эти — как раз наоборот.

— И чем же они примечательны?

Неожиданно его прорвало — наверное, захотелось высказать то, что его смутило. Он обошел стол и дал ей распечатку.

— Видишь эти желтые области мозга? Это сигналы насыщения крови кислородом, а контраст зависит от степени насыщения. Они означают, что в момент, когда был сделан снимок, эти области мозга пациента были активны — в этом случае очень активны. А они такими быть не должны!

— Почему?

Керри теперь была фоном, поводом изложить конкретными словами то, что вообще не должно было существовать конкретно.

— Потому что все это неправильно. Эвелин спокойно лежала в трубе прибора, разговаривая со мной. Глаза у нее были открыты. Она нервничала из-за того, что ее пристегнули. Сканирование должно было показать активность в зоне входных оптических сигналов, в моторных областях, связанных с движениями рта и языка, и в задних теменных долях, указывающую на повышенную осведомленность о том, что движения ее тела ограничены. Но они оказались совершенно противоположными. Резко пониженный кровоток в этих долях, и почти полное отключение сигналов в таламус, который переправляет информацию, поступающую в мозг от органов зрения, слуха и осязания. И еще огромное — действительно огромное — повышение активности в гипоталамусе, мозжечковой миндалине и височных долях.

— И что означает все это повышение активности?

— Вероятностей и вариантов много. Это зоны, отвечающие за эмоции и некоторые виды образных представлений, и такая повышенная активация есть характеристика некоторых психотических припадков. По другой вероятности, такой профиль отчасти характерен для монахов в состоянии глубокой медитации, но даже опытным медитаторам требуются часы, чтобы достичь такого уровня, и даже в этом случае имеются различия в областях, связанных с болью и… да подумай сама — Эвелин Кренчнотед?

Керри рассмеялась:

— Монашкой ее не назовешь, верно. А на сканах доктора Эрдмана что-либо из этого проявлялось?

— Нет. И на сканах Эвелин тоже — перед самым припадком или сразу после него. Я бы назвал это височной эпилепсией, если бы не…

— Эпилепсией? — резко переспросила она. — Этот «припадок» означает эпилепсию?

Джейк посмотрел на нее, но теперь уже пристально. И смог распознать страх. Тогда он как можно мягче спросил:

— У Генри Эрдмана тоже было нечто подобное, да?

Они уставились друг на друга. Она еще не ответила, а он уже знал, что она ему солжет. Львица защищает львенка, только здесь львица была молодой, а львенок — морщинистый старик, умнейший человек из всех, кого Джейк Дибелла встречал за всю жизнь.

— Нет. Доктор Эрдман никогда не говорил мне о припадке.

— Керри…

— И вы сказали, что его сканы выглядели совершенно нормальными.

— Это так. — Да, крыть нечем.

— Мне надо идти. Я лишь хотела принести это вам, чтобы немного оживить этот кабинет.

Керри ушла. В коробке оказались картина в рамке, которую он никогда не повесит (накрытый цветами домик и рядом единорог), кофейная чашка, которой он никогда не станет пользоваться (КОФЕ — УТРЕННЯЯ РАДОСТЬ), диванная подушечка в лоскутном чехле, розовая африканская фиалка и стаканчик для карандашей, обернутый в обои с желтыми маргаритками. Джейк невольно улыбнулся. Полнейшая неправильность ее подарков была почти смешной.

Да только ему было точно не до смеха из-за непостижимых результатов сканирования Эвелин Кренчнотед. Ему требовалось получить от нее больше информации и повторить сканирование. А еще лучше подключить ее на несколько дней к ЭКГ в больничной палате и проверить, не сможет ли он получить четкое подтверждение диагноза височной эпилепсии. Но когда он позвонил Эвелин, та отказалась от любых новых «докторских процедур». Он минут десять убеждал ее, как только мог, но тщетно.

И он остался наедине с аномалией в исследовательских данных, вычурной кофейной чашкой и без малейшего понятия о том, что делать дальше.

* * *

— Что мы будем делать дальше? — спросил Родни Колдвелл, главный администратор дома престарелых святого Себастьяна. Тара Вашингтон взглянула на Джерачи, который разглядывал пол.

Тот был усеян бумагами и небольшими, одинаковыми, перевязанными ленточками белыми коробочками, на которых аккуратными печатными буквами были выведены имена: М. МАТТИСОН, Г. ГЕРХАРДТ, К. ГАРСИЯ. Одна из коробочек, однако, была открыта, крышка аккуратно лежала рядом, мягкая бумага в коробочке развернута. На бумаге лежало ожерелье на тонкой золотой цепочке: золотой коптский крест с единственным небольшим бриллиантом. На крышке было написано А. ЧЕРНОВА.

— Я ничего не трогал, — с оттенком гордости сообщил Колдвелл, высокий темнокожий мужчина за пятьдесят, с длинным лицом, похожим на морковку из мультфильма. — Так ведь обычно говорят в фильмах, верно? Ничего не трогайте. Но разве не странно, что вор проделал такие усилия, чтобы «взломать сейф», — он с гордостью произнес и это выражение, — и потом ничего не взял?

— Очень странно, — согласился Джерачи и наконец-то отвел взгляд от пола. Сейф не был «взломан» — замок оказался цел. Таре стало очень интересно: что Джерачи сделает дальше? Ее постигло разочарование.

— Давайте пройдемся еще разок, — легко сказал он. — Вас не было в кабинете…

— Да. Я поднялся на этаж интенсивного ухода в половину двенадцатого. В приемной дежурила Бет Малоне. За ее стойкой находится единственная дверь в помещение, где хранятся как личные дела жильцов, так и сейф, и Бет говорит, что она с поста никуда не отлучалась. Она очень надежная женщина. Работает у нас уже восемнадцать лет.

Миссис Малоне, которая теперь стала главным подозреваемым и была достаточно умна, чтобы это понимать, рыдала в соседней комнате. Сердобольная женщина-полицейский снабжала ее бумажными платочками, пока Малоне ждала допроса. Но Тара знала, что после одного взгляда Джерачи вычеркнул Малоне из списка подозреваемых. Добросовестная, средних лет, всегда готовая помочь, она стала бы грабителем с той же вероятностью, что и алхимиком. Скорее всего, она оставила пост, чтобы сделать нечто такое, в чем ей пока было еще стыдно признаться, а вор именно в тот момент и проник в комнату без окон за стойкой в приемной. Тара развлекла себя мыслью, что миссис Малоне втихаря отправилась на свидание с любовником на склад постельного белья. Она улыбнулась.

— У вас идеи, детектив Вашингтон? — осведомился Джерачи.

Проклятье, он ничего не пропускает. Теперь ей нужно что-то придумать. Она смогла лишь задать вопрос:

— Это маленькое ожерелье принадлежит балерине Анне Черновой?

— Да, — подтвердил Колдвелл. — Красивое, правда?

Таре оно особо красивым не показалось. Но Джерачи поднял голову, чтобы взглянуть на нее, и она поняла — он не знает, что всемирно известная балерина ушла на покой в дом престарелых св. Себастьяна. Балет — не его стиль. Тара впервые поняла, что знает нечто такое, чего не знает Джерачи. Осмелев от этого (и еще потому, что ее несколько раз в год затаскивала в «Линкольн-центр» эксцентричная бабушка), Тара продолжила:

— Нет ли здесь жильца, который мог проявить особый интерес к Анне Черновой? Балетоман… — Она понадеялась, что произнесла это слово правильно, потому что прежде лишь читала его в программах. — …или особый друг?

Но Колдвелл перестал слушать уже на слове «жилец» и жестко возразил:

— Никто из наших жильцов не совершил бы это преступление, детектив. У нас закрытое сообщество, и мы очень тщательно отбираем любого…

— Могу я сейчас поговорить с мисс Черновой? — спросил Джерачи.

— С Анной? — встревожился Колдвелл. — Но ведь Бет Малоне ждет… ну, хорошо, если такова процедура. Анна Чернова сейчас лежит в лазарете, у нее сломана нога. Я вас провожу.

Тара надеялась, что Джерачи не собирается послать ее на бессмысленный допрос миссис Малоне. Он не послал. У двери лазарета он сказал:

— Тара, поговори с ней.

Тара могла бы воспринять его слова как признание ее осведомленности в области балета, если бы не видела, как Джерачи и прежде так поступал. Ему нравилось наблюдать: молчаливый слушатель, неизвестная величина для того, кого допрашивают.

Пока Колдвелл объяснял ситуацию и представлял их, Тара пыталась не смотреть пристально на Анну Чернову. Она была прекрасна. Да, старая, лет семидесяти, но Тара никогда не видела старушек, выглядящих настолько хорошо. Высокие скулы, огромные зеленые глаза, седые волосы небрежно заколоты на макушке так, что волнистые пряди струятся по бледной коже, выглядящей не столько морщинистой (хотя морщины были), сколько смягченной временем. Ее руки, с длинными пальцами и тонкими запястьями, спокойно лежали на одеяле, а плечи были расправлены даже под белой пижамной блузой. Лишь выпуклость загипсованной ноги портила впечатление хрупкости, отстраненности и глубочайшей печали. То была печаль обо всем, подумала Тара, и она не смогла бы пояснить, что подразумевала под «всем». Гипс на ноге был лишь малой ее частью.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала Анна.

— Спасибо. Как уже сказал мистер Колдвелл, внизу, в офисе, был взломан сейф. На единственной вскрытой коробке было ваше имя, а внутри лежало золотое ожерелье с бриллиантом. Оно ведь ваше?

— Да.

— Это то самое, что подарила вам Тамара Карсавина? А ей его подарил Николай II?

— Да. — Анна посмотрела на Тару чуть внимательнее, но не менее отстраненно.

— Мисс Чернова, не можете ли вы вспомнить кого-либо, кто мог проявлять сильный интерес к этому ожерелью? Журналиста, который настойчиво о нем расспрашивал? Или кто-то посылал вам письма по электронной почте? Или кто-то из жильцов?

— Я не общаюсь по электронной почте, мисс Вашингтон.

Ей следовало бы сказать «детектив Вашингтон», но Тара решила промолчать.

— И все же… кто-нибудь?

— Нет.

Она едва замешкалась перед ответом, или ей показалось? Тара так и не поняла. Он продолжала задавать вопросы, но видела, что результата не будет.

Анна Чернова стала проявлять вежливое нетерпение. Почему Джерачи меня не останавливает? Придется расспрашивать, пока он этого не сделает — «размягчать клиента», как он такое называет. Бессмысленные расспросы продолжились. Наконец, когда запас вопросов у Тары уже практически иссяк, Джерачи почти небрежно осведомился:

— Вы знаете доктора Эрдмана, физика?

— Мы однажды встречались.

— Не создалось ли у вас впечатление, что у него есть к вам романтический интерес?

Анна впервые развеселилась:

— Думаю, единственный романтический интерес доктор Эрдман проявляет к физике.

— Понятно. Спасибо, что уделили нам время, мисс Чернова.

В коридоре Джерачи сказал Таре:

— Балет… Полицейская работа нынче точно уже не та, что прежде. Ты хорошо справилась, Вашингтон.

— Спасибо. И что теперь?

— Теперь мы выясним, у кого из жильцов романтический интерес к Анне Черновой. Это не Эрдман, но кто-то другой.

Значит, Анна действительно слегка замешкалась перед ответом, когда Тара спросила, не проявляет ли к ней кто-то из жильцов особый интерес! Тара внутри вся светилась, шагая по коридору следом за Джерачи. Не оборачиваясь, тот сказал:

— Только не впускай это в голову.

— Ни за что, — сухо буркнула она.

— Вот и хорошо. Коп, интересующийся балетом… Боже праведный…

* * *

Корабль начал волноваться. В межзвездном пространстве объемом во много кубических световых лет само пространство-время опасно исказилось. Новое существо набиралось сил — и все еще было так далеко!

Все должно было происходить иначе.

Если бы корабль узнал о том новом существе раньше, все могло бы происходить правильно, в соответствии с законами эволюции. Эволюционирует все — звезды, галактики, разумы. Если бы корабль понял раньше, что где-то в этом галактическом захолустье имеется потенциал для нового существа, то направился бы туда, чтобы руководить, формировать, облегчать переход. Но он этого не понял. Никаких обычных признаков не было.

Однако они имелись сейчас. Образы, пока еще слабые и только расходящиеся, достигали корабля. Но опаснее было то, что оно теряло энергию — ту самую энергию, которую рождающееся существо еще не умеет направлять. Быстрее, корабль должен лететь быстрее…

Но он не мог лететь быстрее, не вызывая необратимого повреждения пространства-времени. Оно на это способно лишь до определенного предела. И тем временем…

Наполовину сформировавшееся и такое далекое существо шевелилось, боролось, выло от страха.

9

Генри Эрдману было страшно.

Он едва мог признаться в этом страхе самому себе, не говоря уже о всех людях, набившихся в его квартирку в субботу утром. Они расселись серьезным кругом, заняв его диван, кресло и кухонные стулья, и прихватив стулья из других квартир. Эвелин Кренчнотед оказалась в неуютной близости справа от Генри. Ее духи пахли тошнотворно-сладко, а волосы она завила тонкими серыми колбасками. Стен Дзаркис и Эрин Басс, которые все еще были на такое способны, сидели на полу. Складки желтой юбки Эрин казались Генри единственным цветным пятном среди серых лиц. Двадцать человек, и не исключено, что в здании есть и другие. Генри позвонил тем, кого, как он знал, это затронуло. А те позвонили тем, про кого знали сами. Не хватало Анны Черновой, все еще пребывавшей в лазарете, и Эла Космано, отказавшегося прийти.

Все они смотрели на него, ожидая начала.

— Полагаю, все мы знаем, почему мы здесь, — сказал Генри, и его немедленно окатило ощущение нереальности. Ему вспомнились слова Майкла Фарадея, высеченные на здании факультета физики Калифорнийского университета: «Ничто не слишком поразительно, чтобы быть правдой». Теперь эти слова казались насмешкой. То, что происходит с Генри, со всеми, не казалось поразительным и не было «правдой» в любом понятном для него смысле, хотя он из всех сил старался найти этому физическое объяснение единственным способом, какой предлагали ему часы напряженных размышлений. Что-либо иное — что-либо меньшее — было немыслимым.

Он продолжил:

— Со всеми нами что-то произошло, и хорошим первым шагом станет проверка того, действительно ли у нас были одинаковые ощущения. — Сбор данных. — Поэтому я начну первым. В пяти отдельных случаях я ощущал, как некая сила захватывает мой разум и тело, словно через меня проходит поток энергии, нечто вроде нервного потрясения. В одном случае это сопровождалось болью, в остальных боли не было, но потом оставалась сильная усталость. Кто-нибудь еще такое испытывал?

Немедленно начался гомон, который Генри остановил, подняв руку:

— Давайте для начала поднимать руки. У кого-то еще были такие ощущения? У всех. Хорошо, давайте пойдем по кругу, заодно представляясь, начав от меня влево. Прошу высказываться как можно подробнее, но пока только описательно. Не делайте заключений.

— Чертов учитель, — пробормотал кто-то. Генри не заметил, кто именно, но ему было все равно. Сердце забилось чаще, и ему даже показалось, что уши каким-то образом расширились вокруг слухового аппарата, чтобы не пропустить ни звука. Он сознательно не упомянул время своих «приступов» или связанные с ними внешние события, чтобы не повлиять на любую информацию, предоставленную другими.

— Я Джон Клюге, из квартиры 4J, — начал плотный, круглолицый и совершенно лысый мужчина с приятным голосом, привыкший к тому, что его слушают. Учитель из средней школы, предположил Генри. История или математика, плюс тренер какой-нибудь спортивной команды. — Все было очень похоже на то, что говорил Генри, с тем лишь исключением, что я ощущал эту «энергию» четыре раза. Первый раз вечером во вторник, около половины восьмого. Во второй раз я из-за этого проснулся в среду ночью, в двадцать три сорок два. Я отметил время по часам у кровати. В третий раз я время не заметил, потому что меня тошнило после пищевого отравления, которое было у всех нас в четверг, но началось это еще перед тошнотой, примерно в середине дня. В тот раз прилив энергии начался возле сердца, и я подумал, что у меня сердечный приступ. В последний раз это было вчера в одиннадцать сорок пять, и кроме энергии у меня было… ну, нечто вроде… — Он немного смутился.

— Пожалуйста, продолжайте, это важно, — сказал Генри. У него перехватило дыхание.

— Не хочу называть это видением, но в голове у меня вертелись цвета, нечто красное, синее и белое, и каким-то образом твердое.

— Ожерелье Анны Черновой! — взвизгнула Эвелин, и начался галдеж.

Генри не смог его остановить. Он бы встал, но его ходунок остался на кухне — в переполненной гостиной для него не было места. И он испытал благодарность, когда Боб Донован сунул в рот два пальца и свистнул так, что смог бы оглушить псов войны:

— Эй! Заткнитесь, или никто ничего не узнает!

Все смолкли и возмущенно уставились на коренастого мужчину в мешковатых брюках и дешевом акриловом свитере. Донован нахмурился и уселся. Генри воспользовался тишиной:

— Мистер Донован прав, так мы не узнаем ничего полезного. Давайте продолжим по кругу, только, пожалуйста, не прерывая друг друга. Миссис Басс?

Эрин Басс описала практические такие же события, что и Джон Клюге, без инцидента в среду вечером, но с добавлением более раннего легкого ощущения, которое он испытал, когда впустил Керри в свою квартиру во вторник до лекции. Она описала это как «шепот у меня в голове». Следующие шестнадцать человек рассказали об одинаковых ощущениях в четверг и пятницу, хотя некоторые не ощущали «энергию» во вторник, а некоторые — во вторник или среду. Генри оказался единственным, кто испытывал их все пять раз. Во время этих признаний Эвелин Кренчнотед несколько раз приподнималась на стуле подобно гейзеру, который вот-вот выбросит струю. Генри не хотел, чтобы она кого-то перебила, и положил ладонь на ее руку. Это оказалось ошибкой, потому что Эвелин немедленно накрыла его ладонь своей и нежно ее сжала.

Когда наконец-то подошла очередь Эвелин, она сказала:

— Никто из вас не испытывал боли в этот последний раз, как было у Генри в четверг — кроме меня! Мне делали медицинский ЯМТ в больнице, и я была внутри машины, и боль была ужасная! Ужасная! А потом… — она выдержала драматическую паузу, — …а потом я увидела ожерелье Анны Черновой точно в то время, когда оно было украдено! И вы тоже его видели — это и были те «твердые цвета», Джон! Сапфиры, рубины и бриллианты!

Опять галдеж и столпотворение. Генри, несмотря на растущий страх, мысленно застонал. Ну почему именно Эвелин Кренчнотед? Из всех ненадежных свидетелей…

— Я видела его! Видела! — вопила Эвелин. Джина Мартинелли начала громко молиться. Люди или тараторили друг с другом, или сидели молча, с побледневшими лицами. Женщина, чье имя Генри не знал, сунула трясущуюся руку в карман и достала бутылочку с лекарством. Боб Донован поднес пальцы ко рту.

Но прежде чем свист Донована снова врезал по их барабанным перепонкам, Эрин Басс грациозно встала, хлопнула в ладоши и на удивление громко крикнула:

— Стоп! Так мы ни к чему не придем! Сейчас говорит Эвелин!

Шум медленно стих. Эвелин, которая теперь выглядела скорее возбужденной, чем напуганной смыслом только что сказанного, разразилась долгим и бессвязным описанием своего «ЯМТ», пока Генри не остановил ее единственным способом, пришедшим ему в голову, то есть взял ее за руку. Она опять сжала его руку в ответ, покраснела и сказала:

— Да, дорогой.

Генри кое-как выдавил:

— Пожалуйста. Послушайте, все. Этому должно быть объяснение.

Но не успел он начать объяснение, как Эрин Басс из помощницы превратилась в саботажницу:

— Правильно, и я думаю, что нам надо высказаться по кругу в том же порядке и предложить свои объяснения. Но только кратко, чтобы другие не заскучали. Джон?

— Это может быть какой-то вирус, действующий на мозг, — сказал Клюге. — Заразный. Или какое-то вредное вещество в здании.

«Из-за которого у всех возникли совершенно одинаковые галлюцинации, а запертый сейф открылся?» — презрительно подумал Генри, и это презрение его успокоило. А спокойствие ему требовалось — все присутствующие упомянули, что почувствовали, как «энергия» в четверг днем началась в районе сердца, но никто, кроме Генри, не знал, что как раз в тот момент у Джима Пелтиера начался необъяснимый сердечный приступ, когда он избивал Керри.

Эрин сказала:

— То, что мы видим в этом мире, есть всего лишь майя, иллюзия постоянства, тогда как вся реальность — это постоянное движение и изменение. То, что здесь произошло, лежит за пределами мира интеллектуальных концепций и различий. Мы видим лишь проблески изменчивой природы реальности, подлинной недифференцированной «сущности», которая обычно приходит лишь с нирваной. Эти проблески неидеальны, но по каким-то причинам наша коллективная карма предоставляет их нам.

— Чушь все это, — раздраженно бросил Боб Донован, следующий в кругу. — У нас у всех какой-то мозговой вирус, как сказал Клюге, а сейф в офисе взломал какой-то наркоман. Копы сейчас это расследуют. Нам надо всем показаться врачу, да только они все равно ничего не смогут сделать, чтобы нас вылечить. А у тех, у кого была боль, Генри и Эвелин, болезнь проявилась сильнее.

Большинство высказавшихся далее повторили теорию о болезни мозга, некоторые с беспомощным скептицизмом, некоторые с явным облегчением из-за того, что найдено хоть какое-то объяснение.

— Это может быть началом болезни Альцгеймера, — медленно произнесла женщина.

— На все воля божья, — пожал плечами мужчина. Другой лишь покачал головой и отвел взгляд.

— Это и есть воля божья! — заявила Джина Мартинелли. — Наступил конец света, и нам дадены знамения, надо лишь прислушаться к ним! «И будете иметь скорбь дней десять. Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни». И еще…

— Это может быть воля божья, Джина, — прервала ее Эвелин, не в силах более сдерживаться. — Но все равно это ужасно странно! Подумать только, я увидела в голове ожерелье ясно, как днем, и в тот же миг оно было украдено из сейфа! Я так полагаю, что это не бог, но и не дьявол, иначе ограбление удалось бы, понимаешь, о чем я? Уж дьявол-то знает, что делает. Нет, это было послание, согласна, но только от тех, кто уже ушел раньше нас. Мой дядя Нед постоянно мог видеть духов, они ему доверяли, помню, как-то раз мы все спустились к завтраку, а все чашки оказались перевернутыми, когда никого на кухне не было и дядя Нед сказал…

Генри перестал слушать. Духи. Бог. Восточный мистицизм. Вирусы. Альцгеймер. Ничто не укладывается в факты, ничто хотя бы чуть-чуть не соответствует законам вселенной. У этих людей логика на уровне термитов.

Эвелин бубнила еще какое-то время, но потом даже она заметила, что ее слушают невнимательно, с тоской, а то и во сне. Ирен Бромли тихонько похрапывала в кожаном кресле Генри.

— Генри? — сказала Эрин Басс.

Он посмотрел на них с безнадежностью. Он собирался описать им эксперимент с рассеиванием фотонов через две щели, чтобы объяснить — как только вы добавите в систему детекторы для определения путей, по которым пройдут лучи света, их путь становится предопределенным, даже если вы включите детектор уже после того, как частица вылетела. Он собирался подробно рассказать, как эти поразительные серии экспериментов изменили физику навсегда, поместив наблюдателя в базовые системы измерений реальности. Сознание было вплетено в саму ткань вселенной, и сознание казалось ему единственным способом связи этих чрезвычайно несопоставимых людей и чрезвычайных событий, которые с ними произошли.

Даже для него такое «объяснение» выглядело натянутым. Как осмеяли бы его Теллер или Фейнман! Все же, хотя оно и было лучше всякого другого, которое он здесь услышал сегодня утром, ему отчаянно не хотелось выставлять его перед этими не блистающими умом людьми — половина из них невежды, а вторая половина психи. Они просто-напросто отвергнут такое объяснение, и чего он добьется?

Но это собрание затеял он. И больше ему предложить нечего.

Запинаясь, он кое-как объяснил эксперимент с фотонами, пытаясь изложить физику как можно более ясно. На большинстве лиц читалось откровенное непонимание. Закончил он словами:

— Я не утверждаю, что происходит какое-то воздействие на реальность через групповое сознание. — Но разве это не именно то, что он подразумевал? — Я не верю в телекинез или прочую чушь. Если честно, то я не знаю, что происходит. Но что-то происходит.

Он ощутил себя полным дураком.

— Никто из вас ни черта не знает, — фыркнул Боб Донован. — Вот послушал я вас, так вы даже с фактами напутали. Я видел ожерелье Анны Черновой. Копы мне его вчера показали, когда задавали разные там вопросы. И нет там никаких сапфиров и рубинов, а всего лишь один бриллиантик. И ты дура, Эвелин, если думаешь, что твой припадок хоть с чем-то связан — и откуда нам знать, что у тебя якобы была какая-то боль «в ту самую секунду», когда взломали сейф? Это лишь твои слова.

— Так, по-твоему, я соврала? — воскликнула Эвелин. — Генри, скажи ему!

Сказать что? Вздрогнув, Генри лишь уставился на нее.

— А я не верю, что Генри Эрдман солгал насчет своей боли, — решительно произнес Джон Клюге, и Эвелин повернулась к нему.

— То есть, по-твоему, солгала я? Да кто вы вообще такой!?

Клюге начал объяснять ей, кто он такой: кроме всего прочего, бывший нотариус. Остальные принялись спорить. Эвелин заплакала, а Джина Мартинелли громко молилась. Эрин Басс встала и выскользнула за дверь. Другие потянулись следом. Оставшиеся яростно спорили, и их аргументы становились все более резкими, поскольку они не могли убедить соседей в своих теориях. В какой-то момент посреди этого гнева и презрения возле Генри появилась Керри. Ее милое лицо нахмурилось от изумления и беспокойства.

— Генри, да что здесь происходит? — спросила она высоким и напряженным голосом. — Я этот шум еще в коридоре услышала. О чем вы тут спорите?

— Ни о чем, — выдал он самый тупой из возможных ответов. Обычно молодые люди считают пожилых отдельным видом живых существ, таким же далеким от их забот, как трилобиты. Но Керри была иной. Она всегда обращалась с Генри как с обитателем того же мира, в котором жила сама, с такими же эмоциями, причудами, намерениями и поражениями. И сейчас он впервые увидел, как Керри смотрит на него одновременно и как на инопланетянина, и как на больного, и это поставило финальную точку в этом с треском провалившемся собрании.

— Но, Генри…

— Я же сказал, что ни о чем! — крикнул он. — Совсем ни о чем! А теперь оставьте меня в покое, черт побери!

10

Керри стояла в туалете возле вестибюля, пытаясь взять себя в руки. Она не будет плакать. Пусть даже доктор Эрдман никогда прежде с ней так не разговаривал, пусть даже после смерти Джима она впервые ощутила себя на грани срыва, пусть даже… что угодно, но она не будет плакать. Это будет нелепо. Она же профессионал, в конце концов, — ну, во всяком случае, профессиональная сиделка, — а Генри Эрдман старик. Старики иногда бывают раздражительны. И весь этот инцидент ничего не значит.

Но только она знала, что это не так. Она долго стояла возле двери доктора Эрдмана, пока из нее выходили люди, слегка ей улыбаясь, а внутри бубнила Эвелин Кренчнотед. Это беспрецедентное собрание поначалу возбудило ее любопытство — с чего бы это затворник Генри Эрдман пригласил гостей в десять утра в субботу? Потом, когда она поняла, о чем говорит Эвелин, ее охватило недоверие. Эвелин имела в виду… Эвелин полагала… и даже доктор Эрдман считал, что произошло «нечто», что-то зловещее, необъяснимое и сверхъестественное, когда Эвелин находилась в томографе… Генри!

Но результаты сканирования Эвелин встревожили Джейка Дибеллу.

Дверь туалета открылась, вошли первые субботние посетители — женщина средних лет и угрюмая девочка-подросток.

— И в самом деле, Ханна, — сказала женщина, — на это уйдет лишь час твоего драгоценного времени, и ты не помрешь, если посидишь с бабушкой и для разнообразия переключишься на что-то другое, кроме себя. Если ты хотя бы…

Керри направилась в кабинет Дибеллы. Он был на месте, работал за столом. Своей картины, подушки и чашки она не увидела, и это ее невольно кольнуло. Они ему были не нужны. Или она. Еще одна неудача.

— Доктор Дибелла…

— Джейк. Не забыла? Керри, что случилось?

— Я только что из квартиры доктора Эрдмана. У него там было собрание, человек двадцать. У всех были те «приступы», и у всех в одно и то же время. Типа того, что вы увидели на сканах томографа у Эвелин.

Он уставился на нее:

— Что значит «в одно и то же время»?

— Именно то, что я сказала. — Собственный голос ее восхитил — ровный, никакой дрожи. — Они утверждают, что точно в то время, когда у Эвелин в томографе проявилась та странная активность, каждый из них испытал то же самое, только слабее. И точно в то же время было украдено ожерелье Анны Черновой. И все они мысленно увидели то ожерелье. — Только… разве Донован не сказал, что ожерелье выглядит иначе, чем его описывала Эвелин. Керри смутилась.

Джейк посмотрел на лежащие перед ним бумаги, потом на Керри, потом опять на свои заметки. Вышел из-за стола и закрыл дверь кабинета. Взяв Керри за руку, он аккуратно усадил ее в кресло для посетителей, так и не украшенное ее подушкой. Когда их руки соприкоснулись, Керри неожиданно ощутила легкий трепет.

— Доктор Эрдман к этому причастен? Расскажи все сначала. Только медленно, Керри. Ничего не пропускай.

* * *

Эвелин Кренчнотед шла к квартирке Джины Мартинелли на пятом этаже. В самом деле Генри был невыносимо груб — к той бедной девочке, ко всем на собрании и особенно к Эвелин. Он не утешил ее, когда этот грубиян Донован назвал ее вруньей, не положил снова руку на ее руку. Он лишь орал и орал — и это когда между ними все шло так хорошо!

Эвелин требовалось поговорить с Джиной. И не потому, что Джина чем-то ей помогла на собрании — со всеми ее молитвами. На самом деле Джина была намного умнее, чем казалась — она когда-то работала, готовя налоговую документацию, но об этом почти никто не знал, потому что Джина открывала рот лишь для молитвы. Конечно, она ничего не имела против молитв. Эвелин, разумеется, верила в бога. Но если действительно хочешь чего-то добиться, то богу надо чуточку помочь. Нельзя ожидать, что всевышний сам все сделает.

Ради Генри Эвелин даже сделала завивку.

— Джина? Дорогая, можно войти?

— Ты уже вошла, — заметила Джина. Ей пришлось говорить громко, потому что магнитофон проигрывал запись Фрэнка Синатры. Джине нравился Фрэнк Синатра. Хотя бы сейчас она не читала Библию, и Эвелин подумала, что это хороший знак. Она опустила свое полное тело на диван.

— Так что ты думаешь о собрании? — спросила Эвелин. Она уже предвкушала добрых два-три часа пересказов, симпатии и слухов. Ей станет намного лучше. И не так страшно.

Но Джина заговорила совсем о другом:

— Когда я вернулась, на автоответчике было сообщение. Рей приедет на следующей неделе.

Боже, сын Джины. Ему нужны только ее деньги. Он не навещал ее больше года, а теперь, когда Джина сказала ему, что все оставит дочери… а оставить она могла немало. Покойный муж Джины заработал большие деньги на строительных подрядах.

— О, милая, — чуть рассеянно пробормотала Эвелин. При обычных обстоятельствах она с наслаждением обсудила бы страдания Джины — хотя бы потому, что из-за них она радовалась, что у нее никогда не было детей. Но теперь, когда столько всего произошло — и Генри, и попытка кражи, и ее «приступ», и странные разговоры на собрании…

Фрэнк Синатра пел о муравьях и каучуковых деревьях. Джина разрыдалась.

— О, милая, — повторила Эвелин, встала, обняла Джину и приготовилась слушать об эгоизме Рея Мартинелли.

* * *

Боб Донован сидел у кровати Анны Черновой в лазарете. Намеков он просто не понимал. Чтобы он перестал к ней ходить, ей пришлось бы или его оскорбить, или приказать это открытым текстом. Один только вид Боба, приземистого, жаболицего и неуклюжего, приводил ее в содрогание. Несправедливо, но что есть, то есть.

А ведь со сколькими чудесными мужчинами ей довелось танцевать…

Кто из них был лучшим? Фредерико, ее партнер в «La Valse» — ее никогда еще не поднимали так легко. Жан в «Шотландской симфонии» был не менее потрясающим. Но она всегда возвращалась в Беннету. Когда она ушла из «Балета Нью-Йорк Сити» в труппу «Театра американского балета», и ее карьера реально пошла на взлет, они всегда танцевали вместе. Беннет, такой ослепительный в роли Альбрехта из «Жизели»… На гастрольном гала-представлении в Парижской опере их вызывали на бис семнадцать раз, и…

Донован что-то сказал, и это ее отвлекло.

— Повторите, пожалуйста, что вы сказали, Боб.

— Что? Идиотскую теорию старого Генри? Научная бредятина!

— Тем не менее повторите, пожалуйста.

Она выдавила улыбку, и он отреагировал на нее с трогательным рвением:

— Ладно, хорошо, если хотите. Эрдман сказал… дайте-ка подумать… — Он стал напряженно вспоминать, скривив и без того морщинистое лицо. Хотя она вновь к нему несправедлива. Наверное, не так уж и плохо он выглядит на фоне таких же, как он. И разве она смотрится лучше? Теперь она не могла себя заставить посмотреть в зеркало. А зрелище уродливого гипса на ноге приводило ее в отчаяние.

— Эрдман рассказал, что был какой-то эксперимент по физике, что-то с двумя щелями, и в нем человеческое сознание меняло путь, по которому летели какие-то маленькие… частички… потому что о них думали. Или… может, потому что за ними наблюдали. И что это была связь между всеми, к кому прилетела так называемая «энергия», да еще одновременно. Групповое опознание. Такая новая штуковина.

«Сознание», — перевела Анна. Групповое сознание. Ну и что здесь такого странного? Она много раз испытывала такое на сцене, когда группа танцоров выходила за пределы индивидуальности, становилась единым существом, танцующим под музыку и рождающим красоту. Для нее такие моменты заменяли религию.

Боб уже пересказывал, что говорили на собрании другие, безграмотно излагая их слова в отчаянной попытке доставить ей удовольствие, но, даже поняв это, Анна перестала слушать. Она уже думала о Беннете, с которым у нее установился фантастический контакт на сцене и вне ее. Вот он поднимает ее в grand pas de deux во втором акте, канифоль, которой натерта сцена, взметается вокруг нее ангельским облаком, а она парит и почти взлетает…

* * *

— Расскажи еще раз, — попросил Дибелла.

— Снова? — Это уже в третий раз! Но Керри не очень-то возражала. Он — да и никто иной — не уделял ей такого полного внимания с тех пор, как умер Джим. Но вернуть Джека ей не хотелось бы… Она содрогнулась, вспомнив, что ей довелось испытать. В конце она стала одной из воюющих сторон. — Но зачем? Хотите сказать, что верите во всю эту ерунду насчет группового сознания?

— Конечно, нет. Во всяком случае, без подтверждения… но ведь Эрдман ученый. Что еще он знает такого, о чем тебе не рассказывал?

— Не знаю, о чем вы. — И она действительно не знала, потому что этот разговор был выше ее понимания. Детекторы фотонов, эксперименты с двойными щелями, предопределенность, создаваемая наблюдателем… Память у нее была хорошая, да только знаний не хватало, чтобы понять все эти термины. Собственное невежество ее злило.

— Ты сказала, что Генри при тебе дважды ощущал ту «энергию». А были ли другие случаи, когда тебя не было рядом?

— Да откуда мне знать? Спросите лучше его!

— Спрошу. Я их всех спрошу.

— По мне так все это глупости. — Она тут же испугалась своего тона. Но Джейк лишь задумчиво на нее посмотрел.

— Ну, для меня это тоже звучит глупо. Но в одном Генри прав — происходит нечто. И тому есть четкие доказательства: томограмма Эвелин, то, что сейф был открыт без взлома замка или его поворота в правильную комбинацию…

— Это правда?

— Так мне сказал детектив, когда вчера меня расспрашивал. И еще, я попросил у местного врача разрешение взглянуть на результаты анализов всех, кто попал в лазарет днем в четверг. Профессиональная любезность. Не было никакого пищевого отравления.

— Не было? — Керри внезапно стало страшно.

— Нет. — Дибелла надолго задумался. Керри сидела, едва осмеливаясь дышать. Наконец он произнес медленно, словно наперекор себе или логике — это она, во всяком случае, поняла: — Керри, ты слышала когда-нибудь о принципе производной сложности?

* * *

— Я все делала для этого мальчишки, — всхлипнула Джина. — Буквально все!

— Да, делала, — подтвердила Эвелин. По ее мнению, Джина делала для Рея слишком много. Всегда ссужала его деньгами, когда он терял очередную работу, всегда разрешала переехать к себе в дом и превратить его в свинарник. А что парню реально требовалось — и очень, — так это хорошая порка.

— Анжела выросла совсем другой!

— Да. — Дочка у Джины была прелесть. Вот и угадай заранее.

— И сейчас я только-только решила, что его больше нет в моей жизни, смирилась с этим, а он говорит, что летит сюда «повидаться со старушкой-мамой», и что он меня любит! Он снова все во мне перевернул, как делал прежде, когда вернулся из армии, когда развелся с Джуди, когда мне пришлось искать ему адвоката тогда в Нью-Йорке… Эвелин, никто, понимаешь, никто не может причинить тебе такие страдания, как родное дитя!

— Знаю, — поддакнула Эвелин, которая этого не знала. Джина рыдала, Эвелин ее успокаивала, что-то тихонько бормоча. Над домом пролетел самолет, а Фрэнк Синатра пел о том, какой был замечательный год, когда ему был 21 год.

* * *

Боб Донован взял Анну за руку. Та мягко высвободилась. Эта мягкость предназначалась ей, а не ему — ей не хотелось устраивать сцену. Его прикосновение было ей отвратительно. Зато прикосновение Беннета… или Фредерико… Ей не хватало танца. А теперь она уже никогда не сможет танцевать. Как сказали врачи, она даже ходить не сможет без хромоты.

Никогда не танцевать. Никогда не ощутить, как пружинят ноги в ballotte, не взлетать в роскошном flick jete, выгнув спину и отведя назад руки — стрела в восторженном полете.

* * *

— Керри, ты слышала когда-нибудь о принципе производной сложности?

— Нет.

Джейк Дибелла опять собирается выставить ее дурой. Но он делает это не специально, и пока она может сидеть с ним в его кабинете, она будет слушать. Может быть, ему нужно, чтобы его кто-то слушал. Может быть, ему нужна она. И может быть, он скажет что-нибудь такое, что поможет ей примириться с доктором Эрдманом.

Джейк облизнул губы. Лицо у него все еще было белое, как бумага.

— Производная сложность означает, что по мере того, как эволюционирующий организм становится более сложным, в нем развиваются процессы, на первый взгляд не включающие в себя процессы, которые в нем протекали, когда он пребывал в более простой форме. Другими словами, целое становится больше суммы его частей. И где-то на этом пути наши примитивные предки обрели самосознание. Более высокое сознание. Это было новым явлением в эволюции.

В голове Керри шевельнулось старое знание.

— Был папа — а я католичка, — кто-то из них, может быть, один из Иоаннов-Павлов, который сказал, что был такой момент, когда Господь вдохнул душу в животных. Поэтому эволюция не противоречит католической вере.

Джейк, казалось, смотрел сквозь нее, на нечто такое, что видел только он.

— Точно. Бог, эволюция, или парень по имени Фред… как бы это ни случилось, сознание возникло. И если прямо сейчас возникает очередная ступень сложности… если это…

Керри рассердилась — или на ход его размышлений, или на то, что он ее игнорировал. Она сама точно не знала, на что. И резко спросила:

— Но почему сейчас? Почему здесь?

Вопрос заставил его снова посмотреть на нее. Он долго думал, прежде чем ответить. Прогудел самолет, заходя на посадку в аэропорту. Керри затаила дыхание.

Но он сказал лишь:

— Не знаю.

* * *

Джина довела себя до такого состояния, что даже не молилась. Рей, Рей, Рей — Эвелин хотела поговорить совсем не об этом. Но такой Джину она еще никогда не видела. Она вдруг страстно воскликнула, заглушив Синатру, певшего «Улети со мной на луну»:

— Хочу, чтобы он никогда не приезжал! Чтобы его самолет улетел в другой город или еще что-нибудь, лишь бы он не сел здесь! Не хочу его здесь видеть!

* * *

Никогда больше не танцевать. И любить меня будут только мужчины вроде Боба Донована… Нет. Нет! Я лучше умру.

* * *

— А я в это не верю! — заявила Керри. — Производная сложность… Я просто не верю, что такое происходит у нас, в доме престарелых!

— Я тоже, — сказал Джейк. И улыбнулся ей — впервые с той минуты, когда она вошла в его кабинет.

С улицы донесся грохот.

Керри и Джейк тут же посмотрели на дверь. Сперва Керри подумала о террористах, бомбе в машине или о чем-то в этом роде, потому что нынче все первым делом думали о террористах. Но террористы в доме для престарелых? Нелепость. Это или газовая труба взорвалась, или автобус попал в аварию, или…

В открытом дверном проеме кабинета появился Генри Эрдман. Ходунка при нем не было, и он обессилено прислонился к косяку. Запавшие глаза стали огромными, рот открыт. Не успела Керри броситься ему на помощь, как за миг до того, как сползти на пол, он прохрипел:

— Позвоните в полицию. Мы только что сбили самолет.

* * *

Корабль пронзила боль. Это были не его мучения, а страдания Другого. Без руководства, без управления. Другой становился диким и недисциплинированным. Если такое будет продолжаться, оно может ослабить корабль настолько, что он уже не сможет помочь.

Если такое будет продолжаться, Другой сможет повредить само пространство-время.

А такого корабль допустить не мог.

11

Когда Генри Эрдман рухнул на пол, Дибелла быстро оказался возле старика. Керри же застыла… глупо! Как глупо!

— Приведи врача! — крикнул Джейк. — Быстрее, Керри. Он жив.

Она выбежала из кабинета Джейка и едва не упала, наткнувшись на ходунок, оставленный Генри в коридоре. Наверное, он шел к Джейку, когда это произошло… когда произошло что? Она побежала к вестибюлю, где имелся телефон-автомат, и мысли ее были в таком смятении, что, лишь распахнув двойные двери, она осознала, что быстрее, конечно же, было бы нажать «тревожную кнопку» Генри… Джейк ее нажмет… но Генри редко носил коробочку с «тревожной кнопкой», он…

Она резко остановилась.

Вестибюль был полон вопящих людей, в основном посетителей. Среди них лежали старики — или упавшие на пол, или без сознания в креслах-каталках. Было субботнее утром, а по утрам в субботу приезжали родственники, чтобы забрать своих матерей, дедушек и прапрабабушек на завтрак, прокатиться, в гости домой… Закутанные в свитера, куртки и шали, старики выглядели как множество свертков белья для стирки. Над ними беспомощно хлопотали местные медсестры, сиделки и даже добровольцы из приемного отделения.

Желудок Керри сжался от страха, но он же поразительно обострил ее восприятие.

Мистер Эберстайн, местный жилец, хотя ему исполнилось всего шестьдесят семь, стоял в полном здравии возле лифтов. Миссис Келли сидела в кресле-каталке, удивленно округлив рот в широкое розовое О. Ей был семьдесят один год. Мистер Шур…

— Сестра! Пожалуйста, пойдемте скорее, там доктор Эрдман! — Керри ухватила за рукав проходившую мимо медсестру в фиолетовой униформе, но та стряхнула ее руку и бросилась к лежащей на полу старушке. Здесь все были слишком заняты, чтобы помочь Керри. Она побежала обратно в кабинет Джейка.

Генри спокойно лежал на полу. Джейк перевернул его на спину и подложил под ноги подушку — ее подушку, машинально отметила Керри, ту самую в лоскутном чехле, что она принесла Джейку. Коробочки с тревожной кнопкой на Генри не было.

— Никто не может прийти, — выдохнула она, — там со всеми случилось такое…

— Все — это кто? — резко спросил Джейк.

— Со всеми, кто старше восьмидесяти, — не раздумывая, выпалила она. — С Генри…

— Дышит он нормально. Цвет лица нормальный, кожа не влажная. Думаю, шока у него нет. Он просто… отключился. Со всеми, кто старше восьмидесяти?

— Да. Нет. Не знаю, в смысле, насчет возраста, но все пожилые упали в вестибюле, зато жильцы помоложе вроде бы в порядке… Джейк, что это?

— Не знаю. Керри, ты сейчас вот что сделай. Зайди в любой общий зал и включи в телевизоре местный канал новостей. Послушай, не было ли… крушения самолета…

Он смолк. Они услышали вой сирен.

* * *

Генри не пришел в себя. Все машины скорой помощи из «Мемориальной больницы Редборна» умчались к месту падения самолета. Персонал св. Себастьяна перенес пострадавших жильцов в столовую, которая стала похожа на очень спокойный военный госпиталь. Жильцы не приходили в себя, не стонали и не требовали срочной медицинской помощи — кроме одной женщины, сломавшей при падении бедро. Ее отправили в больницу. На этаже, где лежали те, кто требовал постоянного присмотра, почти все впали в кому, поэтому оттуда мониторы выделить не могли, но несколько запасных мониторов доставили из лазарета. Никаких аномалий пульса или кровяного давления они не выявили.

Родственники вызывали семейных врачей, сидели возле коек, кричали на местный персонал, а те повторяли: «В больнице знают о нашей ситуации, и они примут наших жильцов, как только смогут. Пожалуйста, сэр, не могли бы вы…»

Просто сохранять спокойствие. Поверить, что мы делаем все, что в наших силах. Успокоиться, взглянув на умиротворенное лицо вашей матери. Понять, что мы знаем не больше, чем вы. И просто оставить меня в покое!

Керри проверила своих подопечных, одного за другим. Все они пострадали, почти все упали без сознания в своих квартирах. Всех перевезли в лазарет. И все они были старше восьмидесяти.

Она торопливо шла в лазарет из квартиры Эла Космано — пусто, наверное, его там не было, когда это произошло, — когда ее ухватил за рукав мужчина.

— Эй! Мисс Веси!

Один из детективов, расследовавших смерть Джима. У Керри сжался живот.

— Да?

— Где я могу найти администратора больницы? Колдвелла.

— Его здесь нет, он уехал на выходные из города, за ним уже послали… а зачем он вам?

— Мне нужно с ним увидеться. Кто сейчас главный вместо него? И что тут за чертовщина происходит?

Значит, он пришел не из-за смерти Джима. Но все же он коп. Она мысленно вздрогнула — Джим тоже был копом, — но тут же ухватилась за эту возможность. Официальное лицо. Которое расследует и находит ответы. Безопасность. В первую очередь ради нее она и за Джима-то вышла.

И она как можно спокойнее ответила:

— У нас… случилась эпидемия обмороков среди очень пожилых жильцов. У всех одновременно. Примерно полчаса назад.

— Болезнь?

— Нет. — Она услышала, насколько уверенно прозвучал ее ответ. Что ж, в этом она была уверена. — Когда упал самолет.

Ее слова озадачили детектива, что неудивительно.

— Я вас отведу к доктору Джемисону, — сказала Керри. — Он у нас врач.

В столовой Джемисона не оказалось. Керри, сопровождаемая Джерачи, отыскала его на кухне, где тот орал на Дибеллу:

— Нет, черт побери! Я вам не позволю и дальше сбивать с толку родственников какой-то дурацкой и полусырой теорией… Нет! — И Джемисон величаво направился к выходу.

— Доктор Джемисон, это… — начала было Керри, но тот протолкался мимо, направляясь к пациентам. Она подумала, что детектив последует за ним, но Джерачи обратился к Джейку:

— Кто вы такой?

— А вы кто такой?

Она никогда еще не видела Джейка таким грубым. Но он был зол, в отчаянии и напуган — они все были напуганы.

— Детектив Джерачи, департамент полиции. Вы здесь работаете?

— Это доктор Дибелла, — быстро вставила Керри, пока мужчины не сцепились всерьез. — Он проводит медицинское исследование в св. Себастьяне… по мозговым волнам.

— Я получил анонимный звонок, — сказал Джерачи. — Лично я не департамент полиции. На мой мобильный, из приемной вашего дома престарелых. Звонивший сказал, что здесь есть информация о крушении самолета. Вам про это что-нибудь известно, доктор?

Керри видела — Винс Джерачи полагает, что у Джейка есть такая информация. Откуда она это знала? А откуда он это знал? Но это читалось во всем напряженном теле детектива. Он знал, что Джейку что-то известно.

Джейк не ответил, он лишь молча смотрел на Джерачи. Наконец тот сообщил:

— Самолет упал примерно в полумиле отсюда. Самолет местной авиалинии, на борту было сорок девять пассажиров, из них тридцать один член Клуба пожилых игроков «Aces High». Они летели на три дня в Атлантик-Сити, играть в казино. Все, кто был на борту, погибли.

— Я сейчас не могу с вами говорить, — заявил Джейк. — Мне нужно сделать несколько сканирований мозга, пока эти люди без сознания. А когда этот идиот Джемисон поймет, чем я занимаюсь, и вышвырнет меня, тогда мы и сможем поговорить. Керри, мне нужна твоя помощь. Пойди в мой кабинет, погрузи все оборудование из угла на тележку, накинь на него одеяло и привези сюда, на кухню. Только быстро!

Она кивнула и торопливо вышла, настолько быстро, что даже не заметила, как Джерачи идет за ней, пока они не подошли к кабинету Джейка.

— Давайте я помогу, оно тяжелое, — предложил он.

— Нет, не тяжелое. — Она переставила консоль на тележку. — Разве вам сейчас не нужно задавать людям вопросы?

— Я и задаю. Дибелла всегда так вами командует?

А он командовал? Она и не заметила.

— Нет.

Она положила на консоль шлем и коробку с принадлежностями, затем осмотрелась в поисках одеяла. В кабинете одеяла не было.

— Вы работаете на Дибеллу или в доме престарелых?

— В доме престарелых. Мне надо сходить в кладовую.

Когда она вернулась с одеялом, Джерачи читал бумаги на столе Джейка. Разве такое не противозаконно? Керри накрыла аппаратуру одеялом. Джерачи взялся за ручку тележки, опередив ее.

— Я вам нужен, — сказал он. — Если вас кто-нибудь остановит, я просто покажу значок.

— Ладно, — нелюбезно согласилась она. Ради Джейка она справилась бы и сама.

Они доставили аппаратуру на кухню. Джек установил ее на прилавке, не обращая внимания на повариху, беспомощно пробормотавшую:

— Так, значит, ленч никому не нужен?

Повариха сорвала фартук, швырнула его на пол и ушла.

— Придержи дверь, — сказал Джейк Керри. Он проскользнул в столовую и сразу вернулся, толкая каталку с мирно лежащей пожилой женщиной. — Кто она, Керри?

— Эллен Парминтер. — Чуть подумав, она добавила: — Восемьдесят три года.

Джейк что-то буркнул и стал закреплять электроды на голове лежащей без сознания старушки.

— Пройдите со мной, Керри, — велел Джерачи.

— Нет.

И где она набралась дерзости? Но детектив каким-то образом в ней эту дерзость разбудил. Он лишь улыбнулся:

— Да. С этой минуты я веду официальное расследование.

Тогда она пришла следом за ним в кабинет Джейка. Керри трясло, но она не хотела, чтобы он это заметил. Но он все же заметил — похоже, он замечал все.

— Присядьте, — мягко предложил он. — Туда, за стол. Вам ведь не понравилось, что я недавно читал записи Дибеллы? Это законно, если они лежат открыто. Как мне кажется, вы очень наблюдательны, Керри. А теперь, пожалуйста, расскажите обо всем, что здесь происходило. С самого начала и ничего не пропуская. Начните с того, зачем вы сообщили Дибелле возраст той женщины. Имеет ли возраст значение для того, чем он занимается?

А в самом деле, имеет? Она этого не знала. Да и как он может что-то значить, ведь люди стареют с такой разной скоростью! Абсолютные годы значат очень мало, если только…

— Керри?

Ей вдруг подумалось, какое бы она испытала облегчение, если бы все рассказала. Да, она знала, что он обучен вытягивать из людей информацию, и не очень-то поверила в его неожиданную мягкость. Это всего лишь профессиональный трюк. Но если она все расскажет, ее хаотичные мысли могут прийти в порядок. И, возможно, это может улучшить и всю ситуацию. Столько людей погибло при крушении самолета…

— Вы мне не поверите, — медленно проговорила она.

— А вы все равно попробуйте.

— Я сама в это не верю.

Он просто ждал, выжидательно глядя на нее. И тогда ее прорвало, начиная с «приступа» у Генри по дороге из университета. Эпидемия тошноты, от которой пострадали семь или восемь пациентов, не была пищевым отравлением, как заявило местное начальство. Функциональный ЯМР Эвелин Кренчнотед. Ожерелье Анны Черновой — как его представила Эвелин и как, по словам Боба Донована, оно выглядело в действительности. Тайное собрание сегодня утром в квартире Генри. Подслушанные Керри слова Генри — насчет фотонов, и как человек-наблюдатель влияет на траектории элементарных частиц. Лекция Джейка о производной сложности. Появление Генри в кабинете Джейка, и его слова перед тем, как он потерял сознание: «Позвоните в полицию. Мы только что сбили самолет». Массовый коллапс у всех, кто старше восьмидесяти, и ни одного из тех, кто моложе. Сканы мозга, которые сейчас записывает Джейк — несомненно, желая узнать, нормальные ли они или такие же, как были у Эвелин. Чем дольше Керри говорила, тем невероятнее все это звучало.

Когда она смолкла, лицо Джерачи было непроницаемым.

— Это все, — пробормотала она. — Мне надо проверить, как там Генри.

— Спасибо, Керри, — столь же невозмутимо поблагодарил он. — Мне надо отыскать доктора Джемисона.

Он ушел, она осталась. Как-то неожиданно у Керри не нашлось сил уйти. Она уткнулась лицом в ладони. А когда снова выпрямилась, ее взгляд упал на стол Джейка.

Он что-то писал, когда она ворвалась с новостями о собрании в квартире Генри. Писал на бумаге, а не в компьютере — плотной бледно-зеленой бумаге с едва различимыми водяными знаками. Темно-синими чернилами. «Мой дражайший Джеймс, не могу выразить, как сильно я сожалею о том, что сказал тебе вчера вечером по телефону. Но, любимый мой, прошу тебя вспомнить…»

Керри непроизвольно хохотнула. «Мой дражайший Джеймс…» Господи, какой же она была дурой!

Она тряхнула головой, подобно вылезшей из воды собаке, и отправилась искать Генри.

* * *

Сейчас новое существо успокоилось. Самый подходящий момент для попытки установить с ним контакт. Это всегда лучше всего делать с помощью символов его родной культуры. Но у корабля было так мало времени на подготовку… Такое следует делать медленно, за длительное время, постепенно взаимодействуя, пока новое существо направляется, формируется, подготавливается. А корабль все еще был так далеко.

Но он попытался, растянув себя до предела, отыскивая коллективные символы и образы, которые облегчат нормальный переход…

…и содрогнулся от ужаса.

12

Эвелин Кренчнотед лежала на койке, притиснутой к окну столовой. Ей снились сны, и она не замечала ни прохладного воздуха, просачивающегося в окно, ни золотых и оранжевых листьев, падающих в крошечном дворике за ним. Во сне она шагала по тропинке из света. Ее ноги ступали бесшумно. Она шла к свету, и где-то внутри этого света была фигура. Она не могла ее увидеть или услышать, но знала, что она там есть. И знала, кто это.

Тот, кто по-настоящему, искренне и наконец-то выслушает ее.

* * *

Спящий Эл Космано заерзал.

— Он просыпается, — сказала медсестра.

— Нет, — возразил доктор Джемисон, в очередной раз проходя мимо рядов коек, каталок и матрасов на полу. Лицо его осунулось. — Некоторые из них шевелятся уже часами. Как только вернутся машины скорой помощи, отвезите этот ряд в больницу.

— Да, доктор.

Эл и слышал их, и не слышал. Он снова был ребенком, бегущим домой по вечерним улицам. Там его ждет мама. Дом…

* * *

Как ярко на сцене! Наверное, помощник режиссера прибавил света, а потом снова прибавил — вся сцена залита светом. Анна Чернова ничего не могла разглядеть, не могла найти партнера. Ей пришлось остановиться.

Перестать танцевать.

Она стояла, потерявшись на сцене, потерявшись в этом свете. Где-то там, в этой яркости, были и зрители, но она не могла разглядеть ни их, ни Беннета, ни кордебалет. Но зрителей она ощущала. Они там были, такие же яркие, как сцена, и очень старые. Очень, очень старые, как и она. И тоже уже не могли танцевать.

Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

* * *

Эрин Басс видела тропу, и вела она именно туда, куда, как она знала, тропа будет вести: в глубины ее «я». Там находился Будда, он всегда там был, и всегда будет. Она шла по этой световой тропе, которая изгибалась и по спирали уходила в глубины ее сущности, которая была всеми сущностями одновременно. А вокруг она видела радостных других, которые были ей, как и она была ими…

Толчок, и она очнулась в машине скорой помощи. Руки, ноги и грудь охватывают ремни, над ней склоняется молодой мужчина и произносит:

— Мэм?

Тропа исчезла, другие исчезли, вокруг нее снова тяжелый мир майи и мерзкий привкус в пересохшем рту.

* * *

Огни и туннели… где он, черт побери? Может быть, в бункере управления на атомном полигоне, да только бункер никогда так ярко не освещали, и где Теллер, Марк или Оппи? Но нет, Оппи никогда не работал над этим проектом, Генри перепутал, вот и все, он просто сбит с толку…

А потом все резко прояснилось.

Он очнулся сразу, испытав мгновенный переход от сна, который не был настоящим сном, к полному бодрствованию. Более того, все его чувства сверхъестественно обострились. Он ощущал жесткую койку под спиной, струйку слюны на щеке, безжизненность флюоресцентных ламп в столовой. Слышал шорох резиновых колес каталки по ковролину и позвякивание вилок и ложек в посудомойке на кухне. Ощущал запах Керри — шерсть, ваниль и молодая кожа — и мог бы описать каждую связку ее тела. Она сидела на стуле возле его койки в столовой, рядом с ней сидел детектив Джерачи.

— Генри? — прошептала Керри.

— Он приближается, — сказал Генри. — Он уже почти здесь.

* * *

Корабль полностью прервал контакт. Ни с чем подобным он прежде не сталкивался. До-существо не сливалось.

Его компоненты были не одинаковы, а рассеянны среди необученных и отличающихся частиц материи, к тому же поразительно гетерозиготных. В отличие от компонентов всех прочих до-существ, которых корабль обнаружил, направил, сотворил. Все прочие до-корабли существовали на материальной плоскости как единое целое, потому что были одинаковы во всех отношениях. Эти тоже были одинаковыми, состоящими из одинаковых физических частиц и осуществляющими одинаковые физические процессы, но где-то и что-то пошло очень неправильно, и на базе этой единообразной материи они не развили единообразное сознание. В них отсутствовала гармония. Они применяли насилие друг против друга.

И теоретически они могли, если их вобрать в себя, применить насилие против корабля.

И все же корабль не мог улететь и бросить их. Они уже начали изменять пространство-время в своих локальных окрестностях. Когда их слияние продвинется дальше, новое существо может стать опасным и могущественным. На что оно окажется способно?

Корабль размышлял, боялся и испытывал отвращение к тому, что может стать необходимым: уничтожению того, что должно стать неотъемлемой частью его самого.

13

Джейк Дибелла стиснул распечатки с такой силой, что плотная бумага смялась. Лежа на диване, Генри Эрдман нахмурился, увидев такое. Керри придвинула стул ближе, чтобы держать Генри за руку. Детектив Джерачи стоял в ногах дивана. Что тут вообще происходит? Дибелла этого не знал, но был настолько возбужден, что это его озаботило лишь на мимолетную секунду.

— Я и сейчас считаю, что вам надо в больницу! — сказала Керри, обращаясь к Генри.

— Никуда я не поеду, так что забудь об этом. — Старик с трудом сел. Она хотела его остановить, но Джерачи опустил руку ей на плечо и мягко удержал. «Демонстрирует свою власть», — подумал Дибелла.

— Но почему это произошло у нас? — спросил Генри. Тот же вопрос уже задавала Керри.

— У меня есть теория, — ответил Дибелла, и собственный голос прозвучал для него странно. — Она основывается на наблюдении Керри, что никто младше восьмидесяти лет не был этим… затронут. Если это какое-то сверхсознание… которое приближается к Земле… — Он не смог договорить. Все это слишком глупо.

И все это слишком реально.

Генри Эрдман явно не опасался ни глупости, ни реальности — что, похоже, слилось воедино. Он сказал:

— Вы хотите сказать, что оно направляется сюда, потому что «сверхсознание» развивается только среди стариков, а в наше время стариков гораздо больше, чем когда-либо?

— Впервые в истории вы, кому за восемьдесят, превысили один процент популяции. Вас в мире сто сорок миллионов.

— Но это все равно не объясняет, почему здесь. Или почему мы.

— Бога ради, Генри, все должно где-то начаться!

— Все точки разветвления локальные, — заметил Джерачи, удивив Дибеллу. — Одна двоякодышащая рыба стала больше дышать воздухом, чем водой. Один пещерный человек изобрел топор. Всегда есть нексус, ядро. Может быть, таким нексусом являетесь вы, доктор Эрдман.

Керри взглянула на Джерачи, наклонив голову.

— Может, и так, — устало согласился Генри. — Но я не единственный. Я не был главным выключателем той энергии, что погубила самолет. Я был всего лишь одной из параллельно соединенных батарей.

«Эрдмана успокаивают научные аналогии», — подумал Дибелла. Жаль, что нечему успокоить его.

— Я думаю, что Эвелин стала выключателем, открывшим сейф с ожерельем Анны Черновой, — предположила Керри.

Лицо Джерачи напряглось. Но он сказал:

— Все это какая-то бессмыслица. Я не могу зайти настолько далеко.

Запавшие глаза Генри стали жесткими.

— Чтобы попасть в эту точку, молодой человек, вам нет необходимости забираться настолько далеко, насколько пришлось мне. На этот счет можете мне поверить. Но я почувствовал то… сознание. Эта информация кажется смешной, но она реальна. А те сканы мозговой активности, что добывает здесь доктор Дибелла, даже не смешные. Это факты.

Вполне может быть. Сканы мозговой активности, которые Дибелла регистрировал у лежащих без сознания стариков, пока этот взбешенный идиот Джемисон не застукал его и не вышвырнул, оказались более грубой версией скана Эвелин Кренчнотед в ЯМР-томографе. Почти полное отключение таламуса, служащего передаточной станцией для поступающей в мозг сенсорной информации. То же самое в задних теменных долях мозга. Мощная активность в задней части мозга, особенно височно-теменных областях, мозжечковой миндалине и гиппокампе. Картина стремительного перехода в мистическое эпилептическое состояние. И настолько же отличается от обычной картины в коматозном состоянии, как черепаха в роли космического корабля.

Дибелла сильно потер лицо ладонями, словно это могло привести в порядок его мысли. Опустив руки, он сказал:

— Одиночный нейрон не обладает разумом, это даже не очень-то впечатляющая биологическая конструкция. Он всего лишь преобразует один тип электрического или химического сигнала в другой. И все. Но нейроны, объединенные в мозг, могут порождать невероятно сложные состояния. Нужно лишь достаточное количество нейронов, чтобы сознание стало возможным.

— Или достаточное количество стариков для этого «группового сознания»? — спросила Керри. — Но почему только стариков?

— Да откуда мне это знать, черт побери? — буркнул Дибелла. — Может быть, мозгу необходимо накопить достаточно опыта и переживаний, достаточно чистого времени.

— Вы читали Достоевского? — спросил Джерачи.

— Нет. — Джерачи ему не нравился. — А вы?

— Читал. Он писал, что у него были моменты, когда он испытывал «пугающую» ясность и восторг, и что он отдал бы всю жизнь за пять секунд такого состояния, не считая при этом, что цена слишком высока. Достоевский был эпилептиком.

— Да знаю я, что он был эпилептиком! — огрызнулся Дибелла.

— Генри, вы его сейчас чувствуете? — спросила Керри. — То существо, которое приближается?

— Нет. Совершенно ничего. Очевидно, между нами нет квантового сцепления в любом классическом смысле.

— Тогда, может быть, оно улетело?

— Может быть. — Генри попытался ей улыбнуться. — Но вряд ли. Я думаю, что оно летит за нами.

— Что значит «летит за нами»? — скептически осведомился Джерачи. — Это ведь не наемный убийца какой-нибудь.

— Я сам не знаю, что имел виду, — раздраженно ответил Генри. — Но оно здесь будет, и скоро. У него нет времени ждать. Сами посмотрите, что мы натворили… тот самолет…

Керри сжала пальцы Генри:

— И что оно сделает, когда прилетит?

— Не знаю. Откуда мне знать?

— Генри… — начал было Джейк.

— Меня больше волнует, что мы можем сделать до его прибытия.

— Включите CNN, — сказал Джерачи.

— А вам не надо сейчас быть где-нибудь в другом месте, детектив? — с намеком вопросил Дибелла.

— Нет. Если это действительно происходит.

На это ему никто не смог возразить.

* * *

В 21.43 в городе в двухстах милях от них отключилась электросеть.

— Без очевидных причин, — сообщил диктор CNN, — учитывая хорошую погоду и отсутствие любых признаков…

— Генри? — спросила Керри.

— Я… я в порядке. Но я его чувствую.

— Сейчас события происходят все дальше, — заметил Джейк. — То есть если это… если это было…

— Оно, — коротко подтвердил Генри. Лежа на диване, он закрыл глаза. Джерачи смотрел на экран телевизора. Есть никому из них не хотелось.

В 21.51 тело Генри резко дернулось, и он вскрикнул. Керри всхлипнула, но Генри тут же произнес:

— Я… в сознании.

Никто не осмелился прокомментировать его слова. Через семь минут по CNN сообщили экстренную новость: рухнул мост через Гудзон, вместе с шедшим по нему поездом.

За следующие несколько минут на лице Генри отразилась быстро меняющиеся эмоции: страх, восторг, гнев, удивление. Выражения лица были настолько четкими и одновременно настолько искаженными, что иногда Генри Эрдман был совершенно на себя не похож. Джейк напряженно размышлял, надо ли заснять все это на камеру мобильника, но так и не шевельнулся. Керри опустилась на колени возле дивана и обняла старика, как будто хотела его удержать.

— Мы… ничего не можем поделать, — выдавил Генри. — Если кто-то достаточно сильно подумает о… Господи!

Свет и телевизор погасли. Заверещала тревожная сигнализация, за ней сирены. Потом лицо Генри осветил тонкий луч — у Джерачи был при себе фонарик. Все тело Генри конвульсивно содрогнулось, но он открыл глаза. Дибелла едва расслышал его шепот:

— Это выбор.

* * *

Осталось только предложить выбор. Корабль не понимал этой необходимости — как может любая одиночная частица сделать иной выбор, кроме как стать частью единого себя? Прежде такого не случалось никогда. Рождающиеся сущности радостно объединялись. Ход эволюции всегда шел в направлении большей сложности. Но здесь выбор должен стать последним возможным действием — для этого незаконнорожденного и неуправляемого существа. Если оно не выберет слияние…

Тогда уничтожение. Ради сохранения самой сущности сознания, которая есть сущность всего.

14

Эвелин, всегда побаивавшаяся больниц, отказалась поехать туда на «проверку» после того, как все попадали в обморок. Да, это был всего лишь обморок, и не стоит из-за такого лишний раз волноваться, это лишь…

Она замерла на полпути между кухонным столом и микроволновкой. Сотейник выпал из рук и разбился.

Свет вернулся, тот самый свет, что привиделся ей, когда она была в обмороке. Но только это был не свет, и не сон. Это было в ее сознании, и это было ее сознанием, и она была им… всегда была им. Как такое может быть? Но это наполняло ее, и Эвелин совершенно точно знала, что если она присоединится к нему, то уже никогда не будет одинока. Ей не требовались слова, они никогда ей не требовались, ей нужно лишь сделать выбор и отправиться туда, где ее истинное место…

Кто же знал?

И бывшая Эвелин Кренчнотед радостно стала частью тех, кто ее ждал. Ее тело рухнуло на усеянный лапшой пол.

* * *

В трущобах Карачи на куче чистых тряпок в хижине лежал старик. Его беззубые десны шевелились, но лежал он молча. Всю ночь он ждал одиночества, чтобы умереть, но теперь, получается, на самом деле он ждал чего-то иного — чего-то большего, чем даже смерть, и очень старого.

Старого. Оно искало старых, и только старых, и беззубый старик знал почему. Только старые заслужили такое, заплатили за это единственной стоящей монетой: накопив достаточно горя и печали.

И он с облегчением выскользнул из своего разрушенного болью тела в эту древнюю открытость.

***

«Нет. Не дождетесь», — подумал Боб. Нечто, вторгшееся в его разум, ужасало его, а ужас пробудил в нем ярость. И пусть они — кто бы они ни были — испытывают на нем все свои дешевые трюки, они ничуть не лучше профсоюзных переговорщиков. Предлагают соглашения, которые никогда не будут выполнены. Пытаются его одурачить. И никуда он не отправится, никем не станет, пока не будет знать точно, в чем суть сделки, чего эти ублюдки хотят.

Они его не получат.

Но тут он ощутил, что произошло нечто еще. И понял, что это было. Сидя в больничной палате, Боб Донован закричал:

— Нет! Анна… не надо!

Его разум напрягался и сопротивлялся, пока чужое нечто не покинуло его. Он остался один.

* * *

В роскошном особняке в Сан-Хосе мужчина резко сел на кровати. Несколько секунд он просидел в темноте совершенно неподвижно, даже не замечая, что цифры на часах и индикаторы на декодере цифрового кабельного телевидения не светятся. Его переполняли изумление и восторг.

Ну конечно — и как только он не понял этого раньше? Он, который долгими ночами с азартом отлаживал компьютеры еще в те времена, когда в них использовались электронные лампы — как он мог такое упустить? Он не вся программа, а лишь одна строчка в ней! И программа может работать, лишь когда содержит все строки, никак не раньше. Он всегда был лишь фрагментом, а теперь здесь появилось целое…

И он присоединился к нему.

* * *

Эрин Басс вошла в состояние сатори.

Она прослезилась. Всю свою взрослую жизнь она хотела этого, страстно этого желала, ежедневно часами медитировала, но так даже и не приблизилась к тому мистическому опьянению, которое сейчас ощущала. Она не знала, даже не мечтала, что оно окажется таким единством со всей реальностью. Все ее прежние поиски были неправильными. Нет ни поисков, ни Эрин. Она никогда не была создана. Она была созиданием и космосом. Индивидуальностей не существует. Ее существование ей не принадлежало, и когда эта последняя иллюзия исчезла, то исчезла и она — растворившись во всем.

* * *

Джина Мартинелли ощутила благодать, которая была сиянием Божьим. Только… где же Иисус, спаситель и Господь наш? Она не ощущала его, не могла отыскать его в этом единении…

Но если Господа здесь нет, то это не рай небесный. Это уловка лукавого, Сатаны, который принимает миллион личин и посылает демонов своих, дабы сбить с пути верующих в Него. Но она не даст себя обмануть!

Она сложила руки и начала молиться вслух. Джина Мартинелли была верующей христианкой. Она никуда не уйдет, она станется здесь, дожидаясь единственного истинного Господа.

***

Маленькая старушка сидела у окна в Шанхае, глядя, как ее праправнуки играют во дворе. Какие они проворные. Ах, когда-то и она была такой.

Она ощутила, как это охватило ее сразу и целиком, как боги вошли в ее душу. Значит, ее время пришло! Она почти ощутила себя снова молодой, сильной… и это было хорошо. Но даже если бы это не было хорошо, когда боги приходят за тобой, ты уходишь с ними.

Последний взгляд на детей, и она отправилась к богам.

* * *

Анна Чернова, лежа без сна в лазарете, ставшем ее тюрьмой, слегка ахнула. Она ощутила, как энергия течет сквозь нее, и на какое-то безумное мгновение она понадеялась, что это та же энергия, которая давала ей силы всю жизнь, наполненную арабесками и балетными па.

Но это было не так.

Это было нечто вне ее тела, отдаленное… но у нее имелся выбор. Она могла принять это в себя, стать этим, равно как и это станет ей. Но она сдержалась.

«Будут ли там танцы?»

Нет. Не в том виде, какими она их знала — великолепное напряжение мышц, взмах рукой, изгиб спины. Не творение красоты с помощью физического тела. Нет. Танцев не будет.

Но здесь была энергия, и она могла воспользоваться ей для иного ухода из реальности — избавиться от ее бесполезного тела, этого лазарета и жизни без танцев. Она услышала, как откуда-то издалека донесся крик: «Анна… не надо!» Нет, надо. Анна ухватилась за эту энергию, отказываясь и слиться с ней, и отпустить ее, и притянула к себе. Она умерла, не успев сделать следующий вздох.

* * *

Тело Генри содрогнулось. Это было здесь. Это было им. Или не было.

— Это выбор, — прошептал он.

С одной стороны — всё. Все разумы, вплетенные в саму ткань пространства-времени, в точности как догадались Уиллер и другие почти столетие назад. Разумы на квантовом уровне, уровне вероятностных волн, совместно эволюционирующие с самой вселенной.

С другой стороны — личность Генри Мартина Эрдмана. Если он сольется с этим сверхсознанием, то перестанет существовать на уровне себя, его отдельного разума. А собственный разум значил для Генри все.

Он застыл, решая эту проблему, на наносекунды, годы, эпохи. Само время вдруг стало иным. Наполовину здесь, наполовину там, Генри понял эту силу, и чем она была, и чем еще не было человечество. Он увидел финал. Он получил ответ.

— Нет, — произнес он.

Потом он снова лежал на диване, его обнимала Керри, тонкий желтый луч тускло освещал двух других мужчин, а он опять стал смертным и одиноким.

Но остался самим собой.

* * *

Достаточное количество разумов слилось. Опасность миновала. Существо родилось, и корабль родился, и этого достаточно.

15

Месяцы ушли на опознание всех погибших. Годы на полное устранение ущерба мировой инфраструктуре: мосты, здания, информационные системы. Дибелла знал, что еще десятилетия уйдут на предположения и догадки о том, что же реально произошло. Теорий более чем хватало. Мощный электромагнитный импульс, солнечная радиация, космическое излучение, атака инопланетян, глобальный терроризм, Армагеддон, тектоническая активность, генетически модифицированные вирусы. Дурацкие идеи и легко опровергаемые, но это, разумеется, никому не помешало в них верить. Немногие оставшиеся в живых старики почти ничего не рассказали. А тем, кто рассказал, вряд ли поверили.

Джейк сам в это почти не верил.

Он не стал ничего делать с записями мозговой активности Эвелин Кренчнотед и трех других стариков, потому что ничего убедительного он с этими данными сделать не мог. Они все равно уже мертвы. «Только их тела», — всегда добавляла Керри. Она поверила всему, что ей рассказал Генри Эрдман.

Поверил ли Дибелла в идеи Генри? Во вторник он верил, в среду не верил, в четверг снова верил. Воспроизводимых фактов не было. А это не наука. Это… нечто иное.

Дибелла жил своей жизнью. Он порвал с Джеймсом. Навещал Генри и тогда, когда его исследование уже давно завершилось. Обедал с Керри и Винсом Джерачи. Был шафером на их свадьбе.

Побывал на дне рождения матери, когда ей исполнилось шестьдесят пять лет, и его сестра организовала расточительное торжество в бальном зале шикарного отеля в центре города. Именинница смеялась, целовалась с прилетевшими из Чикаго родственниками, открывала подарки. Когда она кружила в танце с его дядей Сэмом, Дибелла задумался, доживет ли она до восьмидесяти.

И много ли еще людей в мире доживет до этого возраста.

— Остальные из нас утратили эту нарастающую силу только потому, что достаточно много из них решили уйти, — сказал Генри, и Дибелла отметил это «них» вместо «нас». — Если осталось лишь несколько атомов урана, они уже не достигнут критической массы.

Дибелла выразился бы иначе: если имеется лишь несколько нейронов, из них не получится мозг разумного существа. Но в конечном итоге смысл тот же.

— Если бы настолько много личностей не слилось, то этому сверхсознанию пришлось бы… — Генри не договорил, ни в тот раз, ни потом. Но Дибелла смог догадаться.

— Давай, парень, — окликнул его дядя Сэм, — найди себе кого-нибудь и потанцуй!

Дибелла покачал головой и улыбнулся. У него не было партнерши, и он не хотел танцевать. И все же старина Сэм был прав. У танцев ограниченный срок хранения. И на большинстве видов человеческой деятельности уже проштампован крайний срок продажи. Когда-нибудь поколению его матери, детям самого большого демографического взрыва в истории, исполнится восемьдесят лет. И выбор, который встал перед Генри, придется делать снова.

И чем это кончится в следующий раз?

Гарт Никс {26}

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

(Пер. Ольги Ратниковой)

Я уже довольно давно жил в этом городе; я залег на дно, оправляясь после неудачной поездки, которая оказалась, если воспользоваться метким выражением моего бывшего товарища Храсвелга, «безнадежным дерьмом».

Несмотря на то что зрение мое почти полностью восстановилось, я еще носил повязку на глазах. Она была сделана из редкого материала, сквозь который я мог видеть, но выглядевшего как кусок плотного черного льна. Точно так же я продолжал хромать, хотя «отрастил» себе новую левую ступню. Это давало мне повод пользоваться тростью, которая, разумеется, была не просто палкой из мореного дуба, покрытой резьбой с изображениями плутовских сцен и странствий торговца.

Я ненадолго снял квартиру поблизости от пляжа — жилье было дорогое, но без него я не мог обойтись; я нуждался в солнечном свете, который заливал маленькую гостиную, и в прохладном, влажном ветре с моря, врывавшемся в открытые окна.

К несчастью, через месяц ветер начал приносить с собой запах гниющих водорослей. С каждой неделей запах становился все сильнее, и массы водорослей, собиравшихся за линией бурунов, начали сбиваться в кучи и переплетаться друг с другом, несмотря на старания спасателей уничтожить эти уродливые, вонючие зеленые «плоты».

Я, разумеется, знал, что происходит. Водоросли представляли собой внешнее проявление моего старого противника, неторопливого, хладнокровного врага, который, в конце концов, догнал меня. «Догнал» — оперативное выражение, точно так же, как водоросли были лишь видимой частью деятельности моего врага. Быстрая проверка с помощью альманаха и магнита показала, что все известные пути из этого мира были для меня закрыты, запечатаны прочными печатями, с которыми я не мог быстро справиться.

Обычно я каждое утро я наблюдал за продвижением водорослей, выпивая первую чашку кофе, откинувшись на спинку белого пластикового стула и закинув якобы больную ногу на другой стул. Два стула были единственными предметами мебели в квартире. Я спал в гамаке, который соорудил в ванной.

Когда я решил, что на следующий день водоросли достигнут нужной стадии зрелости и породят слуг, я купил в кафе на первом этаже, кроме своего обычного черного кофе, тройной эспрессо-макиато в тяжелом бокале из жаропрочного стекла. Поскольку я жил над кафе, мне всегда подавали напитки в соответствующей посуде. Бариста, обслуживавший меня, был японцем; по утрам он работал с кофе-машиной, а остальную часть дня занимался серфингом. Он поставил чашки в картонный футляр для еды «на вынос» и спросил:

— У вас сегодня гости?

— Пока нет, — сказал я. — Но скоро ко мне придут. Кстати, сегодня я бы не стал выходить в море… и завтра тоже.

— А почему?

— Из-за водорослей, — объяснил я. — Они ядовиты. Идите на другой пляж.

— А вы откуда знаете? — удивился он, подавая мне поднос. — То есть я хотел сказать, вы же не…

— Я не вижу их, — подтвердил я, отошел от прилавка, развернулся и медленно направился в сторону двери. — Но я чувствую их запах. Они ядовиты, это точно. Не ходите туда.

— Хорошо, спасибо. И кстати, приятного аппетита.

Я медленно поднялся к себе, поставил кофе на пол. Свою чашку перед одним белым стулом, макиато — перед другим. Сегодня мне не придется закидывать на него ногу.

Мне пришлось некоторое время подождать, пока не подует бриз, но когда он ворвался в комнату и пошевелил мои волосы, которые нужно было подстричь несколько недель назад, я заговорил.

— Привет, Анакс. Я купил тебе кофе.

Ветер закружился вокруг моей головы, изменил направление на двести семьдесят градусов, вылетел в окно, через которое проник, и снова ворвался в то же окно. Я почувствовал, как пол дрожит у меня под ногами, и на мгновение ощутил головокружение.

Анакс, полностью Анаксарте, был одним из моих старых друзей. Мы выросли вместе и вместе сражались в двух масштабных затяжных войнах, одна из которых еще медленно угасала, время от времени оживляясь несколькими сражениями, хотя начавшие ее стороны уже давно заключили перемирие.

Я не видел Анакса больше тридцати лет, но мы время от времени переписывались и дважды за все эти годы разговаривали. Мы много говорили о встрече, о рыбалке со старыми приятелями, но так и не увиделись.

Я знаю, что раньше он, когда мог, обязательно отвечал на мой зов. И поэтому, пока кофе остывал у пустого белого стула, сердце мое сжалось, и я погрузился в печальные мысли. Не потому, что потерял союзника в борьбе с врагом, а потому, что лишился еще одного друга.

Я сидел на солнце час, и тепло ненадолго отогнало мою меланхолию. К концу этого часа ветер снова изменился, он дул вокруг меня против часовой стрелки. Наконец, он стих и воздух стал неподвижным.

Несмотря на отсутствие ветра, я чувствовал вонь водорослей. Они испускали отвратительный, навязчивый запах, из тех, что проникает сквозь запечатанные пластиковые мешки и герметичные крышки, запах разложения и распада.

С каждой минутой положение мое ухудшалось. Я взял трость и снова спустился в кафе. Бариста, работавшая днем, не знала меня, хотя я довольно часто видел ее в окно. Она ничего не сказала по поводу моего заказа, хотя я сомневаюсь, что у нее часто спрашивали латте с соевым молоком, из которого после приготовления следовало вылить половину и добавить обычного молока.

У себя в квартире я повторил зов; на этот раз в груди присутствовал холодок — неприятный ледяной комок где-то между сердцем и ребрами.

— Балан, — негромко произнес я. — Балан, твое молочное пойло готово.

Ветер проник в квартиру и унес мои слова, но, как и в первый раз, ответа не последовало, никто не появился в пустом стуле. Я ждал целый час, чтобы убедиться в том, что друг не придет, затем вылил свернувшееся соевое питье в раковину.

Сейчас я уже четко видел водоросли у рифов. Это был огромный длинный цельный кусок, протянувшийся вдоль всего пляжа. Спасатели оставили попытки разрезать его с помощью своих надувных лодок, и в песок, на расстоянии двадцати метров друг от друга, были воткнуты две таблички с надписями «Купание запрещено». Не то чтобы там было много желающих искупаться — пляж был почти пуст. Зловоние отпугивало всех, кроме одинокой дежурной спасательницы и рыбака, который уныло бродил вдоль берега в поисках участка, свободного от водорослей.

— Два старых друга покинули меня, — прошептал я, обращаясь к солнцу; губы мои были сухи, и слова с усилием срывались с языка. Мы никогда не задумывались серьезно о своем будущем, особенно когда были в космосе, среди планет, когда были свободны. Настоящее было для нас всем, у нас не было прошлого, не было будущего. Никто из нас не знал, что ждет нас впереди.

В третий раз я осторожно спустился вниз. Перед кафе собралась дюжина человек, небольшая толпа, которая расступилась, давая мне пройти; я услышал приглушенные слова насчет слепоты и того, что следует пропустить незрячего человека.

Люди наблюдали за водорослями, стараясь не дышать.

— Вон, смотрите, этот кусок всплыл прямо из воды!

— Он как живой!

— Может, там внутри газы, все-таки они разлагаются…

— …посмотрите только на эти комки, которые поднимаются на поверхность…

— …это газ, может, метан. Или сероводород… нет… я просто предполагаю. Кто-то должен это знать…

Слушая возбужденные возгласы, я понял, что позвал на помощь слишком поздно. Водоросли почти достигли стадии катализа и очень скоро должны были выпустить слуг, которые отправятся на берег искать свою жертву.

Я хотел попросить хозяина кафе, невысокого, бородатого человека, которого служащие всегда называли «мистер Джефф», налить мне бокал бренди или, на худой конец, виски. Лучше всего мне подошел бы хороший арманьяк, но я сомневался, что он у них есть. Кафе не имело права продавать спиртные напитки, но я знал, что где-то у них припрятан алкоголь для личного пользования Джеффа. От него часто пахло спиртным.

Но, как я уже сказал, было слишком поздно. Обычно Паламед откликался на приглашение выпить двойной бренди, но в глубине души я знал, что он тоже отступился от меня. Я очень давно не получал от него писем и теперь понял, что с моей стороны ошибкой было не узнать, как у него дела.

— Кто-то должен сделать что-то с этими водорослями, — пожаловался коренастый молодой человек, который обычно парковал свою спортивную машину у входа в кафе. — Воняет ужасно.

— К утру их не будет, — произнес я. Я не хотел говорить голосом пророка, но слова мои прозвучали громко и грубо, словно удар бронзового колокола, и все разговоры прекратились.

Люди посмотрели на меня — и те, кто стоял снаружи, и те, кто находился в кафе. Даже собака, дремавшая у столика на улице, вытянула шею и искоса взглянула в мою сторону. Собравшиеся замолчали — так молчат смущенные люди, которые, сами не зная почему, желают оказаться в другом месте и боятся того, что должно произойти в следующий момент.

— Я… биолог, — продолжал я обычным голосом. — Такие водоросли — известное явление. За ночь они рассеются.

Тишина продолжалась еще несколько секунд, затем разговоры возобновились, но уже тише. Даже парень со спортивной машиной стал вести себя скромнее.

Я сказал правду. Так или иначе, но водоросли должны были скоро исчезнуть, и весьма вероятно, я исчезну вместе с ними, думал я.

Время шло, и зловоние становилось все сильнее. Кафе закрылось, персонал и клиенты спаслись бегством в места, где можно было дышать. Около пяти мои соседи тоже начали покидать свои жилища, и в это время прибыла пожарная бригада, люди из водоохранного отдела, полиция и несколько бригад телевизионщиков.

Через час на берегу остались только пожарники в респираторах; они переходили от дома к дому, проверяя, все ли покинули помещения. На северном краю пляжа журналисты брали интервью у какого-то человека — без сомнения, это был эксперт, пытавшийся объяснить, почему ядовитые миазмы сосредоточились именно в этом месте и рассеивались на расстоянии трехсот метров от центра пляжа.

Перед наступлением темноты поперек улицы примерно в восьмидесяти метрах от моей квартиры натянули ленту с надписью «проход запрещен» и трилистниками, знаками биологической опасности. Пожарники постучали ко мне в дверь и окликнули меня хриплыми голосами, приглушенными масками, но я не отозвался, и они ушли. Возможно, они видели меня с пляжа, но, несмотря на респираторы, решили не задерживаться в отравленной атмосфере. Море булькало и кипело от ядовитых паров, и на волнах покачивались комки водорослей размером с ресторанный холодильник. Через некоторое время комки начали отделяться от основной массы водорослей, и волны понесли их к берегу, словно брошенные лодки; за ними тянулись щупальца водорослей, напоминавшие лассо с липучками.

Солнце садилось за город, а я наблюдал за водорослями, мысленно прикидывая, где именно они высадятся на берег. Когда солнце село, уличные фонари и прожектора, обычно освещавшие пляж, не зажглись, но это меня не волновало. Темнота была мне не просто другом, а близкой родственницей. Однако отсутствие искусственного освещения вызвало беспокойство у бригад по работе с опасными веществами, особенно после того, как они не смогли включить свои портативные генераторы и прожекторы, а грузовик, который они хотели отправить по улице, заглох и остановился, едва успев отъехать от обочины.

Я насчитал тринадцать комков, но в море их наверняка было еще больше, или остальные так низко сидели в воде, что я не заметил их. Мой враг был умен, он никогда не недооценивал меня, а может быть, решил, что я смогу позвать на помощь.

Я тоже думал, что смогу позвать на помощь, это была глупость, ошибка, порожденная старой дружбой, опасностями, давным-давно встреченными вместе, перепиской с друзьями. Я никак не думал, что мои товарищи, пережив две войны, могут погибнуть в мирной обстановке. Я был убежден, что они пали жертвами некоего врага, поскольку трансформации, которым мы подверглись во время обучения, почти исключали смерть от болезни или несчастного случая.

— Анакс, Балан, Паламед, — прошептал я. Наверное, на древесном некрополе появился аккуратный ряд из трех новых деревьев смерти, с табличками у подножия, на которых написаны их имена. Возможно, какой-нибудь нефиней[93] прямо сейчас вырезает на табличке мое имя и готовит саженец. Они всегда знают обо всем заранее, эти водоносы и дровосеки.

Я отогнал эти мрачные мысли. Если мое время пришло, подумал я, значит, такова судьба, но я не стану ждать в темной квартире, сдавшись на милость победителя, подобно дряхлому королю, который слишком устал и ослабел, чтобы сопротивляться убийцам.

Я снял с глаз тряпку и повязал ее вокруг шеи — вообще-то это и был шарф. Из одежды я оставил только его, сбросил белые хлопчатобумажные брюки, белую футболку и белье.

Палку я осторожно сломал о колено и снял две деревянные трубки со спрятанной внутри шпаги. Я взял оружие и по традиции отсалютовал своим врагам на пляже.

Покончив с церемониями, я придал своей коже, волосам и глазам темно-зеленый цвет, почти черный, как ночь, и, на мгновение сосредоточившись, нарастил вокруг защитный слой молодой коры, стараясь не сделать ее слишком твердой и накладывая слои таким образом, чтобы она не мешала движениям. Новички часто совершали ошибку, наращивая слишком толстую броню, и в результате оказывались хорошо защищенными, но совершенно неповоротливыми. Со мной такое произошло в далекой юности, и с тех пор я был осторожен.

Поднялся слабый ветерок, и мерзкий запах водорослей изменился, стал даже приятным. Я насчитал тринадцать мягких шлепков, исходивших со стороны пляжа, и понял, что комки-узлы открылись.

Не было смысла привлекать тварей в город, и я просто отправился по улице в сторону пляжа; по пути я остановился, чтобы молча попрощаться с кафе. Кофе у них был неплохой.

Я дошел до перил, окружавших место для прогулок, замер около большого камня, на котором восседала бронзовая русалочка, и оглядел пляж. На небе светили звезды, но луны не было, и я подумал, что море и песок необыкновенно прекрасны. Людям следует чаще выключать фонари, хотя даже тогда они не будут видеть того, что вижу я.

Тринадцать возникли из своих комков — хотя мне скорее следует называть их стручками. Теперь, как следует разглядев их, я понял, что шансов выжить у меня еще меньше, чем я предполагал. Я ожидал встретить громоздкие, грубые имитации женщин, похожие на болгарских штангистов, вооруженные тяжелыми двуручными топорами. Эти топоры могли наносить сокрушительные удары, но я надеялся, приложив некоторые усилия, избежать их.

Однако мой враг послал гораздо более совершенных солдат — думаю, он помнил о том, что я много раз пресекал его попытки прекратить мою деятельность. На этот раз передо мной были те, кого давно исчезнувшие обитатели этого мира называли валькириями, женщины по внешнему виду высокие, стремительные, с длинными руками и ногами. Выросты-сенсоры, видневшиеся у них над головой, можно было принять за крылатые шлемы, а экзоскелеты, окрашенные в ржавый цвет, — за доспехи.

Они подняли свои топоры — двадцать шесть топоров, потому что у них было по одному в каждой руке — и отсалютовали мне. Я ответил на приветствие и стал ждать, пока та валькирия, что была на несколько секунд старше остальных, произнесет обязательную фразу. В ней вину за столкновение возлагали на противника, предлагали ему взять на себя ответственность за побочный ущерб и обычно приказывали сдаться.

— Скримир, отступник, клятвопреступник и изгой!

Я наклонил голову.

— Тебе приказывали вернуться восемь раз; за тобой посылали шесть раз.

Неужели так много? Я потерял счет. Прошло слишком много лет, за это время я успел посетить тысячи миров.

— Отдай свой меч!

Я покачал головой, и, прежде чем я выпрямил шею, валькирии атаковали, устремились на полной скорости к молу, наверху которого я стоял. Шестеро из них резко остановились у самой стены, еще шесть вскочили им на спины, чтобы перепрыгнуть через перила. Последняя, старшая, осталась позади в позе командира.

Отступая, я снес двум головы, и обезглавленные валькирии растерялись на мгновение — их основные сенсорные аппараты покатились на песок. Повинуясь своим инстинктам, они застыли на месте, и если бы не остальные, я бы сразил их в эту минуту. Но остальные уже были наверху, они атаковали меня со всех сторон, пока я прыгал и вертелся, отступая к дороге, разрубая рукояти их топоров, тыча в их волокнистую плоть, но их оружие, в свою очередь, откалывало длинные щепки от моего тела.

Если они смогут окружить меня, подумал я, мне конец, и я сражался так, как не сражался со времен войны. Я вертелся, прыгал, скользил под припаркованными машинами и над ними, вокруг урн для мусора и шестов с флагами, меняя руку, пинаясь, делая выпады, используя все трюки и секреты, известные мне.

Этого оказалось недостаточно. Умело нанесенный мощный удар угодил мне в колено, когда я срубал очередную голову, и мгновение спустя я лежал на земле, и на ноги мои обрушилась еще дюжина ударов. Я перекатился и, извиваясь, попытался отползти в сторону, но это было бесполезно. Валькирии пригвоздили меня к земле и начали обстругивать мое тело.

Последнее мое личное воспоминание — это зрелище звездного неба, шелест волн, слышный сквозь удары топоров, и чарующий запах моря; вонь гнилых водорослей исчезла навсегда.

Там, где я сейчас нахожусь, я не чувствую запахов и ничего не вижу. Я могу различать свет и тень, чувствую движение воздуха, улавливаю приятное ощущение влаги на моих конечностях — на земле и под землей.

Я не могу говорить, то есть могу, но весьма примитивно; я в состоянии лишь передавать какие-то сигналы без слов.

Но я не одинок. Паламед тоже здесь, и Балан, и Анакс. Они выросли высокими, они затеняют меня, но это ненадолго. Я снова стану могучим, и однажды мы снова понадобимся Им… и тогда, перешептываемся мы, прикасаясь к корням друг друга и шелестя листьями, тогда из наших сердец родятся новые путники, и мы отправимся вперед, выполнять приказы наших хозяев, и, возможно, когда-нибудь мы, четверо друзей, снова станем свободными.

Джеймс Алан Гарднер {27}

ЛУЧЕМЕТ: ИСТОРИЯ ЛЮБВИ

(Пер. Андрея Новикова)

Это рассказ о лучемете. Что это такое, мы объяснять не будем, скажем только: он испускает лучи.

Это опасные лучи. Если они попадут вам на руку, рука засохнет. Если они попадут вам в лицо, вы ослепнете. Если они попадут вам в сердце, вы умрете. Все должно быть именно так, иначе это будет уже не лучемет. Но это лучемет.

Лучеметы попадают к нам из космоса. Этот принадлежал капитану инопланетного звездолета, пролетавшего через нашу солнечную систему. Корабль остановился, чтобы набрать водорода в атмосфере Юпитера. Во время дозаправки экипаж взбунтовался по причинам, которые мы понять не сможем. Мы никогда не сможем понять инопланетян. Если кто-нибудь потратит целый месяц, объясняя нам мысли инопланетян, мы решим, что поняли, но это будет не так. Наши мозги знают только, как быть человеком.

Хотя мысли инопланетян для нас непостижимы, смысл их поступков может быть легко уловлен. Мы способны понять «что», хотя и не «почему». Если бы мы увидели, что происходит на корабле инопланетян, то поняли бы, что экипаж пытается завладеть лучеметом капитана и убить его.

Была борьба. Лучемет много раз стрелял. Корабль взорвался.

Все это произошло много веков назад, еще до телескопов. Люди на Земле еще ходили в шкурах. Юпитер они знали только как точку в небе. Когда звездолет взорвался, точка стала чуть ярче, затем такой же, как прежде. Никто на Земле этого не заметил, даже шаманы, которые считали, что точки на небе важны.

Лучемет во время взрыва уцелел. Лучемет должен быть прочным, иначе это не лучемет. Взрыв швырнул лучемет от Юпитера, в открытый космос.

Через тысячи лет лучемет долетел до Земли. Он упал с неба как метеор, раскалился при падении добела, но не сгорел.

Лучемет упал ночью, во время метели. Летя со скоростью тысяч миль в час, лучемет упал в заваленный снегом лес. Снег растаял так быстро, что превратился в облачко пара.

Метель продолжалась. Кое-чему ничто не может навредить, даже лучеметы.

Лишенные разума снежинки сыпались на землю. Если они касались лучемета, то испарялись, отнимая у него тепло. Оружие также излучало тепло, плавя вокруг себя снег. Талая вода стекала в мелкий кратер, возникший после падения лучемета. Вода и снег охлаждали оружие, пока его избыточная температура не снизилась. Миллионы новых снежинок засыпали кратер, спрятав лучемет до весны.

* * *

В марте оружие нашел мальчик по имени Джек. Ему было четырнадцать лет, и он шел через лес из школы. Шел он медленно, размышляя о своей непопулярности. Джек презирал популярных учеников, и все, что они делали, его не интересовало. Тем не менее он им завидовал. Потому что их не мучило одиночество.

Джек хотел, чтобы у него была подружка. Чтобы он стал более важным. Он хотел бы знать, что делать со своей жизнью. Вместо этого он в одиночестве брел через лес на окраине города.

Лес этот не был диким или огороженным. Его пересекали тропки, которые протоптали дети, игравшие в прятки. Но весной эти тропки были раскисшими, и люди предпочитали в лес не ходить. Вскоре Джек стал больше тревожиться не о несправедливости мира, а как бы не угодить в липкую грязь. И широко обходить раскисшие участки, продираясь сквозь еще хрупкие после зимы кусты.

Ломались веточки. Щепки прилипали к куртке. Он все дальше отклонялся от привычных троп, надеясь, что отыщет дорогу из леса, ломясь напрямик, а не проглотив гордость и вернувшись.

Тут Джек и наткнулся на место, где упал лучемет. Увидел кратер. И нашел сам лучемет.

Он привлек внимание Джека, но тот не понял, что это такое. Конструкция была слишком чужой, чтобы распознать в нем оружие. Металл почернел, он не был черным — создавалось впечатление, что некогда он был другого цвета, но завершил эту фазу своего существования. Пистолетная рукоятка грушеобразная, размером с теннисный мяч. Ствол, длиной с руку Джека, был прямым, но усеян снаружи десятками шишечек и утолщений, как вересковая трость. Спусковой кнопкой служил выступающий пузырь, на который следовало нажать. Пузырь можно было закрыть прочным металлическим колпачком для предотвращения случайного выстрела, но этот предохранитель был снят — вот уже много веков, со времен той схватки на корабле.

Капитан-инопланетянин, некогда владевший этим оружием, мог считать его красивым, но для человеческих глаз лучемет напоминал грязную мокрую палку с шишкой на конце. Джек мог пройти мимо, не бросив на него повторного взгляда, если бы тот не лежал в опаленном кратере. После падения лучемета растительность в кратере выгорела. Скоро в нем вырастет новая весенняя поросль, сделав кратер менее заметным. Но сейчас лучемет выделялся на фоне обугленной земли, как змея в дорожной выбоине.

Джек поднял лучемет. Хотя тот и выглядел как дерево, он был холодный, как металл. На ощупь он был твердым: не тяжелым, но солидным. Он создавал впечатление хорошо изготовленного предмета. Джек повертел его в руках, разглядывая со всех сторон. Когда он посмотрел вдоль ствола, то увидел хрустальные линзы с сотнями мелких граней. Джек потыкал в них мизинцем, подумав, что линзы — кусок стекла, который кто-то затолкал внутрь. Ему пришло в голову, что это, возможно, игрушка — водяной пистолет, потерянный беззаботным ребенком. Если это так, то более дорогой игрушки Джеку видеть еще не доводилось.

Ствол и линзы были изготовлены настолько тщательно, что тонкая и искусная работа становилась очевидной.

Джек вертел оружие, пока не произошло неизбежное — он нажал на спуск. Лучемет выстрелил.

Он мог погибнуть, но в тот момент Джек случайно направил ствол от себя. Из оружия вырвался луч и пробил ствол клена в десяти шагах от него. Выстрел оказался беззвучным, и хотя Джек ясно увидел луч, он не смог бы сказать, какого тот цвета. У него не было цвета, луч просто был, как холод ветра или сила тяжести. И все же Джек не сомневался, что увидел нечто, вылетевшее из ствола и ударившее в дерево.

Хотя сам луч не поддавался описанию, его эффект был очевиден. В стволе клена возникла круглая дыра в том месте, где кора и древесина превратились в шипящую плазму. Плазма расширилась с высокой скоростью и под высоким давлением, взорвав остатки окружающего ствола. Луч был бесшумным, но не взрыв. Щепки и кипящий кленовый сок брызнули в стороны, а ствол оказался перерублен. Нижняя часть ствола и корни остались на месте, равно как и верхняя часть ствола с ветками. Между ними возник просвет, наполненный горячими расширяющимися газами.

Лишившись опоры, верхняя часть клена упала, тяжело рухнув назад. Клен с треском врезался в деревья позади, ломая их ветки своими голыми после зимы ветвями. Джеку показалось, что лес остановил падение клена, подобно тому, как солдаты подхватывают раненого товарища, не дав ему упасть.

Джек все еще держал лучемет. Он посмотрел на него с изумлением. Его разум не мог осознать произошедшее.

Он не бросил оружие, испугавшись. Не попробовал выстрелить снова. Он просто смотрел.

Это был лучемет. Ничем другим он быть не мог.

* * *

Джек стал гадать, откуда могло взяться это оружие. В этих лесах побывали инопланетяне? Или это оружие, созданное по секретному правительственному проекту? Не захочет ли владелец его вернуть? Не обыскивает ли он, она или оно эти леса прямо сейчас?

У Джека возникло искушение бросить лучемет обратно в кратер и убежать, пока не явился владелец. Но есть ли поблизости этот владелец? Кратер указывал на то, что оружие упало из космоса. Джек видел фотографии метеоритных кратеров — этот не выглядел точно таким же, но все же очень похоже.

Джек посмотрел вверх. Он увидел обычное послешкольное небо. Никакого НЛО там не было. Джек смутился — зачем он вообще туда смотрел?

Он снова осмотрел кратер. Если он оставит оружие там, а владелец его не заберет, то рано или поздно его найдет кто-то другой — вероятно, дети, часто играющие в лесу. А они могут случайно выстрелить друг в друга. Будь это обычный пистолет, Джек никогда не оставил бы его лежать в подобном месте. Он принес бы пистолет домой, рассказал про него родителям, и они сдали бы пистолет в полицию.

Следует ли ему поступить так же с лучеметом? Нет. Этого ему делать не хотелось.

Но не знал он и того, чего ему хотелось. В голове у него вертелись вопросы, начиная с «Как мне следует поступить?», сменяясь на «В опасности ли я?», и «Существуют ли реально инопланетяне?».

А через некоторое время он поймал себя на другой мысли: «Насколько мощное это оружие?» Этот вопрос заставил его улыбнуться.

Джек решил, что никому не расскажет о лучемете — не сейчас, а может быть, и никогда. Он принесет его домой и спрячет там, где его не смогут найти, но где он будет под рукой, если возникнут проблемы. А какие проблемы? Инопланетяне… шпионы… суперзлодеи… кто знает? Если лучеметы реальны, то разве не возможно что угодно?

Возвращаясь домой, Джек настолько погрузился в разные «что если?», что его едва не сбила машина. Он подошел к дороге, отделявшей лес от соседних домов. Как и на большинстве дорог в этой части городка, где жил Джек, движение по ней не было оживленным. Джек вышел к ней из леса, и неожиданно всего в паре шагов от него промчалась спортивная машина. Джек отпрыгнул назад, водитель нажал на клаксон. Джек ударился плечом о ствол дуба, и на этом происшествие завершилось, если не считать выброшенного в кровь адреналина.

После этого Джек целую минуту простоял, опираясь о дерево и ощущая, как у него колотится сердце. Как всегда бывает в тех случаях, когда несчастье едва не случилось, все обошлось: Джек еще не подошел настолько близко к дороге, чтобы попасть под машину. И все же он долго не мог успокоиться. Как глупо было бы погибнуть под колесами в тот же день, когда он нашел такое чудо?

Джеку следовало бы остерегаться. Что, если бы вместо машины угрозой стал жукоглазый монстр? Джек должен был быть настороже и готовым ко всему. Он мысленно прокрутил инцидент снова, только на сей раз он ушел от опасности небрежным сальто, а не врезался в дерево. Вот как полагается обманывать смерть, если у тебя лучемет: с небрежной легкостью героя.

Но Джек не умел делать сальто. И он сказал себе: я Питер Паркер, а не Человек-паук.

С другой стороны, Джек только что обрел большую силу. И большую ответственность. Как и Питеру Паркеру, ему надо хранить тайну своей силы, опасаясь трагических последствий. В случае Джека за ним могут прийти инопланетяне. Быть может, его и его семью похитят шпионы или правительственные агенты. И неважно, какими бы надуманными эти события ни казались, существование лучемета доказывало, что мир — это не парк для прогулок.

Той ночью Джек напряжено размышлял: что же делать с лучеметом? Он представлял, как отстреливает террористов и главарей банд. Если он избавит мир от мерзавцев, им станут восхищаться красивые девушки. Но едва Джек представил, как врывается в убежище террористов, то понял, что почти немедленно будет убит. Лучемет обеспечивал невероятную огневую мощь, но совершенно не защищал. Кстати, если бы Джек нашел в лесу обычный пистолет, ему и в голову не пришло бы носиться с ним, убивая плохих парней. А чем лучемет отличается от пистолета?

Но он отличается. Джек не мог выразить разницу словами, но она была столь же реальна, как вес оружия в его руке. Лучемет изменил все. В мире, где есть лучемет, могут также быть летающие тарелки, обворожительные тайные агенты… и герои.

Герои, которые умеют уходить от приближающихся спортивных машин, делая сальто. Герои, способные справиться с любой опасностью. Герои, заслуживающие обладания лучеметом.

Когда Джек был еще мальчишкой, он воспринимал как само собой разумеющееся, что станет героем: смелым, умелым и важным. Эта вера как-то сама собой рассеялась. Он позволил себе смириться с тем, что он обычный. Но теперь он не был обычным: у него есть лучемет.

Так что придется соответствовать. Ему надо быть готовым к встрече с жукоглазыми монстрами и гигантскими роботами. Теперь это уже не детские мечты, а реальная вероятность в мире, где существуют лучеметы. Джек мог представить, как он бежит через город, стреляет в инопланетян и спасает планету.

Подобные мысли казались вполне здравыми, когда Джек держал лучемет, — словно оружие наполняло его голову фантазиями. Прикосновение к лучемету наполняло Джека амбициями.

У любого оружия есть ощущение предназначения.

* * *

Джек тренировался стрелять при любой возможности. Чтобы его никто не увидел, он уезжал за город, на участок в двадцать акров, которым владел его двоюродный дедушка Рон. Кроме Джека туда никто не ходил и не ездил. Дядя Рон когда-то собирался построить на своей земле дом, но так и не построил. Теперь Рон жил в пансионате для престарелых. Семья Джека намеревалась продать участок, когда старик умрет, но у Рона, хотя ему и было за девяносто, здоровье было крепкое. И пока здоровье у дяди Рона не кончится, участок оставался в полном распоряжении Джека.

Участок был неосвоенный, заросший густым лесом — совсем не таким, где играли дети. В центре находился пруд, полностью скрытый деревьями. Джек бросал в воду палки и стрелял по ним из лучемета.

Если он промахивался, вода вскипала. Если нет, палкам приходилось худо. Иногда они разлетались горящими щепками. Иногда с грохотом взрывались, но без пламени. Иногда просто исчезали. Джек не мог сказать, то ли он делал что-то чуточку иначе, чтобы достичь каждого из эффектов, то ли лучемет сам менял режимы стрельбы. Возможно, у него имелся компьютер, который анализировал мишень и выбирал наиболее эффективный режим. Возможно, режим всегда был один и тот же, но отличия в самих палках приводили к разным результатам. Джек этого не знал. Но когда весна сменилась летом, он стал гораздо лучшим стрелком. К осени он начал подбрасывать палки и пытался испарить их до того, как они упадут.

За это время Джек стал сильнее. Дальние поездки на велосипеде к пруду развили и мышцы его ног, и выносливость. Кроме того, он занимался на тренажерах для фитнеса, которые родители купили, но никогда ими не пользовались. Если монстры когда-либо заявятся, Джек не мог себе позволить быть слабым — героям нужно перелезать через заборы и вышибать двери. Им надо балансировать на крышах и держаться, ухватившись за край обрыва. Им надо быстро бегать, чтобы успеть спасти девушку.

Джек качал железо и каждый день бегал. На бегу он воображал, будто увертывается от пуль и щупалец. А когда у него возникало желание все это бросить, он баюкал в руках лучемет. Он придавал ему сил, чтобы продолжать.

До лучемета Джек представлял себя обычным подростком, а жизнь его не имела смысла. Но лучемет сделал Джека героем, который может понадобиться, чтобы спасти Землю. И все становилось ясным. Усталые мускулы? Ерунда. Смотреть телевизор — зря терять время. Как только расслабишься, тут монстры и заявятся.

В свободное от упражнений время Джек изучал разные науки. Это была еще одна обязанность героя. Он иногда мечтал, что разберется с лучеметом, поймет, как тот работает, и подарит людям поразительные новые технологии. В другие же дни ему совершенно не хотелось понять, как работает лучемет. Ему нравилась его тайна. Кстати, не было никакой гарантии, что Джек когда-либо поймет, как работает оружие. Возможно, земная наука за время жизни Джека не продвинется достаточно далеко. А возможно, самому Джеку не хватит мозгов, чтобы со всем разобраться.

Но на среднюю школу ему мозгов хватило. Учился он хорошо — у него имелся стимул. Ему даже приходилось сдерживаться, чтобы не привлекать к себе внимание. Когда учитель физкультуры велел Джеку пробежать дистанцию на время, он специально бежал медленнее, чем мог, и сделал вид, будто сильно запыхался.

Человеку-пауку приходилось поступать так же.

* * *

Два года спустя на уроке географии девушка по имени Кирстен дала Джеку маргаритку. Она сказала, что маргаритка приносит удачу, и ему надо загадать желание.

Даже шестнадцатилетний парень не мог истолковать такой намек неправильно. И, несмотря на робость и неловкость Джека, у него вскоре появилась девушка.

Кирстен была спокойной, но красивой. Она играла на гитаре. Писала стихи. У нее никогда не было парня, но она знала, как нужно целоваться. Все это Джеку очень нравилось. И он подумывал, не рассказать ли ей о лучемете.

До Кирстен всем своим знаниям о девушках Джек был обязан старшей сестре Рейчел. Ей было семнадцать, и она не могла хранить секреты. Она болтала со своими подружками обо всем, и была слишком небрежна, чтобы прятать даже собственные тайны. Джек никогда не рылся в вещах сестры, но когда Рейчел оставила дверь своей комнаты нараспашку, а из мусорника в ней вываливались пустые сигаретные пачки, то кто бы такое не заметил? Когда она сплетничала по телефону о сексе со своим парнем, кто бы этого не услышал? Джек не хотел про это слушать, но Рейчел никогда не понижала голос. И то, что Джек услышал, сделало его настороженным — и по отношению к сестре, и к девушкам в целом.

Если он покажет лучемет Кирстен, проболтается ли она своим подружкам? Джеку хотелось верить, что она не из таких девушек, но он не знал, какие вообще бывают девушки. Он знал лишь, что лучемет слишком важен для него, чтобы рисковать. И изменение статус-кво этого риска не стоило.

Но статус-кво уже изменился. Чем больше времени Джек проводил с Кирстен, тем меньше он практиковался в стрельбе и прочих действиях, положенных герою. Он испытывал вину за то, что урезает время на подготовку к кризису, но, приходя к пруду или читая весь вечер научные книги, он испытывал вину за то, что меньше времени проводит с Кирстен. Джек говорил, что не может зайти к ней, чтобы вместе делать домашние задания, а когда она спрашивала, почему, ему приходилось выдумывать отмазки. Он понимал, что обращается с ней как с вражеским шпионом: держит на расстоянии, как будто она некая роковая женщина, соблазняющая его, чтобы он выдал государственные секреты. И он жутко злился на то, что не доверяет ей.

Несмотря на стену между ними, Кирстен стала для Джека окном в мир. Если происходило что-то интересное, Джек не переживал это напрямую — какая-то часть его сознания всегда с удовольствием предвкушала, как он расскажет об этом Кирстен при их следующей встрече. Что бы он ни увидел, ему хотелось, чтобы и она это увидела. Когда Джек слышал шутку, то, еще не начав смеяться, уже представлял, как перескажет ее Кирстен.

И Джек неизбежно спрашивал себя, что она подумает о его подготовке к роли героя. Будет ли она поражена? Обнимет ли его и скажет, что он еще чудеснее, чем она думала? Или на ее лице появится то самое выражение, с которым она выслушивала скверные стишки? Не сочтет ли его инфантильным придурком, начинавшимся комиксов и гоняющимся за детской фантазией? Ну как можно верить, что в небе могут появиться злобные инопланетяне? И если даже они появятся, то не бредом ли будет вера в то, что некий подросток может спасти от них всю планету, пусть даже у него есть лучемет и он способен отжаться сто раз подряд?

Несколько недель Джека раздирали мучительные сомнения: рассказывать, или не рассказывать? Достойна ли Кирстен этой тайны, или она всего лишь копия сестры Джека? И достоин ли этого сам Джек, или он просто глупый мальчишка?

В одну из суббот в мае Джек и Кирстен поехали кататься на велосипедах. Джек приехал с ней к пруду, где он тренировался в стрельбе. Он еще не решил, что сделает, когда они там окажутся, но Джек не мог просто так рассказать Кирстен о лучемете. Она никогда ему не поверит, пока не увидит оружие в действии. Но это могло многое погубить. Джека охватывал ужас при мысли, что он выдаст свою величайшую тайну. Он боялся, что, увидев свое поведение глазами Кирстен, он поймет, насколько это глупо.

Возле пруда Джек так разволновался, что едва мог говорить. Он бормотал что-то о теплой погоде… о грибах возле пруда… о вороне, каркающей на дереве. О чем угодно, только не о том, о чем думал.

А Кирстен поняла его робость неправильно. Она подумала, что знает, зачем Джек привез ее в это уединенное место. И через какое-то время решила, что его надо подбодрить, поэтому сняла блузку и бюстгальтер.

Это стало ошибкой. Джек не собирался превращать это свидание в проверку… но оно стало проверкой, и Кирстен ее не прошла.

Джек тоже снял рубашку и обнял ее, впервые прикоснувшись грудью к ее груди. Он обнаружил, что можно испытывать возбуждение и разочарование одновременно.

Джек и Кирстен легли на клочке сухой земли. Они впервые оказались наедине, не опасаясь, что им помешают. Ниже пояса они не раздевались, но знали, что могут двинуться дальше — насколько пожелают. Никто в мире не помешает им сделать то, на что они решатся. Джек и Кирстен ощущали необыкновенную легкость в теле, и головы у них слегка кружились от возможностей.

И все же для Джека это стало ошибкой, причем неисправимой. Теперь он никогда не расскажет Кирстен о лучемете. Он упустил свой шанс, потому что она повела себя так, как повела бы сестра Джека. Кирстен мыслила как девушка и погубила все навсегда.

Джек возненавидел себя за то, что испытывал, — сплошная злость и обида. Ему действительно нравилась Кирстен. Нравилось встречаться с ней, и он с нетерпением ждал очередного свидания. Он отказался стать парнем, бросившим девушку, как только она позволила коснуться своей груди. Но теперь он оказался изолирован от нее и не представлял, как такое преодолеть.

В последующие месяцы испытывал все большую вину: он обращался с Кирстен так, словно она была достаточно хороша для секса, но недостаточно хороша, чтобы поведать ей о самом главном в его жизни. А Кирстен с каждым днем становилась все более несчастной: она чувствовала, что Джек ее в чем-то обвиняет, но не понимала, что же такого она натворила. Оказываясь вместе, они сразу переходили к ласкам, и чем скорее, тем лучше. Если они пытались разговаривать, то не знали, о чем говорить.

В августе Кирстен уехала на три недели к дедушке и бабушке на остров Ванкувер. Ни она, ни Джек не скучали друг по другу. Они даже не скучали по сексу. Разлука стала для них облегчением. Когда Кирстен вернулась, они отправились на прогулку. Начался смущенный разговор. И он, и она приводили причины, почему они не могут остаться вместе. Причины были глупые, но они этого не замечали — им было слишком стыдно, чтобы обращать внимание на слова. Оба ощущали себя неудачниками. Они думали, что их любовь продлится вечно, а теперь она завершилось жалко и постыдно.

Когда с ложью было покончено, Джек отправился на пробежку. Мысли в голове путались. И разум его не прояснился, пока он не очутился на берегу пруда.

Приближалась ночь. Ему вспомнилось все, чем они с Кирстен занимались на берегу и в воде. После того первого раза они часто здесь бывали — тут было уединенное место. Из-за Кирстен это уже был не тот пруд, что прежде, когда Джек только начал тренироваться в стрельбе из лучемета. Да и Джек уже не был прежним. Теперь и у него, и у пруда была своя история.

Джек сознавал, что балансирует на грани отказа от своих замыслов. Ему исполнилось семнадцать. Еще год в школе, и он будет поступать в университет. Он осознал, что больше не верит в неизбежное появление инопланетян и больше не видит себя великим героем, спасающим мир.

Джек знал, что он не герой. Он развел хорошую девушку на секс, а потом солгал, чтобы избавиться от нее.

Ему было очень паршиво. Но ему немного полегчало, когда он разнес из лучемета несколько палок. От лучемета все еще была польза, пусть даже не стрельба по инопланетянам.

На следующий день Джек снова тренировался в стрельбе. Он качал железо. Взял в библиотеке научные книги. Теперь он не проводил с Кирстен по несколько часов в день, и у него появились время, которое надо было заполнить, и пустота в душе. К первому дню нового учебного года Джек уже полностью вернулся к программе тренировок на героя. Он больше не обманывал себя, что якобы готовится к сражению, но программа давала ему цель, облегчение и искупление.

Таким стал переход Джека из подростка в мужчину. Он был нечестен с девушкой, которую любил.

Мужественность означает понимание того, каков ты есть.

* * *

В последний школьный год Джек встречался с другими девушками, но «все или ничего» Первой Любви для него осталось в прошлом. Он мог развлечься время от времени, мог относиться к сексу с перспективой. Из «монументального и меняющего жизнь» тот превратился в «приятный и захватывающий». Джек не воспринимал своих подружек как само собой разумеющееся, но они для него были людьми, а не объектами для поклонения. У него никогда не возникало искушения рассказать кому-то из них о лучемете.

Уехав из города и поступив в университет, Джек выбрал специализацию по инженерной физике. Он пока не решил, станет ли когда-нибудь исследовать, как устроен лучемет, но ему и в голову не могло прийти, что он выберет специальность, никак не связанную с этим оружием. Лучемет стал главным фактом в его жизни. Пусть Джек не был героем, но попавшее к нему доказательство существования инопланетян ставило его особняком от других людей.

Во время первого года учебы Джек жил в общежитии в студенческом городке. Спрятать лучемет от соседей по комнате было бы невозможно. Джек оставил оружие дома, спрятав возле пруда. На втором курсе Джек снял квартиру за пределами городка. Теперь он мог держать лучемет при себе. Ему не хотелось оставлять его без присмотра.

Джек уговорил лаборанта одолжить ему счетчик Гейгера. Лучемет оказался совершенно нерадиоактивным. Предметы, пораженные его лучом, также не проявляли какой-либо значимой радиоактивности. Со временем Джек одалживал и другие приборы или приносил остатки взорванных предметов в лабораторию для проверки, когда оставался там один. Но не отыскал ничего, что объяснило бы, как лучемет работает.

Зимой, когда Джек учился уже на последнем курсе, двоюродный дедушка Рон скончался. Свои двадцать акров леса старик завещал Джеку. Рон узнал, что Джеку нравилось ездить к пруду.

— Это я ему рассказала, — сообщила Рейчел. — Думаешь, я не знала, куда вы с Кирстен ездили?

Джеку пришлось рассмеяться в ответ. Его смутило открытие, что секреты он может хранить не лучше, чем его сестра.

Отец предложил ему продать землю, чтобы заплатить за учебу. Предложение было вежливым, без нажима. Дядя Рон завещал семье Джека так много денег, что они стали хорошо обеспеченными. И когда Джек ответил, что хотел бы придержать участок «пока рынок не улучшится», никто возражать не стал.

* * *

Получив диплом бакалавра, Джек продолжил учебу в аспирантуре, стал магистром и начал работу над докторской диссертацией. На одном из занятий он познакомился с Диной, которая тоже писала докторскую диссертацию, только по электротехнике, а не инженерной физике.

У этих программ было несколько общих семинаров, но аспиранты считали друг друга соперниками. Инженеры-физики полагали, что у электротехников не хватает ума, чтобы понимать абстрактные принципы. Электротехники же считали физиков оторванными от жизни мечтателями, чьи теории всегда неправильны, пока их не исправят настоящие инженеры. Решив сидеть рядом, Джек и Дина на каждом занятии подкалывали друг друга. Через несколько месяцев Дина переехала к Джеку.

Дина была невысокая, но крепкая. Она сказала Джеку, что он привлек ее тем, что оказался единственным парнем в их группе, кто занимался тяжелой атлетикой. Девочкой Дина была способным пловцом — очень способным, по ее словам, — но бурного подросткового роста она так и не дождалась, и ее со временем превзошли девушки с более длинными конечностями. Спортсменкой она так и не стала, но плавание не забросила, как не утратила и стремление быть первой среди тех, кто ее окружает. Ко многому в жизни она относилась как к состязанию, включая отношения с Джеком. И была не прочь сжульничать, если это давало ей преимущество.

Джек полагал, что настолько хорошо спрятал лучемет в квартире, где они теперь жили вместе, что Дина его не найдет. Он и не подозревал, что она рылась в его вещах, когда его не было дома. Ей была невыносима мысль, что у Джека могут быть от нее секреты.

Вернувшись однажды домой, он увидел на кухонном столе лучемет. Дина в нем ковырялась. Джеку захотелось крикнуть: «Не трогай его!» — но его настолько душил гнев, что он не мог говорить.

Пальцы Дины находились возле спуска. Предохранитель был снят, а ствол направлен в сторону Джека. И он бросился на пол.

Но ничего не произошло. Внезапное движение Джека так удивило Дину, что она отдернула руку от оружия.

— Какого черта ты это сделал?

— Могу задать тебе такой же вопрос, — ответил Джек, вставая.

— Я нашла эту штуковину. Интересно, что это?

Джек прекрасно знал, что она не «нашла» лучемет. Тот лежал под старыми конспектами в коробке у дальней стенки шкафа. Джек предположил, что Дина изобретет какое-нибудь оправдание тому, что она рылась в его личных вещах, но вряд ли это оправдание станет убедительным.

Но больше всего Джек разъярился как раз из-за того, что всерьез подумывал, не показать ли Дине лучемет. Ведь она была очень неплохим инженером, и Джек мечтал, как они вместе разберутся в том, как тот работает. Дина стала первой женщиной в жизни Джека, которой он предложил с ним жить. Она была сильная и умная. Она могла понять устройство оружия. Но еще не настало подходящее время, чтобы рассказать ей правду — Джек все еще хотел узнать ее лучше, чтобы быть в ней абсолютно уверенным, — но Джек мечтал…

А теперь, как и Кирстен возле пруда, Дина все погубила. Джек был настолько разъярен, что видеть ее не мог. Ему хотелось вышвырнуть ее из квартиры… но это привлекло бы излишнее внимание к лучемету. Нельзя было допустить, чтобы Дина сочла его чем-то важным.

Она все еще смотрела на него, дожидаясь объяснений.

— Эта штуковина мне досталась от двоюродного дедушки Рона, — сказал Джек. — Какой-то африканский амулет на счастье. Или индонезийский. Я уже забыл. Дядя Рон много путешествовал. — Вообще-то, Рон продавал страховые полисы и редко покидал родной городок. Джек взял оружие со стола, постаравшись сделать это спокойно. — Лучше бы ты его не трогала. Он старый и хрупкий.

— А по-моему, так очень даже прочный.

— Прочный, но хрупкий.

— Почему ты кинулся на пол?

— Да так, глупые предрассудки. Когда этот конец направлен на тебя, это приносит несчастье. — Джек показал на ствол. — А когда держишься за этот конец, это приносит удачу. — Он показал на рукоятку и попытался пошутить. — Как будто внутри у него сидит демон Максвелла и отбивает удачу в одну сторону, а неудачу в другую.

— И ты веришь в такую чепуху? — удивилась Дина. Будучи инженером, она во всякую чепуху давно не верила.

— Конечно, не верю. Но зачем напрашиваться на неприятности?

Джек понес лучемет обратно к шкафу, Дина пошла с ним. Когда Джек укладывал оружие в коробку, Дина сказала, что просматривала его конспекты и искала лекции по дифференциальным уравнениям. Джек едва не простил ей эту ложь — обычно он прощал своим женщинам почти все. Но тут он понял, что больше не хочет видеть Дину в своей жизни. Что бы их поначалу ни связывало, эта ниточка оборвалась в тот момент, когда он увидел ее с лучеметом.

Джек обвинил ее во вторжении в его личную жизнь. Дина в ответ заявила, что он параноик. Спор разгорался все жарче. Джек по привычке несколько раз едва не уступил, но всякий останавливался. Он не хотел, чтобы Дина и лучемет оставались под одной крышей. Отчасти им руководило иррациональное чувство собственника, но также и разумная осторожность. Если Дина возьмет оружие и случайно выстрелит, результат может стать ужасным.

Джек и Дина продолжали спорить — возле шкафа, всего в нескольких дюймах от лучемета. Тот лежал в коробке подобно ребенку у ног родителей, спорящих из-за опекунства. Но он просто лежал, словно ему было все равно, кто одержит верх.

Настал момент, когда непростительные слова были произнесены. Дина сказала, что переедет отсюда как можно быстрее. И отправилась ночевать к подруге.

Едва она ушла, Джек перепрятал лучемет. У Дины остался ключ от квартиры — он был ей нужен, пока она не перевезла свои вещи, — и Джек не сомневался, что она попытается стащить оружие, как только его не окажется дома. Лучемет теперь стал призом в соревновании, а Дина никогда не отступала.

Джек отнес оружие в университет. Он работал ассистентом у своего научного руководителя, и ему выделили запирающийся шкафчик в лаборатории. Шкафчик, конечно, не Форт Нокс, где хранится золотой запас страны, но уж лучше оставить лучемет там, чем в квартире. Чем больше Джек думал о Дине, тем больше видел в ней навязчивую особу, сующую нос не в свои дела и любящую командовать. Он теперь сам не понимал, что в ней нашел.

На следующее утро он задумался, не слишком ли бурно вчера отреагировал. Не демонизирует ли он свою бывшую, как типовой персонаж комедии положений? Если она настолько эгоистична, то почему он не замечал этого раньше? Хорошего ответа он так и не отыскал, но решил, что он ему и не нужен. В отличие от расставания с Кирстен, на сей раз Джек не ощущал вины. Чем быстрее Дина свалит, тем счастливее он будет.

Через несколько дней Дина позвонила и сказала, что нашла себе новое жилье. Они с Джеком договорились, когда она приедет за вещами. Джеку не хотелось быть дома, когда она станет переезжать, — он больше не мог видеть ее в своей квартире. Поэтому он уехал на выходные в родной город к семье.

И ему повезло, что он так поступил. Джек уехал в пятницу днем и вернулся в университет лишь в понедельник вечером. Его уже ждала полиция. Потому что вечером в субботу Дина исчезла.

В субботу днем она разговаривала с подругами и договорилась позавтракать с ними в воскресенье, но не пришла. С тех пор ее никто больше не видел.

Как ее бывший парень, Джек стал главным подозреваемым. Но у него оказалось железное алиби: его родной город находился в сотне миль от университета, а семья подтвердила, что он все время находился с ними. Джек просто не мог тайком вернуться в университет, что-то сделать с Диной и примчаться домой.

Пусть и неохотно, но подозрения с Джека в полиции сняли. Они пришли к выводу, что Дина могла впасть в депрессию после разрыва их отношений. И могла уехать, чтобы больше не встречать Джека в университете. Она могла даже покончить с собой.

Джек заподозрил иное. И едва его выпустили из полицейского участка, он отправился в лабораторию своего научного руководителя. Его шкафчик оказался взломан. Лучемет лежал рядом на лабораторном столе.

Джек без труда представил, что произошло. Вывозя вещи, Дина стала искать лучемет. В квартире она его не нашла. Она знала, что у Джека есть шкафчик в лаборатории, и предположила, что он спрятал оружие там. Она взломала шкафчик, чтобы до него добраться. Стала его осматривать и, наверное, попыталась разобрать. Оружие выстрелило.

А теперь Дина исчезла. От нее даже пятна на полу не осталось. Лучемет лежал на столе — безвинный, как камень. Из них двоих совесть имелась лишь у Джека.

Он страдал несколько недель. И удивлялся, почему так страдает из-за женщины, которая приводила его в ярость. Но он знал источник вины: когда они с Диной ругались возле шкафа, Джек представил, как превращает ее в облачко пара выстрелом из лучемета. Конечно, он был человеком порядочным и не смог бы в нее реально выстрелить, но мысль-то в голове мелькнула… Если бы Дина просто исчезла из его жизни, Джек не стал бы волноваться из-за того, куда она подевалась. Но лучемет исполнил его желание, словно прочел его мысли.

Джек убеждал себя, что эта идея — нелепость. Лучемет не какой-то там джинн, исполняющий его невысказанные желания. И то, что произошло с Диной, стало результатом ее невезения и чрезмерного любопытства.

И все же Джеку казалось, что он убийца. Только сейчас до него дошло, что лучемет слишком опасен, чтобы держать его при себе. Пока он с ним, Джек будет вынужден жить один: никогда не жениться, никогда не заводить детей, никогда не показывать оружие другим. И даже если он станет отшельником, все равно может произойти несчастный случай. Может умереть кто-то еще. И в этом будет виноват Джек.

Он удивился, почему никогда не думал об этом прежде. Джек неожиданно представил себя одним из владельцев какой-нибудь опасной породы собак. Такие люди всегда заявляют, что могут держать собаку под контролем. И как часто они оказываются в вечерних новостях? Как часто такие собаки кусают, калечат и даже убивают детей?

Некоторые собаки — это будущие трагедии. И лучемет тоже. Он тоже будет раз за разом срываться с поводка, пока не будет уничтожен. И через двенадцать лет после его находки Джек понял, что наконец-то у него появилась героическая миссия: избавиться от оружия, которое сделало из него героя.

«Я не Человек-паук, — подумал он. — Я Фродо».

Но как можно уничтожить то, что уцелело в суровых испытаниях? Лучемет не замерз в космическом холоде, не сгорел в атмосфере при падении на Землю и не сломался при ударе о грунт. Если он смог после всего этого уцелеть, то для его уничтожения потребуются чрезвычайные меры.

Может, бросить его в доменную печь? Но что если оружие выстрелит? Если выстрел снесет стенку печи? Тогда сама печь может взорваться, а это станет катастрофой. Другие способы уничтожения грозили аналогичными проблемами. Раздавить в гидравлическом прессе… а вдруг оружие прострелит дыру в прессе, и обломки разлетятся во все стороны? Бросить в кислоту… что если оружие взорвется и разбрызгает кислоту? Разрезать на куски лазером… Джек не знал, какой у лучемета источник энергии, но наверняка энергии в нем огромное количество. И если стабильность этого источника нарушить, это может привести к взрыву, утечке радиации или какой-нибудь еще более страшной катастрофе. Никто ведь не знает, чем может обернуться неправильное обращение с инопланетными технологиями.

А что если оружие способно к самозащите? За прошедшие годы Джек прочел все фантастические рассказы о лучеметах, какие смог отыскать. В некоторых такое оружие имело встроенные компьютеры. Их искусственный интеллект мог даже оценивать ситуацию. И если ему не нравилось происходящее, они начинали действовать. А вдруг и лучемет Джека такой же? Что, если попытка уничтожить оружие вынудит его активно сопротивляться? Что, если лучемет сойдет с ума?

Джек решил, что единственный надежный план — утопить его в океане, и чем глубже, тем лучше. Но он опасался, что даже после этого лучемет каким-то образом сумеет выбраться обратно на берег. Ему оставалось лишь надеяться, что для этого ему понадобятся годы, или даже столетия, а к тому времени у человечества хватит научной подготовки, чтобы обезвредить источник энергии лучемета.

У плана Джека имелось слабое место: и университет, и его родной городок находились далеко от моря. Среди знакомых Джека не было и владельца лодки, пригодной для выхода в океан, чтобы утопить лучемет на глубине. Придется ему ехать на побережье и попробовать арендовать подходящее суденышко.

Но не раньше лета. Джек уже заканчивал работу над докторской диссертацией, и у него не было времени на длительную поездку. В качестве временной меры Джек отвез лучемет к пруду. Там он закопал его на глубине нескольких футов, надеясь, что так до него не доберутся ни животные, ни случайный человек, оказавшийся возле пруда.

(Джек представил, как на этот пруд натыкается новое поколение влюбленных подростков. Если такое произойдет, то он не хотел, чтобы они пострадали. Подобно истинному герою, Джек заботился даже о незнакомых людях.)

* * *

Джек больше не практиковался в стрельбу из лучемета, но спортивный режим поддерживал. Он пытался вымотаться до такой степени, чтобы уже не осталось сил тосковать. Не получалось. Лежа бессонными ночами, он все гадал, чем бы все кончилось, расскажи он Дине правду. Она не погибла бы, если бы он предупредил ее об осторожности. Но драгоценный секрет все же был для Джека важнее жизни Дины.

— Она сама виновата, — бормотал в темноте Джек. И это было правдой, но все же…

Когда Джек не проводил время в спортзале, он с головой погружался в учебу и научные исследований. (Темой его диссертации были общие свойства различных типов лучей с высокой энергией.) Он ни с кем не общался. Редко звонил домой. По несколько дней не отвечал на электронные письма от старшей сестры. И при всем этом убеждал себя, что у него превосходно получается вести себя «нормально».

Но Джек недооценил проницательность сестры. И как-то в выходные у его двери появилась Рейчел, решившая выяснить, почему братец «ведет себя странно». Два дня подряд она терзала его расспросами. К вечеру воскресенья она уже поняла, что исчезновение Дины сильно расстроило Джека. Рейчел не могла угадать всей правды, но, будучи старшей сестрой, полагала себя вправе вмешиваться в жизнь Джека. И твердо решила избавить брата от хандры.

В следующие выходные Рейчел снова появилась на пороге у Джека. Но теперь она привезла с собой Кирстен.

Со дня, когда Джек и Кирстен видели друг друга в последний раз, прошло девять лет: в тот день они окончили среднюю школу. И все эти годы Джек, когда думал о Кирстен, всегда представлял ее школьницей. Странно было видеть ее женщиной. В двадцать семь лет она не очень отличалась от восемнадцатилетней — новые очки и прическа получше, — но, несмотря на сходство со своей подростковой версией, Кирстен жила совсем другой жизнью. Она стала взрослой.

Джек тоже. Внезапная встреча с Кирстен вызвала у Джека ощущение, будто на него напали из засады, но оно быстро прошло. Громкая и быстрая трескотня Рейчел тоже помогла стряхнуть первоначальное смущение. Она потащила Джека и Рейчел выпить по чашечке кофе и вела себя как тамада, пока они заново знакомились.

Кирстен пошла почти по такому же пути, что и Джек: университет и аспирантура.

— Никто не зарабатывает себе на жизнь поэзией, — поведала она Джеку. — Большинство из нас, филологов, находит себе работу преподавателей английского — учит поэзии тех, кто тоже не сможет зарабатывать стихами на жизнь.

Месяц назад Кирстен защитила докторскую диссертацию. Теперь она вернулась жить домой. Сейчас в ее жизни не было мужчины — последний любовник испарился из ее жизни несколько месяцев назад, и она решила не заводить новых романов, пока не узнает, где именно будет преподавать. Она разослала свое резюме на факультеты английской филологии по всей стране и с оптимизмом оценивала свои шансы на успех — к удивлению Джека, она опубликовала десятки своих стихотворений в литературных журналах. Два она продала даже в «Нью-Йорке». Списка ее публикаций уже будет достаточно, чтобы заинтересовать многие факультеты.

После кофе Рейчел затащила Джека в универмаг, где они с Кирстен уговорили Джека купить себе новую одежду. Рейчел чуть ли не наезжала на Джека, а Кирстен делала примирительные предложения. Джек, насколько смог, постарался вести себя как компанейский парень, а когда они вышли из универмага, с удивлением обнаружил, что действительно неплохо провел время.

Вечером они долго болтали за бутылочкой вина. Рейчел заняла кровать Джека, предоставив им с Кирстен устраиваться по их выбору. Они шутили, что Рейчел пытается снова их свести. Кончилось все тем, что Кирстен улеглась спать на диван в гостиной, а Джек примостился в спальном мешке на полу в кухне… но это было уже после того, как они разговаривали до трех часов ночи.

На следующий день Рейчел и Кирстен уехали, но после их приезда Джек ощутил себя посвежевшим. Они с Кирстен общались по электронной почте. Переписывались они не очень часто — это был не роман, а старая дружба.

В следующие несколько месяцев Кирстен приглашали на интервью в разные колледжи и университеты. Она согласилась стать преподавателем в Орегоне, в прибрежном городе, и послала Джеку фотографию этого университета. Он располагался возле океана, там даже был пляж. Кирстен написала, что ей всегда нравилась вода. И дразнящее напомнила, как они проводили время возле пруда.

Но когда на фотографиях Кирстен он увидел Тихий океан, он смог думать лишь об одном — как бы утопить в нем лучемет. Ведь можно поехать к ней в гости… нанять лодку… отплыть на глубину…

Нет. Джек ничего не смыслил в мореплавании, к тому же у него не хватит денег арендовать кораблик, способный плавать вдалеке от берега. «Сколько уже лет я готовлюсь? — спросил он себя. — Разве мне не полагается быть готовым к любой непредвиденной ситуации? И вот у меня самая-самая настоящая миссия, а толку от меня никакого».

А потом Кирстен прислала ему по электронной почте приглашение — отправиться с ней на морскую прогулку на яхте.

Как оказалось, у дедушки и бабушки Кирстен — тех самых, к кому она ездила на остров Ванкувер перед тем, как они с Джеком расстались, — есть мореходная яхта. Когда Кирстен была в гостях у дедушки и бабушки, она каждый день ходила с ними в море на яхте. Поначалу она это делала, чтобы отвлечься от мыслей о Джеке, а потом обнаружила, что ей очень нравится рассекать волны под парусом.

С тех пор она приезжала к бабушке и дедушке каждое лето и училась азам мореходной науки. Потом прошла курсы яхтсменов. Получила необходимые лицензии. Теперь Кирстен имела необходимую квалификацию, чтобы ходить в море самостоятельно… а дедушка и бабушка, решив сделать внучке подарок и пожелать ей удачи на новой работе, одолжили ей на месяц яхту. Они запланировали прийти на яхте в Орегон, провести там несколько дней, а потом вылететь в туристическую поездку по Австралии. Затем они вернутся и поплывут обратно домой, а Кирстен до их возвращения могла пользоваться яхтой. Вот она и спросила Джека, не хочет ли он стать моряком в ее экипаже.

Когда Джек получил это приглашение, оно его буквально взбудоражило. Прежде Кирстен ни слова не упоминала о яхте. Поскольку она жила в их родном городке, в письмах Джеку она в основном писала о старых школьных друзьях.

Джек даже снова начал представлять ее школьницей; он провел выходные с взрослой Кирстен, но писанина об одноклассниках замутила Джеку ее мысленный образ. И мысль о девчонке-зубрилке в роли капитана яхты показалась ему абсурдом.

Но эта проблема была мелочью по сравнению с подозрительной своевременностью ее приглашения. Джеку требовалась яхта, и вдруг у Кирстен она неожиданно появляется. Принять такое совпадение было почти невозможно.

Он подумал о неведомых инопланетянах, сделавших лучемет. Не могли ли они как-то повлиять на события? Если лучемет разумен, то не мог ли он подстроить такое совпадение?

Кирстен часто находилась рядом с лучеметом. Во время их первой поездки к пруду, когда они лежали полуобнаженные, лучемет лежал рядом в рюкзаке Джека.

Он подумал о Кирстен в тот день. Такая открытая. Такая уязвимая. И лучемет всего в нескольких дюймах от нее. Не мог ли он пробудить в ней интерес к яхтам… повлиять на ее решение согласиться на работу в Орегоне… даже на решение ее бабушки и дедушки одолжить ей яхту? Не он ли направил жизнь Кирстен таким образом, чтобы она оказалась готова, когда стала нужна Джеку? И если лучемет на такое способен, то что он сделал с самим Джеком?

Нет, все это ерунда и чепуха, решил Джек. Оружие есть оружие. Оно не управляет людьми. Оно их только убивает.

И все же Джек не мог избавиться от какой-то жутковатости — как по отношению к Кирстен, так и по отношению к лучемету. Все эти годы, пока Джек готовил себя на роль героя, Кирстен каким-то образом делала то же самое. И ее программа самосовершенствования сработала даже лучше, чем у Джека. У нее теперь была яхта, а у Джека — нет.

Совпадение или нет, но Джек не мог смотреть в зубы дареному коню. Он ответил Кирстен, что с восторгом принимает ее приглашение. И лишь потом сообразил, что их пребывание вдвоем на яхте будет иметь сексуальный подтекст. Он расхохотался.

— Какой же я идиот. Мы пошли по второму кругу.

Как и в тот день у пруда, Джек думал только о лучемете. А Кирстен думала о Джеке. Ее приглашение не было разрешением на любые действия с его стороны, но недвусмысленно намекало: «Давай побудем вместе и посмотрим, что из этого получится».

Когда дело касалось Кирстен, Джек всегда медленно улавливал исходящие от нее сигналы. Очевидно, решил он, лучемет притупляет мои чувства. Но на сей раз он подумал это в шутку.

* * *

Настало лето. Джек ехал на запад, в багажнике лежал лучемет. Оружие стояло на предохранителе, но Джек все равно ехал так, словно вез ядерные отходы. Он много раз возил его из университета в родной город и обратно, но ему предстояла более длительная поездка по незнакомым дорогам. И еще это была последняя и окончательная поездка, которую Джек планировал совершить с лучеметом. А если тот не хотел, чтобы его выбросили в море, то с его стороны не исключены какие-нибудь козни. Но обошлось.

Почти всю поездку Джек напряженно размышлял, как рассказать Кирстен о лучемете. Можно тайком пронести его на борт и потом незаметно выбросить, но Джек чувствовал, что обязан рассказать ей правду. Уже давно пора. Кроме того, это плавание могло стать началом их новых отношений. И Джек не хотел начинать их, делая что-то тайком от Кирстен.

Значит, он должен раскрыть свою самую глубокую тайну. За ней последуют остальные секреты: что произошло с Диной, что реально было на уме у Джека в тот день у пруда и из-за чего увяла их Первая Любовь. Джек обнажит свою вину перед женщиной, которая пострадала от ее последствий.

Наверное, она выбросит его за борт вместе с лучеметом. Но он все равно ей обо всем расскажет, пусть даже она его из-за этого возненавидит. Он хотел, бросая лучемет в море, сбросить и с души груз всего, что там накопилось.

* * *

В первый день плавания Джек ничего не сказал о лучемете. Вместо этого он без остановки болтал о всякой чепухе. Впрочем, как и Кирстен. Так странно находиться вместе, выглядеть почти так же, как в школе, но быть при этом совершенно другими людьми.

К счастью, у них хватало практических дел, чтобы заполнить время. Джеку требовался скоростной курс морской подготовки. Он быстро учился — Кирстен была хорошим преподавателем. Кроме того, долгосрочная программа Джека по тренировке на роль героя хорошо подготовила и его ум, и мышцы. На Кирстен произвело впечатление, что он знал азбуку Морзе и отлично разбирался в морских узлах.

— Ты был бойскаутом? — поинтересовалась она.

— Нет. Когда я был мальчишкой, то захотел научиться развязываться, если меня когда-нибудь похитят шпионы.

Кирстен рассмеялась. Она подумала, что Джек пошутил.

Тот первый день они держались вблизи от берега. При этом они никогда не оставались в одиночестве — всегда виднелись другие яхты и катера, и люди на берегу. Когда настал вечер, они вернулись в гавань и отправились ужинать в ресторан с видом на море.

— Так куда мы отправимся завтра? — спросил Джек.

— А куда бы ты хотел? Вверх вдоль побережья, вниз или в открытое море?

— Почему бы не в море? — ответил Джек.

Вернувшись на яхту, они разговаривали далеко за полночь. Каюта была только одна, но с двумя раздельными складными койками. Не договариваясь заранее, они выбрали себе по койке. И он, и она обычно спали обнаженными, но в плавание каждый прихватил импровизированную «пижаму», состоящую из футболки и спортивных трусов. Они посмеялись и над одеждой, и над совпадением, и над собой.

Целоваться на ночь они не стали. Джек мысленно об этом пожалел. Он понадеялся, что Кирстен тоже об этом жалеет. Выключив свет, они разговаривали еще час, став друг для друга голосом в темноте.

* * *

На следующий день они взяли курс на запад. Каждый ждал, что другой предложит до темноты повернуть обратно. Никто не предложил. Чем дальше они удалялись от берега, тем реже им попадались другие суда. К закату Джек и Кирстен уже знали, что они снова остались наедине. И никто в мире не помешает им сделать то, что они решат сделать.

Джек попросил Кирстен остаться на палубе. Он спустился в каюту и достал из своего багажа лучемет. Поднялся с ним на залитую закатным светом палубу. Но не успел он заговорить, как Кирстен сказала:

— А я уже видела эту штуковину.

— Что? И где? — потрясенно уставился на нее Джек.

— Много лет назад в лесу возле нашего города. Я пошла погулять. И увидела, как это лежит в небольшом кратере, словно упало с неба.

— Правда? Ты тоже его нашла?

— Но я к нему не прикасалась. Сама не знаю почему. Затем услышала чьи-то шаги и убежала. Но воспоминание осталось очень ярким. Таинственный предмет в кратере в лесу. Ты даже представить не сможешь, как часто я пыталась написать про это стихи, но ничего не получалось. — Он взглянула на оружие в руке Джека. — Что это такое?

— Лучемет. — В тусклом закатном свете он разглядел клубок водорослей, плывущий недалеко от яхты. Джек понял оружие и выстрелил. Водоросли взорвались ярким пламенем, ослепительным на фоне темных волн.

— Лучемет… — повторила Кирстен. — А можно мне попробовать?

* * *

Через какое-то время, держась за руки, они бросили лучемет в воду. Он утонул безо всяких протестов.

Еще намного позже они лежали, обнявшись, и разговаривали. Джек сказал, что лучемет сделал его таким, каков он есть. Кирстен сказала то же самое:

— Пока я его не увидела, я писала стишки о самой себе — цветастую размазню о своих переживаниях, как и любая девочка-подросток. Но лучемет дал мне нечто иное, о чем я могла писать. Я видела его всего лишь минуту, но это была минута из тех, что остаются в памяти навсегда. Мне очень хотелось отыскать слова для выражения того, что я увидела. И я стала переписывать свои поэмы, пытаясь сделать их лучше. В этом и заключалась разница.

— Я тоже ощущал, что меня побуждают действовать, — признался Джек. — Иногда я гадал, не обладает ли лучемет способностью воздействовать на человеческое сознание. Может, он промывал нам мозги, заставляя стать такими, какие мы сейчас?

— А может, это лишь суп из топора, — возразила Кирстен. — Знаешь эту сказку? Некто заявил, что может сварить суп из топора, а на самом деле он хитростью заставлял людей класть продукты в горшок. Может, и лучемет такой же. Ничего не делал, а просто лежал себе, как топор из сказки. И все сделали ты и я — сделали себя такими, какие мы есть, — а лучемет тут за уши притянут.

— Может быть, — сказал Джек. — Но мы здесь благодаря такому количеству совпадений…

— Думаешь, лучемет манипулировал нами, потому что хотел, чтобы его выбросили в Тихий океан? Но зачем?

— А вдруг даже лучемет устает убивать? — Джек вздрогнул, подумав о Дине. — Может быть, он ощущает вину за смерть всех, кого убил, и хочет оказаться в таком месте, где ему никогда не придется убивать снова.

— Ты не виноват в смерти Дины. Я серьезно, Джек. Это было ужасно, но ты не виноват. — Она тоже содрогнулась, но тут же заговорила радостнее: — А вдруг лучемет все это организовал, потому что он неизлечимый романтик? И хотел нас соединить. Тогда он был нашей личной свахой со звезд.

Джек поцеловал Кирстен в нос:

— Если это так, то я не возражаю.

— Я тоже. — Она поцеловала его в ответ.

И не в нос.

* * *

Глубоко под ними лучемет все еще опускался в холодную черноту. Внизу, на морском дне, лежали обломки космического корабля, взорвавшегося столетия назад. Обломки прилетели к Земле от Юпитера. Из-за крошечной разности в траектории они упали в тысячах миль от того места, куда упал лучемет.

Сейчас он падал точно на эти обломки… но что в этих обломках таилось или почему лучемет захотел с ними воссоединиться, мы не узнаем никогда.

Мы никогда не поймем чужих. Если кто-то потратит месяц, объясняя нам мысли инопланетян, мы решим, что поняли.

Но это будет не так.

Горд Селлар {28}

ЛЕСТЕР ЯНГ И БЛЮЗ «ЛУНЫ ЮПИТЕРА»

(Пер. Евгения Зайцева)

Когда в свою первую ночь на Земле после полетов на жабьих кораблях Птаха завернул к Минтону,[94] он был трезв как стеклышко, имел новехонький саксофон и голову, до отказа забитую совершенно безумной музыкой. Он даже успел где-то разжиться отличным костюмом и превосходным «Конн-альто».[95] Как сейчас помню, это было в сорок восьмом, когда все мы — не исключая и меня — просто с ума сходили с Конна и Кинга, и только самые начинающие лабухи гудели на трубах от Селмера.

Но не пиджак с накладными плечами и не инструмент вызывали удивление; наш приятель был абсолютно чист. И, поверьте, я ни капли не преувеличиваю: от него теперь не несло ни травкой, ни выпивкой, ни даже жареной курятиной. Проклятье, его ж и прозвали-то Птахой — или, иначе, Курицей — как раз из-за того, что этот продукт он готов был поглощать в любых количествах. Это был какой-то совсем другой Чарли Паркер.[96] Возникало такое чувство, будто он вдруг подался в аскеты. Теперь он прямо держал спину и не бубнил, разговаривая с вами. И в глазах его больше не было прежнего затравленного, вечно испуганного выражения.

По правде сказать, я даже не узнал его, когда он завалился к Минтону. Было уже почти три часа ночи, регулярный джем-сешн шел полным ходом, и сейчас на сцене лабали парни из Филли.[97] Ну, вы знаете, ребята, одетые как деревенские негры воскресным утром и обожающие исполнять весь этот прадедушкин филадельфийский свинг. Музыка мягкая и приятная, хотя и устаревшая задолго до 1948-го. Но даже в Нью-Йорке, столице бибопа[98] и единственном месте, где жабы набирали джазовых исполнителей, в те времена еще хватало старичья, одетого в «зуты»,[99] пошитые еще лет пять назад, и пытающегося играть Колмана Хокинса, Джонни Ходжеса и Лестера Янга,[100] весьма популярных в былые времена. Сторонники бибопа составляли довольно мощное течение, но старикашки продолжали относиться к нам с пренебрежением, называя то, что мы играли, «музыкой для китайцев» и мурой.

Так вот Птаха, который, напомню, был абсолютно трезв, вдруг начал исполнять нечто такое, чего я лично никогда прежде не слышал. И я вам скажу, что когда он поднялся на сцену и поднес саксофон к губам, раздалась такая мелодия… проще говоря, мы там все чуть с ума не посходили. В те времена мы все были кем-то вроде безумных ученых от звука. Когда мы гурьбой отправлялись в сортир и кто-нибудь испускал газы, любой из нас тут же безошибочно узнавал ноту этого звука. И тогда все дружно и единовременно провозглашали ее, покатываясь со смеху.

— Ми-бемоль, Джек. Ты только что пропердел ми-бемоль.

И в тот вечер каждая третья мелодия начиналась с ми-бемоль.

Но вот мотивы, которые наигрывал Птаха, проклятье — я никогда не слышал, чтобы кто-то так складывал ноты. А ритмы были настолько сложными, что даже мне приходилось изо всех сил напрягать слух, чтобы уловить все их оттенки. Он исполнил стремительный свинг из тридцати семи нот, равномерно разбросанных по четырехдольным тактам. Таким психам, как мы, это понравилось, и тогда он начал включать в мотив все эти половинные подстройки, четверть тона, мультифонию и тому подобные безумства. И, несмотря на все это, он свинговал.

Все просто с катушек послетали, до того было здорово. А Птаха только усмехнулся, что твой король, и произнес с тем высокомерным британским акцентом, которым порой любил щегольнуть:

— Дамы и господа, вы только что услышали музыку будущего. Дебютное исполнение состоялось на кольцах Сатурна, и если вам что-то не понравилось, можете прямо сейчас подняться сюда и поцеловать меня в царственный черный зад.

Стариканам в «зутах», конечно же, не понравилось, но перечить никто не осмеливался. Все хорошо помнили по тем временам, когда Птаха еще не успел отправиться в свое путешествие по солнечной системе, что он никому и никогда не спускал обиды.

Честно скажу, все это меня малость пугало, но мне только сильнее хотелось побывать на корабле жаб и выяснить, какую же музыку играют там, наверху. О том, что эти существа порой вербуют лабухов, слышали все, но на этом мои познания и заканчивались. Так уж вышло, что на тот момент я не был лично знаком с Чарли Паркером и понимал: он не станет мне ничего рассказывать. С другой стороны, этой ночью на барабанах сидел Макс Роуч,[101] с которым мы уже пару раз пересекались в клубе у Минтона, поэтому я решил поговорить с ним.

Макс успел полетать с жабами за год или два до того. Что ж, он бросил на меня такой взгляд, точно заранее знал, чего я желаю и о чем собираюсь расспрашивать, но все равно позволил присоединиться к нему за столиком. Я поспешил заявить, что хочу побывать на одном из кораблей и что мне надо узнать, как это сделать.

— Это такая же аудитория, как и в любом другом месте, — произнес Макс, пожимая плечами. — Кто угадает, что им понравится? Вопрос не по адресу.

— Но ты же побывал там…

— Угу, — кивнул он, но не сказал более ни слова.

— Так какую музыку для них играл ты?

— Пойми, парень, тебе просто стоит продолжать играть, что играешь, — привычно тихим, спокойным голосом ответил Макс. Это и в самом деле был один из самых классных и задушевных музыкантов всех времен и народов. — Порой они нанимают даже лабухов, играющих действительно замшелый свинг; вроде того, что в старые деньки исполняли «Duke's» или Билли Экстин. Черт, да иногда они и вовсе заказывают что-нибудь наподобие погребальных песен Нового Орлеана или подбирают музыканта, подделывающегося под Джелли Ролла Мортона. И с той же легкостью могут обратить внимание на людей, играющих по-настоящему классный бибоп. Невозможно предугадать, что им понравится. Но в любом случае ты ничего не забыл на их кораблях. От этого у людей крыша протекает.

Он простучал барабанными палочками ритм по столешнице и завершил его легким касанием моего стакана с бурбоном. Бзынь.

Теперь-то я понимаю, но тогда мне показалось, что он просто пытается отшить меня. Я предположил, что количество мест ограничено, и Макс вешает мне лапшу на уши, чтобы приберечь билетик для более знакомых ему людей.

— О чем это ты? — спросил я. — Ты посмотри на Птаху! Вспомни, каким он был, когда улетал? Да он же выглядел, как будто вот-вот сдохнет от передозировки,[102] а сейчас — ты же сам видишь!

Оглянувшись, я заметил, что Паркер сидит за одним столиком с Дизом, Майлзом, Монком, Артом Блейки и Толстухой Наварро, а еще рядом с ними расположились белокожие девицы из тех, что вечно вились у Минтона. Вся компания хихикала точно старушки на лавочке. По-видимому, кто-то только что сказал что-то смешное. Птаха сбросил лишний вес и был подтянут, свеж и лучился здоровьем, чего и в помине не было, когда он улетая из Камарильи. Этому музыканту впереди предстояла еще долгая жизнь.

— Парень, Птаха всегда был особенным, — сказал Макс. — Такая уж порода. К тому же, его там подлатали. Они настолько нуждались в нем, что просто разобрали на части, а потом перебрали по новой. А многие лабухи… — Он помолчал, словно не мог подобрать нужные слова, и в его взгляде внезапно проявилось затравленное выражение, которым раньше славился Птаха. Глаза Роуча словно пытались увидеть, что у меня внутри. — Пойми, большинство никогда не возвращается домой. То что там творится… ты даже представить себе не можешь.

Пока мы говорили, в комнате стало довольно тихо, и по голосу Макса я понял, что тот исповедуется мне. Он и в самом деле не любил вспоминать о жабьих кораблях и не собирался никому их рекламировать. Оглядевшись, мы оба поняли, что взгляды всех собравшихся устремлены на двери клуба, где возвышалась огромная, толстозадая жаба, рассматривавшая нас в ответ.

Немногие музыканты тех дней помнили, как выглядят эти существа. Прошло не мало лет с тех пор, как они последний раз высаживались лично, а их портреты не передают и половины правды. Представьте себе здоровенную лягушку, натянутую на человеческий скелет. Разве что глаз больше, и руки выглядят странно. У них нет пальцев, только нечто наподобие щупалец на конце этих чертовых лап, а еще они перемещаются на двух ногах. Так вот эта жаба была толстой и носила «зут», скроенный специально под его фигуру, а с ним — шляпу и весь остальной прикид, от чего у меня реально чуть крыша не поехала. Он заявился в компании еще трех или четырех белых мажоров, усевшихся за спешно расчищенный для них столик.

Эта жаба курила длинные, черные сигареты по четыре-пять штук зараз, вставив их в длинные мундштуки. И все его гребанные глаза постоянно скользили по залу, точно говоря: «ну и где, нахрен, музыка?». Теперь, получив возможность взглянуть на него поближе, я увидел, что и кожа, и черты лица, и даже костюм существа немного расплываются, будто на неудачно проявленной фотографии. Жаба очередной раз выпустила дым и огляделась.

Никто не говорил ни слова.

Но все музыканты почуяли большие возможности, и особенно те парни из Филли. Они поспешили к сцене и принялись наяривать свой убогий, дурацкий свинг. Но пожилая жаба только откинулась на спинку стула, продолжая попыхивать медленно таящими сигаретами и пронзая длинным, синеватым языком колечки дыма. На кончике языка также располагалась пара крошечных черных глаз, неотрывно следивших за исполнителями.

Я не мог точно сказать, заскучал ли наш слушатель или же наслаждается представлением, но все стало ясно, весь этот балаган надоел Птахе. Он тронул за плечо Телониуса Монка, и тот кивнул, направляясь к сцене. Все хорошо помнили, что случилось той январской ночью 1946-го в клубе «Three Deuces»;[103] общеизвестно, как жабы реагировали на музыку Монка.

Так вот этот Телониус, он просто взбежал к пианино, уселся, и взгляды всех собравшихся устремились на него. Люди вели себя тихо и задумчиво. И тут, проклятье, Монк вскидывает свои руки в драматическом жесте, точно собрался лабать сонату Бетховена или что-то в том же духе и, как только все окончательно заткнулись, начал играть.

«Смешать, но не взбалтывать».[104] Превосходная мелодия — самую малость резкости и заворотов. Вступление он отработал безо всяких изысков: основную мелодию выводила правая рука, а старомодный блюзовый перебор — левая. Инопланетянин резко подался вперед. Всем было известно, до чего любили эти существа Джелли Ролла Мортона, Дюка Эллингтона и тому подобные прадедушкины ритмы.

Дважды сыграв основной мотив, Монк перешел к импровизациям, и вы бы только видели ту широченную лыбу, с которой он сидел за пианино. Он начал лабать все эти свои выверты, выдавая странную, путанную мелодию, снова и снова выбивая из инструмента кластеры[105] и одновременно создавая аккомпанирующие, сложные ритмы.

Жаба, едва заслышав эти звуки, вскочила, выронила сигареты, а потом прижала одну лапу к лицу, закрывая огромные, основные глаза, а вторую — к затылку. Раздался стон, звучащий разом на несколько голосов, и из носа существа потекла синеватая хрень. И вот тогда чужак решил, что пора убираться оттуда ко всем чертям.

Его шатало из стороны в сторону, но он все же сумел открыть дверь, трясясь всем телом точно наркуша во время ломки. Следом за ним вымелись и все эти белые мажоры, нацепившие на рожи встревоженное выражение. За ними выбежал и явно испуганный Тедди Хилл, в те времена заведовавший музыкальным клубом Минтона. А Птаха, глядя на все это, смеялся как одержимый.

— Чертовы жабы никогда не выдерживали Монка, — заливаясь хохотом, произнес Макс. — Да, чел, это было круто!

Спустя пару недель ко мне в гости заглянул мой приятель Джей Джей, сжимавший в руках объявление, найденное им на одном из фонарных столбов. Он зачитал мне текст, пока я чистил зубы.

— Нанимаем джазовых исполнителей любых инструментальных специальностей… в интергалактическую эстрадно-танцевальную гильдию… Просим обращаться только цветных американцев, особое предпочтение отдается молодым и талантливым людям, играющим в стиле бибоп. Если вы уже нанимались в один из предыдущих туров, пожалуйста, не обращайтесь к нам. Заключаются однолетние (с возможностью продления) контракты. Посмотрите на Солнечную систему! Сыграйте на лунах Юпитера! Побывайте там, где никто не будет дышать вам в затылок! Нажмите ЗДЕСЬ, если желаете получить более подробную информацию.

Я сплюнул пену, отложил электробритву и поинтересовался:

— И? Где будет прослушивание?

Джей Джей коснулся пальцем слова «ЗДЕСЬ», и лист на секунду очистился, а потом на его поверхности возникла карта.

— На западе пятьдесят второй. В «Onix».[106]

— Чего? — я был в шоке. В те времена отправиться в «Onix» на прослушивание было столь же разумно, как целой толпой негров с детьми и телками путешествовать вдоль Миссисипи. Да возле «Onix» вечно тусовалась толпа офэев,[107] как называл их мой отец, и эти ублюдки все до последнего были такими прожженными расистами, что становилось совсем не смешно.

— Ты слышал меня. «Onix».

— Вот черт. И во сколько?

— «Onix»?! — это была моя баба, Франсина. До того она что-то готовила на кухне, а тут вдруг настолько тихо появилась за спиной Джей Джея, что тот услышал ее шаги когда было уже поздно. Она посмотрела на него взглядом, который словно говорил: «Хрен ты у меня получишь сегодня бекон к завтраку».

Франсина протиснулась мимо моего приятеля и, уперев руки в боки, заявила:

— Это на что ты там подписываешься? Хочешь свалить в космос, а меня бросить здесь вместе с ребенком? — Она погладила руками огромный живот.

— Франсина… — начал я.

— Нет, Робби, даже не пытайся меня задобрить. — Она покачала головой так, словно запредельно устала. — Проклятье! Вот говорила мне мама держаться от тебя подальше. Дескать, от музыкантов одни неприятности и только.

Я посмотрел на Джей Джея и мотнул башкой в сторону двери. Тот спокойно кивнул и оставил нас наедине. Франсина молчала, пока не услышала, как защелкивается замок.

— Робби, детка, — наконец произнесла она, глядя прямо на меня своими очаровательными карими глазками. — Ты не пойдешь сегодня на прослушивание в «Onix».

Честно, мне было тяжело, но я знал, что уже давно пора целиком и полностью рвать с этой бабой. Да, я понимал, что она станет отличной мамой, вот только не для моих детей. На самом деле все было кончено задолго до этого.

Так что я просто посмотрел на нее и сказал:

— Я видел спрятанные письма. Те, что ты держишь в своем ящичке для носков.

— Какие еще письма? — совершенно искренним тоном произнесла она, но я видел, что она притворяется. Лжет.

— Ох, Франсина, девочка, не парь мозги. Не вчера родился. Может и на прошлой неделе, но всяко не вчера. Я все знаю о тебе и о Торнтоне. И давай ты не будешь мне сейчас вешать лапшу на уши: дескать эта его влюбленность не взаимна. Ты ведь не просто так решила перевязать его письма ленточкой и спрятать. Да и даты я тоже видел.

Она немного опустила плечи.

— Детка, я… — Она замолчала. Лгать уже было бессмысленно, и Франсина прекрасно это понимала. К тому же, как понимаю, она и сама устала от вранья. В конце концов, эта девочка была не столь уж и плоха.

— Ладно, детка, теперь слушай меня, — сказала она. Ее голос подрагивал, но Франсина старалась изображать из себя сильную женщину и вести себя как обычно. — Можно подумать, я никогда не слышала, как ты гуляешь с другой. Не надо делать вид, будто я одна гуляла на сторону.

— Франсина, мы с тобой оба знаем — этот ребенок вряд ли от меня, особенно если учесть, как редко ты мне давала. Потому-то я и хожу по бабам, что не получаю от тебя того, что мне нужно. И что, я хоть раз скандалил? Пытался всыпать тебе по заднице? Нет, я все понимал. Но это… послушай, если ты хочешь, чтобы у твоего ребенка был отец, лучше выйти замуж за того, кто им и является.

— Вот хрень, — сказала она. — Ты-то можешь спокойно бегать налево, зная, что не залетишь. А я-то всего раз или два перепихнулась на стороне, и посмотри, что получила в итоге.

— Понимаю, — я попытался ее обнять, но она отпихнула мои руки.

— Жизнь штука несправедливая, верно? — Я повторил попытку. На сей раз она позволила. У меня просто сердце разрывалось: эти полные слез сахарные карие глаза, эти подрагивающие, обхватившие меня ручки. Но я не был готов к тому, чтобы чужой ребенок называл меня папочкой, и не имел ни малейшего желания жениться на телке, гуляющей у меня за спиной с другими музыкантами.

Так что, думаю, с моей стороны было в некотором роде ошибкой вести себя с ней столь мягко.

Она начала рыдать, причитая:

— Мне так стыдно, детка. Так стыдно.

Она умоляла и плакала, целовала меня. Обещала, что это никогда не повторится.

— Вот и славно. Надеюсь ты усвоила урок. Думаю, ты станешь хорошей женой Тедди Торнтону, — сказал я, имея в виду автора тех самых писем. Раньше тот играл на ударных, но ходили слухи, что его дедушка помер и унаследовал ему денежный бизнес.

Что еще сказать? Смотрели те фильмы про оборотней, за секунду меняющих обличье? Вот это и произошло с Франсиной. По щелчку пальцев.

— Так ты говоришь, что все равно не останешься? Теперь, после всего этого? — в ее глазах полыхал такой огонь, какой способен разгораться только у женщин.

Я покачал головой.

— Мне нужна эта работа, девочка. Проклятье, да ведь Птаха, Хок и… все эти лабухи, побывавшие там, вернулись домой богаче Рокфеллера. И ты, мать твою, права — я отправляюсь туда.

— Сукин сын! — взревела она, все еще заливая щеки слезами, и схватила настольную лампу, стоявшую возле ванной комнаты. — Готов на все, только бы свалить в космос? Да будь ты проклят!

Она швырнула лампу в меня, но я оказался шустрее и успел отскочить в сторону, так что светильник упал на пол и разлетелся на миллион осколков. Кто бы знал, как это меня взбесило. Начать хотя бы с того, что это была моя лампа, купленная мной на деньги с концертов. Конечно, я знал, что она через пару часов будет как новенькая — инопланетные самовосстанавливающиеся вещи тогда как раз только начинали выбрасываться на рынки, — но я все равно взбеленился, точно мне гвоздь в зад сунули. Ни одной женщине не позволял так со мной обращаться.

Но в тот раз я только кивнул. Тогда мне плевать было, что она разобьет, если только не мои саксофоны. От этой лампы все одно не было никакого толку там, куда я собирался отправиться.

Внутри «Onix» оказался довольно неплохим местечком. Я бы даже сказал — роскошным. Здесь собрались все знакомые мне музыканты, а заодно и несколько тех, с кем бы мне хотелось познакомиться. Тут был и Сонни Роллинз, и Красный Пес, и Арт Татум, и Бэлл Горячие Губки, и много других именитых лабухов.

Мы все собрались в «зеленой комнате»[108] и ожидали своей очереди. Зеленая комната — в тот раз это реально забавляло; конечно, мы всегда ее так называли, вот только в «Onix» во время того прослушивания она и в самом деле была окрашена в этот цвет, да еще за нами наблюдали действительно зеленые жабы. Они сами нас и прослушивали, и решали, кого бы хотели увидеть на своем корабле.

Я терпеливо дожидался. Все вокруг вели себя настолько тихо, что вы и представить себе не можете, а за стеной, спустя пару секунд после того, как в зал выходила очередная группа, начинали звучать ударные и контрабасы. Последние были весьма дорогой разновидности, самостоятельно усиливавшей звук. Выглядели они практически так же, как и обычные, вот разве что на ночь их приходилось включать в розетку.

Один за другим исполнители заходили внутрь, отрабатывали от пяти до десяти мелодий и возвращались обратно. Я сидел рядом со своими приятелями: Карманом, Джей Джеем и Большим Джимми Хантом — и мы поглаживали инструменты и молча смотрели на экран телевизора, установленного в углу гримерки. Звука не было — только цветное изображение.

Наконец, после нескольких часов ожидания, подошла и моя очередь. Дверь открылась, и оттуда выглянул тощий белый мажор, выкрикнувший мое имя:

— Робби Кулидж?

— Здесь, — ответил я и направился следом за ним в зал.

Там на скамейке расположилась парочка жаб, и обе они дымили целыми букетами тех самых треклятых сигарет, вставленных в длинные металлические мундштуки. Инопланетяне носили солнцезащитные очки и черные костюмы, совершенно не скрывавшие бугры, которыми были покрыты их тела. При моем появлении жабы не проронили ни слова. В дальнем конце комнаты за небольшим столиком, заваленном листками старомодной бумаги, сидели еще несколько белых. Никто не стал утруждать себя тем, чтобы подняться или поприветствовать, но один из них вдруг заговорил, обращаясь ко мне. Да, да, не представившись, безо всякого вступления просто сказал:

— Тенор-саксофон. — Это не был вопрос.

— Да, сэр. Еще умею играть на альте и немного на флейте. — Я старался держаться предельно спокойно.

— У вас есть менеджер?

— Ох, нет, сэр. Я… представляю себя сам. — Как бы я не пытался вести себя деловито, но в итоге в тот день все равно говорил словно чертов деревенский негр.

— Что ж, нас это устраивает. — Он улыбнулся так, как вечно улыбаются эти белые стиляги. — Почему бы вам что-нибудь не сыграть для нас?

Я припомнил одну из мелодий, отсчитал вступление и полностью погрузился в музыку. Это была одна из Птахиных тем, «Доказательство», и, думаю, их аппаратуре она уже была известна, поскольку едва я заиграл, как словно из ниоткуда возникли звуки контрабасов и ударных. Жабы хотели услышать бибоп, вот я и выложил перед ними лучший бибоп, какой знал.

— Неплохо, — произнес белый, и чужаки закивали, соглашаясь. — А что-нибудь нежное у вас найдется? — спросил он, и я исполнил для них хоральный «Туман», стараясь играть как можно более душевно и плавно.

— Очень неплохой уровень, мистер Кулидж. Пожалуйста, оставьте свой телефонный номер, мы свяжемся с вами. Спасибо, — сказал босс белых, я протянул ему визитку, и один из сидевших за столиком проводил меня к выходу.

Оказавшись снаружи, я подождал, пока не выйдут мои друзья, и те рассказали, что и в их случае говорилось практически то же самое.

Я не знал, хорошо это или плохо, но спустя несколько недель, когда я ехал в подземке, мой телефон вдруг зазвонил. Выудив его из кармана брюк, я ввел личный код при помощи наборного диска, отвечая на вызов.

Посмотрев на крошечный экран, я вначале даже не сообразил, зачем мне звонит этот тощий, бледнолицый хмырь и только потом узнал в нем того белого из «Onix».

— Мистер Кулидж, — произнес он, — у меня для вас хорошие новости.

Вот так и вышло, что я отправился в путешествие по Солнечной системе вместе с Большим Си.

Космический лифт, именно он помог мне оторваться от тверди. Это был просто блеск, я вам скажу. В жизни мне довелось им воспользоваться только лишь раз, и клянусь, подъем был мягким, как кожа Ингрид Бергман или улыбка Лены Хоум, а невероятную скорость и вовсе сравнить не с чем.

Из всех моих знакомых еще только Джей Джей Уилсон получил приглашение на корабль жаб, и мы сидели с ним рядом, пристегнутые ремнями безопасности, и смотрели вниз сквозь стеклянный пол — хотя, конечно, никакой он был не стеклянный, но все равно прозрачный, — наблюдая, как уносится вдаль покинутая нами Земля, а с ней и многое другое, оставленное нами позади. Странно было вот так разом объять взглядом весь мир. Я видел Южную Америку, океан, кусочек Африки, облака и льды, сковавшие северный и южный полюса. Видел все те места, которые так и не смог посетить и где вряд ли уже смогу побывать.

Всего пара часов прошла с той минуты, когда мы расстались с женой Джей Джея, провожавшей нас до Катскилл,[109] где жабы обустроили взлетную площадку. Вначале она немного всплакнула, но вскоре уже болтала и перешучивалась как ни в чем не бывало. Совсем другое дело — Франсина: в первый свой звонок она рыдала и умоляла, пока мне все это не надоело и я не прервал вызов. Потом она перезвонила, начала орать, и мне пришлось слушать звон бьющихся тарелок, окон и тому подобную хрень. В пути я чувствовал себя чуточку одиноко, и мне даже было несколько стыдно перед ней, но, в общем итоге, совершенно не жалею, что Франсина не провожала нас. И более чем уверен, что поступил правильно, расставшись с ней.

Поездка казалась мне малость странной, ведь я никогда прежде не бывал в Катскилл. Горы располагались буквально в паре шагов от Нью-Йорка, но я ни разу не посетил их, пока не отправился в космос. Вот можно в это поверить?

Здесь мы сели на уже ожидающий челнок, который практически вынес нас за пределы атмосферы, но после начавший снижение и приземлившийся где-то в Бразилии. Я очень надеялся, что мы останемся там хотя бы ненадолго, сможем прогуляться в город и опробовать местных цыпочек. Я много всего хорошего слышал о бразильяночках. Но такой возможности нам не предоставили, сразу же отправив к кораблям.

В лифте мы с Джей Джеем были не одни. Вокруг хватало весьма интересных людей. Там было несколько тощих китаянок со странными инструментами в руках, отдаленно напоминающими цитры; компания мексиканцев, а еще белые парни, одетые словно ковбои, со шпорами, лассо и прочей дребеденью из голливудских вестернов. Был и какой-то облаченный в костюм русский, пытавшийся общаться с нами при помощи некоего устройства-переводчика, но мы все равно ничего не понимали. С собой он вез связку книг.

А еще, клянусь, нас сопровождали сразу пятнадцать француженок. Изящные, с милыми чертами лица, аккуратными попками и длинными ножками, они были одеты в платья для канкана. Я заметил, как одна из них исподволь поглядывает на меня, но в тот раз только улыбнулся и решил подловить ее как-нибудь в более укромном месте. Женщины из Франции, чтоб вы знали, зачастую вовсе не такие расистки, как американки. Они — леди. Но, если честно, все бабы, откуда бы они ни были, всегда набирают с собой в дорогу целую уйму всякого барахла. И эти девочки из канкана, все до последней, держали в ногах по несколько огромных чемоданов.

У меня же с собой были только саксофоны, пара костюмов на смену и моя коллекция музыки. Что-то было записано на виниле, а что-то уже и на кристаллах.

Когда лифт достиг конечной цели нашего путешествия, мы отстегнулись, поднялись со своих мест и вышли в некое подобие аэропорта. На мне было шевронное зимнее пальто, ведь я ожидал, что в космосе будет холодно, но мерзнуть нам не приходилось. В целом это место было чем-то вроде пересадочной станции, и едва я перешагнул порог, как услышал тихое попискивание. Звук исходил от выданной мне еще на Земле карточки, свисавшей с моей шеи на шнурке. На ней мерцала красная стрелка, указывавшая налево, как и у Джей Джея. Мы зашагали в этом направлении, пристраиваясь следом за француженками. Мы были полны надежд и грезили об этих длинных ногах.

Так вышло, что всех нас определили на один корабль. Мы с Джей Джеем и девочками из канкана одновременно зашли в небольшой зал ожидания, а ковбои подтянулись чуть позже. Мы заключили, что русский и китаянки тоже скоро появятся, и решили скоротать время за разговорами. Ковбои оказались героями родео, ну вы знаете, теми парнями, что катаются на быках и ловят коров при помощи лассо. Их наняли в качестве актеров, так же как и в нашем случае заключив с ними однолетний контракт. Даже зарплаты у них были точно такие же.

Проклятье, да в те времена никто и никогда не платил черному человеку столько же, сколько и белому, как и мексиканцам, и женщинам. Никто, кроме жаб.

Наконец прибыли русский и китайские цыпочки, сумевшие добраться до места исключительно благодаря помощи жабы, облаченной в белый костюм с галстуком. Как и все инопланетяне, которых мы видели на Земле, это существо смолило разом несколько сигарет в длинных держателях, прижатых в уголке губ. Оно открыло рот и поочередно обвело нас медленным взглядом огромных глаз на морде и тех маленьких, на языке. Казалось, будто жаба сверяется с записанным в ее памяти списком лиц.

— Добро пожаловать на нашу космическую станцию. Прошу следовать за мной, я провожу вас к кораблю, который станет вашим домом на ближайший год.

Говорила не сама жаба; голос исходил из динамика, закрепленного на лацкане костюма. Инопланетянин взмахнул трехпалой рукой, и стена комнаты ожидания отошла в сторону. За ней обнаружился очень длинный коридор, в дальнем конце которого медленно открывалась точно такая же дверь.

Разбившись на маленькие группы и стараясь держаться тех, с кем прибыли, мы зашагали вперед. Больше всего в этот момент мы напоминали старых собак, идущих, понурив голову, и готовых к тому, что вот-вот случится какое-нибудь дерьмо.

Но знаете, что мы увидели, пройдя сквозь вторую дверь? Угадаете?

Все это выглядело точно роскошный отель или круизное судно. Здесь был и огромный зал отдыха, и танцевальная площадка, и высокие лестницы. Одна из стен оказалась прозрачной, и мы могли видеть звезды. Повсюду шныряли жабы, то там то сям появлялись мужчины и женщины всех цветов кожи. Одеты они были из рук вон плохо, слишком вычурно.

— Рады приветствовать вас на борту «Мммхамххуна»! — название корабля звучало так, словно говорившему кто-то забил рот кляпом из носков, ну или вроде того. Именно так я и воспринимал язык жаб, во всяком случае поначалу. К нам обращались так, словно мы были гостями. — Ваши навигационные карты указывают путь к вашим каютам. Если возникнут какие-либо вопросы, можете без стеснения обращаться к любому из членов экипажа, которых легко опознать по обязательной для них форменной одежде со знаками отличия. Кстати, их униформа пошита в соответствии с вашими культурными традициями и позволяет легко установить ранг. Подготовку начинаете завтра, тур начинается спустя неделю с этой минуты.

— Слушай, мужик, о чем это он? — спросил у меня Джей Джей. Его глаза были ошалелыми, точно он призрак родной бабушки увидел.

— Топай за красной стрелкой и придешь в свою комнату, — объяснил я. — Нужна будет помощь, зови коридорного. Первая репетиция завтра.

— Так же прошу вас сдать мне свои инструменты, — добавила жаба. — Они потребуют особой обработки, чтобы выдержать повторяемую декогерентность и космический полет.

— Деко-что? — Джей Джей очень берег Большую Мамочку, как он называл свой контрабас. — Слушайте, а вы можете установить в него усилитель звука?

— Да, конечно. Это запланировано с самого начала, — сказал чужак, и его глаза описали полный круг. — А теперь все отдавайте инструменты. Мы вернем их вам завтра.

— Ну ладно, — произнес Джей Джей, склоняя голову и обнимая напоследок футляр с Большой Мамочкой.

Я протянул жабе свой тенор-саксофон, хотя никакой радости от этого не испытывал. Мне не было известно, что они там собирались с ним сделать, а ведь это был «Конн», и обошелся он мне в целое состояние. Но все-таки я отдал его. Впрочем, на всякий случай в моем ботинке была припрятана бумажка с серийным номером инструмента.

А теперь послушай: я в каком-то роде наркоман. Мне доводилось видеть, что с музыкантом делает героин — он лишает вас души, превращает в жалкое подобие человека. И да, я закидывался им раз или два. И знаю, как людей штырит с амфетаминов, поскольку и сам их неоднократно принимал. Я пил любую жидкость, какую только можно пить, и порой мешал одно пойло с другим. Бывало, нажирался так, что не смог бы припомнить даже, на какой планете нахожусь. Но ничто не сравнится с тем, чем нас угощали на борту жабьего корабля.

Я попробовал ее еще перед первой репетицией, на следующий день после нашего прибытия, но до того, как нам возвратили инструмент. Мы с Джей Джеем появились на месте одновременно и познакомились с мужиком, отвечавшим за музыкальную программу. Это был пожилой толстяк, так игравший на трубе, что никто не то что повторить, а даже близко похоже исполнить не сумеет. Его имя было Карл Тортон, но все называли его Большим Си. Он дал нам заглотить те пилюли. Их оказалось три штуки, и все разного цвета.

— Желтая, чтобы расплываться, прям как они. Синяя прочищает мозги и позволяет вспомнить все, что вы хоть раз когда-либо слышали. Правда, действует не сразу. И последняя, зеленая нужна для того, чтобы запрограммировать свою память и заставить свои мышцы мгновенно переключаться и выдавать действительно сумасшедшие вещи. Вот эта таблетка действует реально быстро. Вы будете принимать этих крошек каждый день в течение шести месяцев. Главное, не забывайте, не то от местной натуги ваши задницы лопнут по швам и будет совсем не смешно. Усекли?

— Угу, — произнесли мы с Джей Джеем и запили таблетки из больших бокалов. Вода в них была какой-то не такой, не настолько свежей и сладкой, как в Нью-Йорке.

Большой Си собрал нас, группу новичков — достаточно большую, чтобы сформировать джаз-бэнд. Мы все были усажены перед сценой, чтобы послушать, как играют музыканты из прежнего набора. Это была потрясающая группа, и их контракт истекал только через несколько дней, что позволяло нам понаблюдать за ними и поучиться. Карл Тортон сказал, что обычно музыкальные коллективы не задерживаются на кораблях жаб долее чем на год.

Проклятье, я и не знал, что они собирают большой бэнд. Я не играл ни в одном из них вот уже несколько лет как. Впрочем, какая разница? Я сел и приготовился слушать. Все равно поворачивать назад было уже слишком поздно.

И вот они начали играть — вроде что-то из старика Бейси,[110] но они исполняли его в такой стремительной манере, что я не смог точно распознать мелодию. Эти крутые парни ни разу не сбились с темпа, ни разу не прервались на вдох. Они идеально и ровно исполняли основной мотив, выдавая по три сотни долей в минуту, а то и больше.

Когда пришел черед соло, я потер глаза и начал волноваться, что меня слишком сильно накрывает с тех таблеток, что дал нам Большой Си. Его самого я видел отчетливо и ясно, но вот ведущий альт-саксофонист, когда поднялся и заиграл свою партию, вдруг начал расплываться, и при этом я слышал не одно, а два соло сразу. Потом послышалось четыре… пять, чей звук расходился словно в разные направления. Музыкант откидывался назад, выжимая из инструмента визгливое альтиссимо, и в то же самое время сгибался вперед, перебирая нижние клапаны. Медленные и быстрые мотивы сосуществовали, сплетаясь в один. Этот парень заменял разом дюжину саксофонистов.

Ударник начал постепенно выходить из синхронизации с самим собой, превратившись в сплошное размытое пятно, окруженное ореолом барабанных палочек и сверкающих цимбал. Устремив взгляд на его установку, я увидел, что эти цимбалы и сохраняют неподвижность, и одновременно — движутся. Сущая чертовщина, уж поверьте мне. Я потряс Джей Джея за плечо и попросил проверить, когда он кивнул, что видит то же самое, я понял, что вовсе не сошел с ума. Казалось, будто играет сразу десяток ударников, выводящих вроде бы и общий ритм, но каждый — с какими-то незначительными вариациями. Разные цимбалы звенели с разной очередностью, такты чуть-чуть смещались вперед и назад. Но, если просто слушать, они отлично дополняли друг друга. Я просто слетал с катушек.

Остальной бэнд заиграл фоны, но эти люди не расплывались, и их шумный хор звучал в слитно — пару долей тишины, затем единовременно «боп!», потом несколько переборов и «ба-ду-БОП». Альтист выводил три октавы в унисон сам с собой. Клянусь, я видел его правую руку на нижних клапанах, так пальцы и двигались, и все же лежали неподвижно.

После группа возвратилась к основной мелодии, но теперь уже весь бэнд начал расплываться и вытворять полное безумство, точно сразу десять, двадцать, а то и сотня ансамблей пытались сыграть вместе, но никак не могли полностью сыграться, и их ритмы то отставали, то опережали, и все вокруг звенело и гремело — такого я никогда прежде не слышал!

Говорю вам, это было новое направление в музыке. Действительно нечто. Представьте себе, что слышите бибоп в первый раз и тут его подхватывают все чертовы лабухи мира.

— Значит, эти пилюли, что нам дали, помогут научиться играть так же?

— Похоже на то, Джей Джей.

— Боже правый! — вскричал он. И: — Вот срань! — А еще: — Ты только посмотри, как они играют!

И все это одновременно, на три разных голоса. Он зааплодировал, и его руки и хлопали, и оставались неподвижны.

— Брат, я провел слишком много времени в обществе этих жабьих морд и, поверь мне, знаю, что с ними не так. Никогда не пытался к ним приглядываться? — это мы говорили с Большим Си.

— Ну да, — ответил я, рассматривая его комнату. — Они расплываются, и еще у них слишком много глаз.

— Слишком много? Ты никогда не пытался малость притормозить и подумать, а вдруг это у нас их на самом деле не хватает? — он покосился на меня в точности как это делал Монк. — Но они и в самом деле расплываются!.. Именно про это и толкую! — он замахал руками. — Они все размыты, и такое чувство, что в каждом сидит сразу по сотне жаб, и все они ходят тут, занимаются своими делами. У них просто не получается слиться в одну цельную личность, как это считаем естественным мы. — Он помахал растопыренными пальцами перед лицом, подчеркивая смысл сказанного. — Поэтому, когда они слушают музыкантов, им необходимо, чтобы те тоже расплывались, либо им просто становится скучно. Вот почему они так обожают джаз! Лучшая богом проклятая музыка в этом мире. Мы умеем растрясти дерьмо, и при этом импровизируем. Ведь не сумеешь же так с Моцартом, верно? С классической музыки жабы просто от тоски дохнут. Все, что нанесено на нотный стан и тем самым зафиксировано, остается таким же, сколько не расплывайся.

Я уставился на свои руки, которые то оставались прежними, то начинали растекаться. Это вроде как с тем, чтобы сходить пописать — не надо напрягаться, надо лишь подумать об этом. Вот только я был как грудной ребенок и не умел себя контролировать, хотя и мог, в некотором роде, применить это умение.

— Все получится, Робби, ты только расслабься, брат. Скоро освоишься.

— Большой Си, а ты сам давно летаешь? — спросил я.

Он поскреб подбородок там, где заканчивалась коротенькая бородка, и удивленно посмотрел на меня.

— А какой сейчас год-то?

— Тысяча девятьсот сорок девятый.

— Проклятье! — произнес он. — Будь все проклято!

Тортон неожиданно затих и отвернул лицо, чтобы я не видел, как он плачет.

Расписание на следующие несколько недель было просто безумным, мы репетировали целыми днями напролет, а по ночам набивались в комнату к кому-нибудь из наших, сжимая инструмент в руках, и запускали пластинку.

Что действительно классно в тех таблетками, которыми нас кормили, так это то, что в наших мозгах моментально отпечатывалась любая услышанная нами музыка. А после того как мы ее услышали, нам достаточно было «запрограммировать сознание», хотя скорее казалось, что это наши пальцы запоминают необходимые движения.

Вот мы и слушали пластинки одну за другой: и бибоп, и свинг, и регтайм, и Баха, и Стравинского и индийские мелодии, и что только не. А раз уж мы все обладали идеальным слухом и уже умели расплываться, то каждое наше я могло изучать отдельные музыкальные линии: басы, гармонии и обязательно — соло. И когда мы вставали поутру, услышанное уже было запечатлено в нашей памяти навеки.

Это было еще ничего; в конце концов, я и раньше мог прослушать соло несколько раз и заучить его, но вот что странно: посидев пару недель на этих инопланетных пилюлях, я обнаружил, что могу припомнить любое произведение, какое только захочу — нота в ноту. Мне ничего не стоило воскресить в своей голове одно из соло Птахи, вошедших в «Антропологию»; я легко мог бы поднять с глубины сознания монковскую аранжировку «Эпистрофы» для большого джаз-бэнда и отыграть партию тромбона на своем саксофоне. В моем сознании отпечатывалась каждая инструментальная линия, тут же фиксировавшаяся в виде цепочек сокращений мышц, движений пальцев и губ, и стоило хоть раз расплыться и сыграть композицию, как я мог снова и снова повторять ее, просто только пожелав того, даже не пытаясь думать, что я делаю.

Иными словами, инопланетные препараты превращали нас в звукозаписывающие джазовые автоматы.

Вот почему мы проводили столько времени за прослушиванием чужих пластинок и кристаллов — компания растворяющих свои мозги музыкантов, одновременно хохочущих и требующих друг от друга заткнуться и впитывать информацию. Было у нас и несколько бутлегов, и некоторые из них оказались просто потрясающими: один из них был озаглавлен как «Птаха на Марсе» и представлял собой совершенно безумную, вычурную, больную композицию, и я мог слушать ее хоть целый день напролет.

Но, сами понимаете, любой музыкант рано или поздно устает от общества себе подобных и его начинает тянуть «на сладенькое». Что касается меня, то я никогда не испытывал недостатка в женщинах своего типа, и они нравились мне, но сейчас прошло уже несколько недель, а я так ни с одной и не познакомился. В итоге я решил наведаться к девчушкам из канкана и исправить это упущение. Спускаясь на лифте этаж за этажом, я блуждал по кораблю, пока не нашел их. По пути мне довелось увидеть совершенно немыслимые картины: в одном из залов было организовано нечто вроде русского цирка, где рослые, пестро раскрашенные клоуны расплывались, жонглируя горящими факелами на спинах столь же размывающихся слонов, которые танцевали под какую-то пугающую русскую музыку. А рядом в хороводе кружились такие же неровные силуэты медведей. Затем я наткнулся на ковбоев с родео, скачущих на одновременно существующих лошадях и вращающих лассо в сотнях направлениях сразу. Но один из них поразил меня сильнее прочих: тот парень не просто расплывался, а разделялся на несколько тел и находился сразу в десятках мест, удирая от такого же, как он, быка. Одним из его ипостасей удалось заарканить разъяренное животное, другие сами попали под копыта. Кое-кому (бедный пожиратель бобов) даже не повезло оказаться насаженным на рога.

Но наконец, спустившись на десять этажей, я оказался под просторным залом отдыха. Все вывески здесь были на французском, так что было очевидно, что я добрался до места. Блуждая из комнаты в комнату, находя в них жаб, смолящих сигареты и переговаривающихся на своем странном языке, пока худощавые девушки из восточной Индии, облаченные в национальные костюмы, разносили им крошечные белые чашечки с чаем и другими напитками.

Вскоре мне удалось найти помещение, где танцевали француженки. Оркестр уже отправился на покой, поэтому девушки тренировались под записи бешеного, явно записанного расплывающимися музыкантами канкана. Когда я вошел, занятия шли полным ходом, и их прекрасные и сильные длинные ноги ритмично вскидывались и опускались, а руками каждая из цыпочек обнимала своих соседок. Ничто в этом мире не заводит так старого котяру, как вид тискающихся женщин, если не считать, конечно, взмывающих в воздух стройных ножек.

Так что я просто сел там и стал смотреть, как те взлетают и опускаются снова и снова, оставляя за собой целый шлейф. Мне пришлось размыться и самому, чтобы за всем уследить. Я разглядывал их, пока не нашел в общем ряду ту, которую приметил еще на лифте, и позволил ее лицам до последней черточки отпечататься в своем сознании.

Когда репетиция закончилась, я поднялся и нашел дверь, ведущую за кулисы. За ней обнаружился коридорчик, по обе стороны которого тянулись гримерные. Это ж просто офигеть можно — у каждой из девочек была личная раздевалка. Проблема состояла в том, что я понятия не имел, в какой из них искать ту самую красотку. Что ж, я просто расплылся по коридору и постарался постучаться разом во все комнаты.

Услышав ее голос за одной из дверей, я вновь соединился в единое целое и с видом невинного деревенского мальчика улыбнулся дамочке, ведь это всегда действовало на женщин. Француженка была одета в шелковое кимоно — ну, вы знаете, нечто вроде домашнего халата, только из Японии. Ее волосы были распущены, а откуда-то из глубины помещения доносились звуки джаза. Услышав именно эту музыку, я понял, что дело в шляпе.

— Ви тот мужчина, с которым мы ехали на лифте, oui?[111] Ви еще смотреть на меня. Зачем ви приходить сюда?

— Просто я вспомнил о том дне и понял, что должен снова вас увидеть.

Она пробормотала что-то на французском, и, судя по тону, мне предлагалось попробовать затащить в постель кого-нибудь другого, но затем она широко распахнула дверь и улыбнулась в ответ.

— Заходите, monsieur…[112]

— Кулидж, — сказал я, снимая фетровую шляпу и склоняясь перед ее красотой. Именно этого и ждут от вас все женщины при первом свидании. — Робби Кулидж.

Я прошел в комнату и теперь мог с достоверностью распознать играющую музыку. Это была «Звездная пыль» Ната «Кинг» Коула. Платье для канкана было наброшено поверх зеркала на столике для макияжа, вокруг мерцали лампочки гирлянды, а рядом стояли высокие павлиньи перья. В воздухе витал аромат ментоловых сигарет.

— Я Моник, — сказала девушка. Никакого намека на фамилию, просто Моник. Спустя секунду она добавила: — Желаете кофе?

— Ммм… кофе — звучит прекрасно.

Извинившись, она отлучилась на минутку, после чего вернулась с двумя чашечками в руках.

— У вас есть сигареты? — спросила Моник.

Я кивнул.

— Можете взять всю пачку, — ответил я и, выудив их из кармана, выложил сигареты на стол вместе с коробком спичек. Сорт «Ультра», выпускаемый на фабрике «Mercury Barron», совсем новая разновидность. Обещалось, что если курить их по три штуки в день, проживешь много дольше. — Тебе достать?

— Non, — улыбнулась Моник. — Попозже.

Это был и в самом деле настоящий французский кофе, исходящий паром. Даже чертов пар уже вызывал наслаждение. Поднеся чашку к губам, я глубоко вдохнул и посмотрел, как она пробует напиток.

— Так откуда ты родом? — спросил я, и она некоторое время молча сверлила меня взглядом. Потом Моник потерла веко, чуточку размазав макияж.

— Думаю, тебя это не интересовать, верно? — произнесла она, снова отпивая из чашки.

— Конечно же, мне интересно, красавица, — солгал я, и тогда француженка подалась вперед, расплываясь, и в моем ухе томно прошелестел миллион «Ра-гее».

Так вышло, что как раз в ту ночь корабль лег на курс к Марсу, хотя мы с Моник были слишком заняты, чтобы это заметить. Мы узнали обо всем позднее от парня из джаз-бэнда, случайно забредшего в главный зал и увидевшего, как звезды, пусть и медленно, но все-таки начинают смещаться.

Спустя пару недель с того случая в привычку Моник вошло регулярно появляться на наших выступлениях и слушать, хотя кое-кому из ребят это и не нравилось. На этот момент отдельные лабухи начали строить из себя крутых и постоянно задирали носы, стремительно превращаясь в то, что мой отец обычно именовал «политическими нигерами». Они полюбили рассказывать всем, как на самом деле должен жить черный человек.

И мне было действительно жаль, что Джей Джей связался с этой психованной компанией. Прежде он всегда был реально толковым парнем, спокойным и рассудительным. Он был задушевным мужиком, но стоило ему связаться с этими космическими исламистскими губошлепами, постоянно перетирающими за то как черные колонизируют всю Солнечную систему во имя Аллаха, о том, как надерут задницу этим белым дьяволам и все такое прочее, — как рядом с Джей Джеем стало просто неприятно находиться. Я был готов взорваться, когда он начинал нести эту чушь.

Однажды, в перерыве посреди концерта, я приятно проводил время вместе с Моник за одним из столиков. Она попивала вино, я дымил сигареткой, и оба мы весело болтали, когда к нам с перекошенной физиономией подошел Джей Джей. Я сразу понял, что стоит ждать неприятностей, и поднялся прежде, чем тот оказался слишком близко.

— Слушай, Джей Джей, у меня уже есть один папочка, вот только он сейчас в Филли, и у меня нет ни малейшего желания…

— Робби, мать твою, ты выслушаешь меня, — сказал он и взглянул на Моник так, словно надеялся, что она исчезнет, если правильно на нее посмотреть.

— Кто он? — спросила француженка, поднимаясь.

— Посиди, детка, — твердым голосом произнес я, и ее лицо скривилось в гримаске. Да вы и сами знаете, что бывает, когда советуешь женщине как-то поступить ради ее собственного же блага.

— Робби, здесь что-то неладно! Пора выбираться, брат! Парень, эти жабы побывали в моей комнате! Они запихали мне какую-то хрень в брюхо. Вроде червяка. Не, тетку. Ага, тетку-червяка! Она носится у меня внутри и вопит: «Джей Джей! Мороженого!». Помоги мне, Робби! Парень, я подыхаю! — он расплывался и кричал на все свои голоса. Бедолага перепугался до усрачки и теперь наводил кошмара и на меня.

Я отодвинул Моник в сторонку, расплываясь сам, и каждый из меня взял за плечи одну из ипостасей Джей Джея.

— Парень, — сказал весь я разом, — послушай, ты по ходу дела приболел. Тебе надо остыть. Успокойся немедленно.

Он закричал громче, сотрясаясь всеми телами, и его размытые силуэты начали отодвигаться друг от друга все дальше и дальше. Мне совершенно не хотелось, чтобы он так же разделял и меня, так что я быстро слился в единое целое и отступил на шаг.

Парочка крепких и рослых жаб-вышибал разом превратилась в целую армию, побежавшую по два через зал, отлавливая всех Джей Джеев и вытаскивая их из комнаты; каждая из его «самостей» истошно, изо всех своих сил вопила.

В помещении воцарилась тишина. На нас с Моник устремилось множество глаз, как жабьих, так и человеческих. Публика начала перешептываться, и тут я увидел, что на меня смотрит Большой Си. Его взгляд словно говорил: «Антракт закончился. Дуй на эту чертову сцену. Живо!»

Я попытался поцеловать Моник в щечку — та немного отстранилась, и мне удалось это сделать только на второй раз — и поспешил к сцене с тенор-саксофоном в руках.

— Прошу прощения за эту сцену! — произнес в микрофон Большой Си, удерживая на лице широкую, фальшивую улыбку. — Как говорится, шоу должно продолжаться. К счастью, в зале присутствует Мфмннги, умеющий обращаться с контрабасом.

Мфмннги — так жабы называли самих себя. Затем Большой Си произнес еще целую серию предельно безумных звуков, и я уже начал опасаться, что он тоже спятил, когда со стула поднялась пожилая жаба в приталенном черном костюме, кивнувшая Большому Си. Только тогда я понял, что эта жуткая какофония была ничем иным, как ее именем.

— Пожалуйста, поднимитесь к нам! — сказал Большой Си, и жаба, взбежав на сцену, обняла контрабас Джей Джея трехпалыми лапами и провела по струнам, проверяя звучание.

— Чертовски жаль, — прошептал Уинслоу Джексон, альт-саксофонист, сидевший рядом со мной. В нашем бэнде он был единственным, за исключением Тортона, кто уже летал прежде. — Сколько раз мне приходилось видеть, как парни заканчивают вот так.

— Как «так»? — спросил я, опасаясь услышать, что какая-нибудь хрень проникла на корабль из космоса и сожрала мозги Джей Джея.

— Скорее всего, он забыл принять пилюли, — сказал Джексон, качая головой. — Чудовищная ошибка.

Неужели, забыв принять таблетку, можно было настолько спятить? Никогда прежде не слышал о подобных препаратах, и, если честно, на тот момент я был уже вовсе не уверен, что то действительно были какие-то медикаменты. А что, думал я, если все равно распрощаюсь с рассудком, даже ежедневно глотая эти пилюли? Бедняга Джей Джей. Я даже не знал, увижу ли его когда-нибудь снова, но времени на беспокойство уже не оставалось: Большой Си вновь обратился к публике, и мне пришлось приготовиться играть.

— Прежде чем вы окунетесь в музыку, хотел бы донести до вашего сведения важную новость! Мы вышли на орбиту Марса! — проревел Тортон в микрофон, и большой участок стены за его спиной внезапно стал прозрачным. Все повернулись так, чтобы видеть красную планету. Все, кроме Большого Си, который продолжал вещать о том, как здорово вновь сыграть для Марса и какое наслаждение при этом он каждый раз испытывает.

Марс. Мы повисли возле него. У меня просто дух перехватывало.

— А сейчас мы попросим присоединиться к нам одного особенного гостя, — произнес Большой Си.

В зале поднялась низкорослая, особо уродливая жаба, сжимавшая подмышкой фагот, и направилась к нам. На ней был роскошный коричневый пиджак, обтягивающий так, что просто твою мать, и коричневая же фетровая шляпа, идеально сочетавшаяся с зеленой, как папоротник, кожей существа. Поднимаясь на сцену, инопланетянин слегка помахивал крошечным хвостиком.

— Пожалуйста, поприветствуем Мммхмхннгна Тяжелые Брови, — сказал Большой Си. Эти чуждые имена становилось все проще и проще выговаривать, что мне уже переставало нравиться.

Большой Си повернулся к нам, щелкнул пальцами на счет два и четыре, а затем громко прошептал: «Звездная пыль». Мы все вскинули инструменты, и распорядитель кивнул. Ритм-секцию мы заиграли, лишь слегка расплываясь. Ведущую линию обычно исполнял тенор-саксофонист, а стало быть — я, но конечно же, если в концерте принимает участие особый гость, то и вести будет он. Так что мне не оставалось ничего иного, кроме как импровизировать наравне с остальными саксофонистами.

Фагот звучал преотвратно, завывая, точно избиваемая пьяным хозяином собака. Это не музыка. По-другому и не скажешь. Мммхмхннгн играл, настолько расплываясь, что воцарялась подлинная какофония. Мелодия не строилась, и я не мог найти в ней ни ритма, ни гармонии, ни полифонических контрастов. Точно потоки белого шума, наложенные друг на друга. Клянусь, меня мутило от одного только звука. Мотив жаба завершила высоким «ми» и столь же высокими «фа-натурэль» и «ре-диез» одновременно. И поверьте, этот чудовищный диссонанс звучал всю концовку мелодии, а потом и еще две минуты после того, как вся остальная группа прекратила играть.

И когда все стихло, жабья публика восторженно закричала, завыла и замахала щупальцами, что в их обществе служило эквивалентом оваций. Мне оставалось только смириться с тем, что впереди предстояла совершенно дерьмовая ночка.

Джей Джей появился спустя пару недель. Я заметил его пьющим кофе в одном из баров, когда мы с Моникой возвращались обратно после осмотра витрин под куполом марсианской станции. По правде сказать, мне нечего и не на что было покупать — все это ждало меня только по прибытии на Землю. Но для меня тогда все было в диковинку, и я даже подобрал там настоящий марсианский камень. Кстати, я по-прежнему храню его у себя дома.

— Привет, — обратился я к Джей Джею.

Он посмотрел на меня, моргнул и втянул ноздрями воздух.

— Здравствуй. Как поживаешь? Увидимся завтра на репетиции, — и с этими словами он вновь обратился к своему кофе, словно я уже давно ушел.

Каким бы странным ни было его поведение, я все равно не сразу поверил Большому Си, когда тот сказал мне, что это уже вовсе не Джей Джей.

— Пускай он и выглядит в точности так же и говорит неотличимо, но это не твой друг, — объяснил Тортон. — Они сделали нечто вроде живой копии, вырезав из нее все недостатки. Теперь даже образ его мыслей ближе к ним, чем к нам. Это во всех смыслах не Джей Джей. Уже нет. Смирись.

Мне тогда подумалось, что Большой Си провел на этих кораблях столько времени, что и сам уже окончательно свихнулся. Но теперь, вспоминая тот разговор, я и сам понимаю, что мой друг действительно изменился. Его манера речи стала напоминать мне белых адвокатишек, вечно равнодушных и предельно вежливых. И на следующей репетиции он играл без души. Никакой оригинальности, ни единой искры. Я проследил за его музыкальной линией, а вернувшись к себе, переслушал несколько пластинок, и могу вам сказать одно: с момента своего возвращения Джей Джей ни разу не сыграл ничего такого, что прежде в точности так же не было бы исполнено кем-то другим.

Но окончательно я убедился, что его больше нет, когда увидел, как он развлекается. Определенные сомнения закрадывались и раньше, но они так и не собирались в единое целое до того вечера, когда я решил отдать ему несколько одолженных пластинок Мингуса. Я постучался в его дверь, но, хотя мне было известно, что он там, никто не ответил.

Тогда я заглянул внутрь и обнаружил его лежащим на кровати в обнимку с двумя жабами. Те опутали своими щупальцами его шею и ноги и старательно вылизывали глазастыми языками его шарики… Я захлопнул дверь, и меня чуть не вырвало.

Конечно, Джей Джей, как и все музыканты, с какими мне доводилось играть, был редкостным извращенцем и без всяких сомнений мог устать от целибата, пропагандируемого этими космическими мусульманами. Быть может, у него яйца уже гудели так, что сносило крышу. Вот только он никогда даже и в мыслях не держал, чтобы перепихнуться с жабой. После того случая я все-таки понял, что Джей Джей потерян.

Когда спустя пару дней я встретился с Моник в зале отдыха, она стояла, глядя на звезды. Она не появлялась уже полторы недели, а у меня не было возможности спуститься на французский этаж. Тем временем мы уже направлялись к Юпитеру. Как рассказал мне Большой Си, на то, чтобы добраться до места, должно было уйти порядка месяца или двух, а остановка там продолжалась около недели. На лунах, говорил он, есть что посмотреть и чем заняться, и кое-что из этого ни в коем случае нельзя пропускать.

— Детка, где же ты была? — спросил я.

— Дела, — ответила она. — Очень много дел.

— И что же это за дела? — как можно более невинным тоном произнес я.

— Одна из наших девочек — она заболела. И ее увели эти les grenouilles.[113] — Моник скривила личико.

— Должно быть, забыла принять таблетки, — пробормотал я себе под нос.

— Euh? Quoi? — произнесла Моник. Я удивился и посмотрел на нее. — Que dis-tu?[114]

— Говорю, должно быть, она забыла принять пилюли. Ну, как Джей Джей тогда.

— Non, — ответила она. — Один из крокодилов…

— Жаб… — поправил я.

— Жаб, oui, les grenouilles, один из жаб пригласить ее в свою комнату, а она ответила non и на следующий день была очень больна. — В моей голове внезапно всплыло воспоминание о Джей Джее с этими щупальцами, оплетающими его ноги и лезущими в рот. Мне становилось мерзко от одной мысли об этом.

— Но ты-то в порядке, да, детка? — Я взял ее за руку.

Она повернулась и посмотрела на меня глазами, зелеными, точно китайский нефрит.

— Я хочу домой, — сказала она, сжимая мою ладонь. — Я не знаю, как ты можешь влюбляться на этом корабле. И не понимаю как можно хотя бы поверить в возможность любви в таком жутком месте.

— Крошка, пойдем со мной, — сказал я.

— Oui, я пойду. Но я не буду любить тебя, Робби, — отозвалась она, стискивая мою руку чуть сильней. — И ты не должен любить меня.

С этими словами она отвернулась и еще какое-то время рассматривала звезды.

Месяц, в течение которого мы добирались до Юпитера, пролетел с пугающей быстротой, проведенный мной в занятиях нелепым, размытым сексом и столь же нелепых выступлениях. Джей Джей, когда играл, неизменно был печален и серьезен, а эта тупая, вонючая жаба, Мммхмхннгн Тяжелые Брови как минимум раз в неделю визжал на своем чертовом фаготе. Джаз-бэнд по-прежнему работал как хорошо смазанная машина и ни разу не выдал дурной ноты, но что-то уже пошло не так, и все это чувствовали.

Однажды, прямо посреди нашего выступления, Большой Си устроил публике очередной сеанс напыщенной болтовни, в которой был так силен, а потом стена вновь стала прозрачной, и клянусь, Юпитер — сраный Юпитер — завис прямо перед нами, занимая почти все окно. Он казался огромной плошкой ванильного мороженого, смешанного с карамельно-шоколадным сиропом и украшенным огромной красной вишней. Планета была огромной, проклятье, я никогда и помыслить не мог, что может существовать что-то такое гигантское, а вокруг нее кружили маленькие луны. У меня аж дыхание на секунду перехватило. Я посмотрел в зал, пытаясь найти Моник, но ее не оказалось за тем столиком, где она сидела за минуту до того. Очень жаль, думаю, ей бы понравилось полюбоваться Юпитером, до которого, казалось, было подать рукой.

— Как вам уже известно, орбита Юпитера — особенное место; место, куда многие люди приезжают отдохнуть и где часто остаются навсегда, завороженные его красотами. Пока мы остановились здесь, советую посетить Ио, чтобы послушать самых великих джазовых исполнителей в истории: Чарли Паркера, Лестера Янга, Дюка Эллингтона, Диззи Гелеспи, Кэба Келлоуэя, Джонни Ходжеса… не упустите эту возможность.

Услышав это, я не поверил своим ушам. Птаха? Откуда у них взяться Птахе, если я видел его в Нью-Йорке? Неужели он решился на еще один тур? Я совершенно не понимал, как такое возможно. С другой стороны, не сильно-то и задумывался. Мои мысли полностью поглотило другое имя: Лестер Янг.

— А теперь, — продолжил Большой Си, — в честь джазовой Мекки, куда мы прибыли, прозвучит мелодия, известная как блюз «Луны Юпитера».

Он отсчитал в слух: «четыре, пять, четыре-пять-шесть-семь», и только подумайте, чертова жаба вновь загудела на фаготе. Клянусь, меня это уже так достало, что я бы натянул эту трубу на голову Мммхмхннгна Тяжелые Брови, если бы мне только представилась такая возможность.

На лунах и в самом деле было чем заняться: на подводных лодках мы осмотрели моря Европы и Ганимеда, посетили вулканы Ио; нам, людям, даже позволили опробовать специальные корабли, позволявшие нырять в атмосферу самого старины Юпитера, и полюбоваться обитающими там животными, завезенными сюда жабами с какой-то из планет своей родины.

Но все это мало меня интересовало. Ребята из бэнда даже сказали мне:

— Робби, мужик, почему ты упускаешь шанс увидеть все это восхитительное дерьмо?

— Парни, все, что мне хочется сейчас увидеть, — ответил я, — так это Лестера Янга. Я отправляюсь искать Преза.

Клуб на Ио был небольшим и тихим местечком. Жабы не должны были заинтересоваться джазом, пока не осмотрят все остальное, что их народ успел понастроить на лунах и самом Юпитере, а стало быть, раз уж наш крейсер был единственным на орбите, это было самое лучшее время найти Преза.

През — так мы называли Лестера Янга, поскольку он был (а по мне, так и остается) подлинным президентом всех тенор-саксофонистов. О, вы только бы слышали, как он играл. Мне доводилось пару раз побывать на его концертах в Нью-Йорке, а потом и в Филли, и было в нем что-то такое, что Моник определила бы как «je ne sais quoi»,[115] а мой приблизительный перевод прозвучал бы так: «Как он, черт возьми, это делает?» В довоенные времена През частенько радовал нас своим сладким звучанием.

Так вот мы с Моник и отправились в это крошечное заведение, разместившееся внутри герметичного пузыря, плывущего над поверхностью Ио. Все здания здесь имели огромные окна, которые позволяли насладиться видом на вулканы, извергающие пламя, дым и прочую хрень. Одно из таких окон было даже в клубе, и Моник неотрывно глазела в него.

През еще не появился, мы пришли слишком рано, и на сцене выступало трио, чьих имен я не помню, хотя пианиста явно встречал и прежде. Играли неплохо. Порой они играли почти как През, а иногда выдавали даже более плавные и мягкие ритм-секции, работая в стиле старого свинга. Всему этому не хватало только его прекрасного голоса, его звучания. В ожидании Лестера Янга я почти что слышал этот тенор, его вибрирующее прикосновение, сильные, но нежные повороты в мелодии и самую чуточку басов. Да вы и сами понимаете, о чем я.

Моник заскучала. Это было очевидно. Она постоянно поправляла прическу, печально разглядывала вулканы.

— Крошка, През скоро придет, — сказал я.

Она нахмурилась и посмотрела на меня с таким ворчливым выражением на лице, на какое способны только самые сексуальные детки.

— Я хочу погулять. Осмотреть пузырь.

Вспомнив о нескольких роскошно обставленных витринах и кафетериях, мимо которых мы проходили по пути к клубу, я догадался, что на самом деле ей хотелось побродить по магазинам. Но с другой стороны, это походило на испытание моих чувств к ней, и поверьте, я никогда не позволяю женщинам испытывать меня.

— Если хочешь, можешь заняться шоппингом, но лично я ни за что в мире не соглашусь пропустить выступление Преза. Ни единой мелодии, ни одной нотки.

— Ну и ладно, — сказала она, поправляя кошелек. — Вернусь позже. Может быть.

Последнее было произнесено с особым нажимом. Моник развернулась на пятках и зашагала к двери, на ходу поправляя прическу и вихляя задом, поскольку прекрасно понимала, что я смотрю на него.

Но я устоял, не взирая на искушение. В конце концов, если очень хочется, француженку из канкана всегда можно найти, а вот Лестера Янга можно было услышать только на Ио. И это был мой единственный шанс в жизни увидеть его, если только тот не собрался бы вернуться на Землю. К тому же, если честно, когда он улетал, видок у него был далеко не из лучших.

Так я и сидел еще с полчаса, слушая ритмичные импровизации и потягивая «охлажденный чай из самых недр Европы» — так здесь назывался самый обычный лонг-айлендский холодный чай, единственный напиток, который я смог себе позволить. Потом появился През.

Увидев его и услышав, как он играет, я испытал нечто схожее с ощущением от первого секса. Нет-нет, не то, что чувствуешь, проснувшись посреди ночи от пошлого сна и осознав, что простыни почему-то липкие. Я говорю о том первом разе, когда ты идешь с девчонкой из класса на год старше к ней домой, пока ее мама в отлучке, поднимаешься в ее комнату, пару раз целуешься, вставляешь ей свою штуковину и спустя минуту или две гадаешь: что это вообще было и почему все уделяют этому делу столько внимания.

Смущение и глубокое разочарование — вот, о чем я толкую.

През казался малость затраханным. Не таким он был в довоенные годы. В те времена этот мужик точно лучился магической энергией. От него постоянно требовали играть как Хок — Колман Хокинс, — но он никогда и никого не слушал и вырабатывал собственное звучание, и это было прекрасно. Он заставлял свои мелодии петь так сладко, что у вас просто разрывалось сердце.

Но затем его отправили на войну и, увидев его черную кожу, не позволили вступить в военный оркестр. «Ты кем себя возомнил, пацан? Гленном Миллером? На передовую, ниггер!» — вот как это было. Все говорили, что нет ничего удивительного в том, что с тех пор он никогда не поднимал головы: През успел повоевать в Европе и видел Берлин, на который русские сбросили бомбу, купленную у жаб. Затем он надолго завис в бараках под Парижем, пытаясь сражаться против местных красных партизан, а в итоге, когда мы были вынуждены убраться из Европы, его черную задницу засудили за то, что он был женат на белой женщине[116] и не желал терпеть унижения со стороны других солдат. Ходили слухи, будто в результате внутри него что-то сломалось, да так, что уже не починить.

Понимаете, я-то надеялся, что жабы все-таки сумеют поставить его на ноги, так же как сделали это с Птахой. Я даже вначале решил, что им это удалось, когда увидел его начищенным до блеска, с прямой спиной, со старой доброй лыбой во все лицо, в дорогом пиджаке и при своей привычной шляпе с загнутыми вверх полами. Казалось — нам вернули президента тенор-саксофонистов.

Но когда он поднес инструмент к губам, слегка склонив голову в бок и как обычно чуть приподнявшись на цыпочках, и заиграл «Польку Точки и Лунные Лучи», мое сердце точно упало.

Это был не настоящий Лестер Янг, не тот През, какого я знал. Он скорее походил сейчас на собственную мумию. От его музыки, казалось, осталась лишь внешняя оболочка, лишившаяся чего-то очень важного, жившего внутри нее прежде. Понимаю, не каждому дано это понять, но я слышал явственно. И понимал — его больше нет.

Мое сердце разрывалось напополам, когда я сидел там и смотрел на Преза — точнее, на того, кто был когда-то им, — а тот плыл от одной композиции до другой. И вроде бы все в порядке, и звучание вроде его, и мягкое вальсирование ритмов на месте, и сладостная мелодичность, и стремительные прорывы, и прохладные откаты назад. Но чего-то определенно не хватало.

И вот тут до меня дошло. Я же ведь знал все те соло, что он тогда сыграл. Не основные мотивы, нет, не вступления и перекаты. Он с точностью до последней ноты повторял то, что исполнял в былые времена. Он не импровизировал. Все что игралось, я слышал на его старых записях. «Мой смешной Валентин»; «Прикрывая морскую пехоту»; «Закат бэйсииста»…[117] и каждая из мелодий игралась даже без самых мельчайших изменений, как и на тех довоенных пластинках. Каждым своим звуком они совпадали с тем, что было некогда записано в студии, на живых концертах и где он там еще играл в те дни. И я все это прекрасно осознавая, ведь каждая из этих записей уже хранилась в моей голове.

Так что я так и сидел, со слезами в глазах, и ждал, когда же все это закончится.

Но знаете, в первый же перерыв он подошел и встал рядом со мной. Из всей той публики, рядом с которой он мог пристроиться, из всех тех, кто прибыл на Ио специально, чтобы увидеть его, През почему-то выбрал именно меня — должно быть, единственного разочарованного парня в этом зале.

— Молодой человек, ты ведь играешь на саксофоне, верно? — произнес он весьма обходительно, но с каким-то холодком в голосе. Должно быть, стоя на сцене, он видел, как я слежу за его пальцами, бегающими по клапанам музыкального инструмента.

— Да, сэр, так и есть. Я из Филадельфии, Робби Кулидж.

— А ты часом не на теноре ли играешь?

— На нем, сэр.

— Надеюсь, ты не против, если я присоединюсь к тебе за столиком? Прости, видел, как от тебя сбежала шляпа и все такое, — произнес он, отодвигая стул. Под «шляпой» он подразумевал Моник. Всем известно, как През любил придумывать всему смешные имена. Но «шляпа» — это было что-то новенькое. — А моим «ребятам» пора маленько передохнуть, — добавил он, разминая пальцы, которые и называл «своими ребятами».

Конечно же я ответил, что нисколько не возражаю, и даже предложил купить ему выпивку, но Лестер только рассмеялся и сказал, что, хотя ему и так нальют здесь бесплатно, он полностью отказался от спиртного. А потом его просто понесло. Вначале он расспрашивал меня: сколько мне лет, скучаю ли я по домашней стряпне, — честно говоря, нисколько не скучаю, ведь моя мать была отвратительной кухаркой, и мне вечно казалось, что она использовала еду в качестве оружия, когда злилась на меня. Но, само собой, этого я говорить не стал. Тогда През принялся рассказывать, как готовила его мама.

Не уверен в том, что смогу в точности передать всю его болтовню; помню только его вкрадчивую, спокойную улыбку и огромные, чистые глаза, в которых отражалось пламя вулканов, извергающихся за окном, и то, с каким восторгом он вспоминал о своей маме, торчащей на кухне, о запахах и вкусе еды, пронесенных им сквозь долгие годы и мили с тех пор, как он в последний раз сидел за тем столом в ожидании обеда.

Не спрашивайте меня как, но в именно в тот миг я понял — с ним сотворили в точности то же самое, что и с Джей Джеем, и что этот Лестер Янг, кем бы он ни был, никак не связан с моим миром… так же как и Джей Джей и, быть может, как Птаха. От Преза осталась только использованная оболочка, заполненная некой сущностью, пытающейся играть его роль, но не до конца справляющейся. Видимо, именно об этом меня и предупреждали, и мне стоило усилий не разрыдаться, глядя в его лицо.

Когда перерыв подошел к концу, Лестер, прежде чем подняться обратно на сцену, сказал мне:

— Валил бы ты с корабля, сынок. Возвращайся лучше обратно в яблочную середку. — «Яблочная середка»[118] — так он стал называть Гарлем, когда вернулся с войны. — Слишком ты молод для такой жизни.

Он снова начал играть, и когда возвратилась Моник, я просто взял ее за руку и вышел из клуба.

— Послушайте меня, чертовы негры, уделите хоть минуту своего внимания! Это дерьмо, которое нас заставляют играть, — не джаз! Я понятия не имею, как назвать эту хрень, но мы играем не человеческую музыку. А джаз — он только для людей, мои братья!

Кое-кто из «исламских братьев» согласно закивал, когда я произнес это, но было ясно, что найдутся и те, кто не примет мое заявление так просто.

— Парень, не гони. Ты ведь подписал этот чертов контракт, — первым заговорил Альберт Граббс, как я и ожидал. Не вспомню уже того исламского имени, которое он себе взял, в конце концов, и для меня, и для многих других, узнавших о нем спустя несколько лет, когда этот человек отбросил всю ту религиозную муть, он так и остался Альбертом Граббсом. Но в те дни он готов был грудью лечь, только бы не позволить нам хоть в чем-то ухудшить отношения с жабами, поскольку все еще верил в необходимость подчинения всего космического пространства воле Аллаха. Его парни полагали, что если каждый из них станет корчить из себя этакого послушного дядюшку Тома, то инопланетяне однажды подарят им собственные корабли и разрешат рассекать по Солнечной системе, всюду проповедуя необходимость истребления белых. Мне показалось, что он вот-вот очередной раз разразится цитатами из Корана, Мухаммеда или чего-то в том же роде, поэтому я поднялся. В этот раз надо было довести начатое до конца.

— Конечно, я подписал контракт. И ты, кстати, тоже. А знаешь, кто еще его подписывал? Джей Джей — и вот посмотри на него!

Все и в самом деле повернулись к Джей Джею. Тот продолжал безучастно полировать свой контрабас, и, только заметив устремленные на него взгляды, он произнес:

— Что?

— Каждый из вас знает, как он изменился. И не важно, знали ли вы его до того, как поднялись на борт. Этот парень всегда был малость придурковатым, смешливым чистоплюем, знавшим, как позаботиться о своей заднице. А сейчас? — я прочистил глотку и крикнул: — Эй, Джей Джей, скажи, какой фильм тебе нравится? Какой твой любимый сорт мороженого?

— Умолкни, мужик, — ответил тот. Его голос звучал более мертво, чем у самого последнего наркомана. — Оставь меня в покое.

Граббс скорчил кислую мину и покачал головой, но кое-кто из его космических мусульман закивал и начал перешептываться. Ни у кого не было большого желания колонизировать звезды, если существовал риск кончить как Джей Джей.

— Видите? Понимаете теперь? Вот что я вам скажу, — продолжал я, — чем дольше мы остаемся здесь…

— …тем больше нас будет становиться точно такими же. — Большой Си качнул своей лысой, толстой башкой. — Парень просек фишку. Я пережил уже что-то около шести туров по Солнечной системе и один рейс к Альфе Центавра, и могу подтвердить, что всякий раз хотя бы один-два, а то и поболе, кончают именно так. В прошлый раз мы потеряли то ли троих, то ли четверых. Порой уже начинаю задумываться, когда придет моя очередь.

После этого все зашушукались, зашептались, заспорили.

Граббс и еще один, пожилой космический исламист (как сейчас помню, он называл себя Якубом Эль-Хасаном), игравший на тромбоне, одновременно поднялись, чтобы призвать к молитве. И я понял, что действовать надо быстро.

— Эй, Большой Си, — сказал я, — а ты не в курсе, что там случилось с Чарли Паркером?

Даже Граббс не осмелился бы перебивать Тортона.

И тут Большого Си словно прорвало. Если верить ему, то Птаха, да, тот самый Птаха, путешествовал на том же корабле, что и мы. Паркер сумел отказаться от наркоты, но продолжал как рыба плавать в виски и вине и все так же поглощал жареную курятину по пять порций за раз, выкуривал по три пачки сигарет в сутки, и все это — и особенно алкоголь — постепенно убивало его.

— Они увели его и сделали с ним что-то такое, что он избавился от многих привычек, преследовавших его при отлете с Камарильи. Но в итоге стало только хуже, они убили в нем все, что только можно было убить. Птаха был растоптан, выжжен изнутри. Он только и мог, что играть по старым записям. Да, исполнял он их в совершенно безумной, обалденной манере. Но ни на что новое-то способен уже не был. И, сказать по правде, до меня доходили слухи, что жабы понаделали его копий. На всякий случай, чтобы всегда иметь его под рукой. Проще говоря, то, чего он был лишен, ушло на строительство тех самых копий.

Ребята явно были напуганы и смущены, и я понял, что все-таки смогу повлиять на них. Даже Граббс, судя по выражению его лица, начал испытывать некоторые сомнения, начал подумывать насчет того, что нам пора бы уже оказать хоть какое-то сопротивление.

— Парни, взгляните на это вот с какой стороны: они не станут копировать никого, чья музыка бы им не нравилась, — произнес я. — Проще говоря, чем это лучше рабства? Можно ли позволять копировать свое тело и разрешать, чтобы в никуда была выброшена самая ценная часть? Ваша душа? — Я очень надеялся, что даже космические мусульмане верят в существование души.

— Ладно, и что ты предлагаешь? Прекратить играть? — вызывающим тоном поинтересовался Якуб, и Граббс, хотя уже и был готов действовать, кивнул: «что мы-то тут можем сделать?».

— Ну уж нет, — сказал я. — Прекратим играть, так они, чего доброго, высадят нас на Юпитере, или еще где. Контракт придется соблюдать. Мы продолжим выступления, вот только будем играть не то, что им нравится. Кто знает, может нас и отправят домой пораньше. В конце концов, подписываясь под это дело, я обещал только одно: исполнять для них джаз.

— Знаешь, а мне уже нравится, — закивал Большой Си. — Есть какие-то предложения?

— О, да, я уже кое-что придумал. Пойдемте все ко мне, — сказал я. — Надо бы нам прослушать еще несколько пластинок и разучить пару мелодий.

Большой Си нацепил на себя привычную широкую улыбку заправского конферансье и посмотрел на жабью публику.

— Добро пожаловать, дамы, джентльмены, да и вообще, кем бы вы ни были. Рады снова видеть вас после целой недели, проведенной на лунах Юпитера. За это время мы составили и тщательно отрепетировали новый репертуар, и я уверен — это вызовет настоящий всплеск. Еще раз добро пожаловать, и запомните: мы будем играть для вас в течение всего путешествия.

Затем он повернулся лицом к нашей группе и отщелкал пальцами: раз, два, раз-два-три-четыре, и тогда Джимми Роско начал соло рояле. «Смешать, но не взбалтывать» — в ту ночь эта композиция стала моей самой любимой из всего творчества Монка.

Спустя пару тактов подключился и остальной бэнд, и ни один из нас, черт возьми, даже не пытался расплыться. Нам удалось серьезно встряхнуть публику. Вся аранжировка была выстроена вокруг партии рояля, исполняемой в монковском стиле. Медь гремела на разные голоса, а саксофоны в унисон выводили визгливое соло.

Никогда не думал, что жабы могут так быстро очистить помещение. Конечно, дошло до них не сразу; большинство оставалось на своих местах, пока мы не перешли к «Тринкл Тинкл» — и вот это вынести они уже не могли. Распробовав Монка, инопланетяне почувствовали себя так скверно, что некоторые даже обгадились. Не самое приятное зрелище. Но, поверьте, я до сих пор испытываю немалую радость, вспоминая, как Тяжелые Брови поскользнулся на этом фиолетовом инопланетном навозе и рухнул прямо на свой фагот, разломив тот напополам.

Не имею ни малейшего понятия, что именно в этой музыке так влияет на чужаков. Этого и сам Монк не знает. Позднее, возвратившись на Землю, я рассказал ему об этом вечере, и Телониус чуть не лопнул от смеха. Он сообщил мне, что к нему уже заходил какой-то ученый, одержимый некой теорией, вооруженный распечатками с расчетами, графиками и непонятными цифрами. Но Монк ответил, что ответ на этот вопрос куда проще. «Все дело в таланте», — сказал он тогда и подмигнул.

Как бы то ни было, но до дома нас доставили даже быстрей, чем ожидалось. Мы просто начинали каждое свое выступление с парочки таких композиций, и тех жаб, кто оказался недостаточно сообразителен, чтобы понять с первого раза, тут же как ветром сдувало. Вскоре зал принадлежал уже только нам. И в те дни мы старались экспериментировать в музыке, не пытаясь расплываться. Наши пальцы продолжали помнить все те многочисленные мелодии, услышанные нами с того момента, как мы попали на корабль. Кстати, несмотря на то, что прошло уже много лет, я до сих пор ничего не забыл. У меня по сей день прям не голова, а чертова музыкальная библиотека.

Естественно, теперь мы не работали днями напролет. Теперь мы стали больше отдыхать, а некоторые (за исключением тех, кто все еще строил из себя космических мусульман) порой пьянствовали целую ночь и начали таскать к себе девочек из канкана. Я поговорил с Моник, предложив расшевелить и их коллектив, и знаете, они ведь французы. Революции у них в крови. Они просто перестали расплываться, выходя на сцену, и вскоре их зал был столь же безлюден, как и наш, так что у цыпочек появился целый вагон времени, чтобы пьянствовать и развлекаться вместе с нами. Обилие миловидных француженок привело к тому, что последние из космических мусульман начали сбиваться с путей праведных и все чаще стали присоединяться к общему веселью. На некоторое время мы словно очутились в раю.

Полагаю, расплываться продолжали разве что ковбои, поскольку они-то как раз от души развлекались, гоняясь своими коровами, и не мыслили без этого жизни. Да еще ничего не изменилось для зверей из русского цирка, просто потому, что для них не было никакой разницы. Быть может, расплывался еще и тот русский парень, но ни его, ни китаянок мы больше не видели.

Так вышло, что мы должны были отправиться в путь к Плутону, но спустя несколько дней после того, как крейсер отчалил от Юпитера, жалоб на нас накопилось так много, что Большого Си вызвали к человеку — а точнее, жабе, — управлявшему кораблем. Возвратившись, наш шеф сообщил, что чужаки были вынуждены признать, что мы играем джаз в полном соответствии с контрактом, что запрет на Монка оговорен не был и что они тут ничего не могут поделать. Я отчасти уже ожидал появления толпы линчевателей, но ничего не происходило. Круизное судно просто развернулось и на всех парах помчалось к Земле. Мы с Моник развлекались целыми ночами, но оба понимали — этот полет не продлится вечно.

— Выходи за меня, — сказал я как-то, когда мы лежали на кровати и курили. Не уверен, что мне и в самом деле хотелось жениться на ней, но тогда мне показалось необходимым произнести эти слова.

— Робби, — ответила она, — я же тебя знаю. Ты ведь musicien. Тебе не нужна жена. Ты вольная птица в небе.

Я выпустил облачко дыма.

— Думаю, ты права, детка.

— Давай насладимся тем временем, что у нас осталось, а когда все закончится, мы не станем говорить «прощай», мы скажем: «при встрече увидимся».

Я тихо засмеялся.

— Не, правильно говорить «до встречи» или «еще увидимся». Но никак не…

— Да какая разница, — сказала она, откидывая с меня покрывало.

Знаете, когда мы добрались до Земли, нас высадили в Африке.

О, эта Африка — моя Родина, место где начиналась наша музыка. И вот я оказался там, но что забавно, мне было плевать. Я хотел поскорее вернуться в Нью-Йорк, к клубам 52-й, к Минтону.

Но мне пришлось набраться терпения. Лифт опустился возле города, названия которого я не запомнил, на территории того, что в те времена еще называлось Бельгийским Конго. Там было полно заносчивых и богатых белых беженцев, так что через город пришлось ехать в закрытых джипах. Моник сидела рядом со мной, держа меня за руку, и я практически не видел ее лица за этими ее солнцезащитными очками. Кроме того, на ней была надета летняя шляпа с удивительно широкими полями. Француженка все время смотрела в окно, разглядывая холмы.

Наконец, мы добрались до места, и пришло время прощаться. Я помог достать из багажника ее чемодан и остановился. С одной стороны от машины выстроился наш джаз-бэнд, ожидающий только меня, чтобы отправиться в Нью-Йорк, а с другой — все эти девочки из канкана, готовящиеся отбыть в Париж.

А мы замерли посредине.

— Чем займешься? — спросил я.

— Я не поеду в Нью-Йорк, — ответила она.

— Это понятно. Я спрашиваю: чем займешься?

— Отправлюсь в Париж, — она произнесла это слово на французский манер: Paree. — Нужно рассказать людям все, что я видела, и потребовать от властей прервать всякие связи с этими les grenuoilles.

Надо заметить, что именно так она и сделала, и не отступала до тех пор, пока последняя жаба не убралась с Земли навсегда. Не думаю, впрочем, что именно она стала причиной их отлета, но Моник и в самом деле боролась до последнего.

— Звучит неплохо, — произнес я, разглядывая ее ладони.

— А ты? — чуть более мягким тоном спросила она.

— Я? Так я ж музыкант, Моник. Поеду домой и продолжу играть.

Я поцеловал ее, и мне страсть как захотелось, чтобы этот поцелуй оказался волшебным, как в тех сказках для малышей. В них поцелуй был способен разбудить спящую принцессу или спасти мир. Но в действительности меня просто чмокнули в ответ, и Моник исчезла из моей жизни навсегда.

Вы бы только знали, чего нам стоило добраться до Нью-Йорка. И дело было далеко не в выросших повсюду новых зданиях и появлении на улицах стремительных летающих машин, так здорово врезавшихся порой друг в друга. Чертовы жабы решили поквитаться с нами за срыв турне. Эти сукины дети из «Onix» уже разорвали наши контракты, и в итоге я получил не больше нескольких тысяч долларов, что было несказанной наглостью, ведь договаривались-то мы на целый миллион, а отработал я чуть менее половины установленного срока.

Но, честно скажу, в общем итоге мне плевать и на это. Ведь те пилюльки так до конца и не выветрились из моего организма (большая часть способностей осталась при мне, хотя прошли десятки лет). Моя мама любила говаривать: «мальчик мой, собирай все те лимоны, что преподносит тебе судьба, тогда однажды ты сможешь сделать себе лимонад». Да, пускай она и была отвратной кухаркой, но в жизни мама кое-что смыслила.

Вот я и приступил к изготовлению «лимонада». Прикупив себе один из новомодных тогда кнопочных телефонов, я разослал короткие послания каждому из тех, с кем играл на корабле, и по вечерам понедельников мы стали собираться под мостом 145-й улицы.

И там, под этим мостом, с проносящимися над нашими головами летающими машинами, рождался новый стиль. Мы играли все разом, создавая звучание, чем-то схожее с музыкой старого доброго Диксиленда, вот только при этом мы по-настоящему жестко свинговали и активно использовали огромные библиотеки, хранившиеся в наших мозгах. Каждый, кто присоединялся к нам, когда-то летал на жабьих кораблях и обладал теми же способностями. Наши пальцы были запрограммированы и настроены, и мы могли сыграть все, чего бы ни захотели. Нам не составляло труда начать с раннего Монка, включить в него Птаху и перескочить на Преза, и, конечно, у нас оставались силы ввести в мелодию все, чего бы вы ни пожелали.

Вся эта память и программируемые рефлексы позволяли обходиться и без того, чтобы расплываться, и мы использовали их на полную катушку. Прошло несколько месяцев, и мы поняли, что не сможем уже разделиться на кучу ипостасей, даже если очень сильно захотим. Но нас это нисколько не волновало. Мы создавали нечто новое, и вся та новая музыка, что появилась с тех пор, — прислушайтесь — по-прежнему несет в себе отпечаток того, что было достигнуто нами!

Конечно, прошли годы, и наш стиль тоже стал считаться старомодным, а люди начали критиковать и поливать нас помоями только потому, что мы летали на жабьих кораблях. Отдельные психи даже пытались возложить на нас вину за то, что случилось с Россией и Европой. Нам оставалось только огрызаться в ответ и пытаться напомнить, что именно мы первыми дали отпор этим инопланетянам. Тогда ведь все только начиналось. Ведь как просто обвинять людей в том, что те понаделали ошибок в те времена, когда вы сами еще даже не родились, во всяком случае, это несомненно легче, чем не ошибаться самому. Но все эти попытки заставить нас почувствовать вину проходят мимо так же, как когда-то ушли жабы.

Проклятье, да, я совершал поступки, за которые теперь мне бывает стыдно, например: за то, что я так вот бросил Франсину, за то, что перестал навещать Джей Джея в психиатрической лечебнице. Но куда чаще мне приходится сожалеть о том, что не в моих силах было изменить. Мне очень неприятно вспоминать о том состоянии, в котором я увидел Преза, и я жалею, что так и не смог вновь встретиться ни с Большим Си, ни с Моник. Я часто вспоминаю о них с того самого дня, как вернулся домой. О, сколько раз я просто стоял под тем мостом и, слушая, как остальные играют свои излюбленные композиции, смотрел в небо и пытался найти Юпитер. Это совсем не сложно, достаточно знать, где искать. Отсюда он выглядит как яркая звезда. И глядя на него, я думаю о Презе и начинаю играть блюз — самый расхреновейший чертов блюз, какой вы сможете услышать в этом мире.

Алиетт Де Бодар {29}

БАБОЧКА, УПАВШАЯ НА ЗАРЕ

(Пер. Карины Павловой)

Даже на расстоянии район мешика в Фен Лю был легко узнаваем: высокие, белоснежные башни на фоне небоскребов из стекла и металла. У пропускного пункта, к которому приблизился мой эйркар, трепетал на ветру стяг с изображением Уицилопочтли, бога-защитника Старой Мешика. Лицо его словно писали кровью.

Знакомые черты, пусть я и распрощалась с религией предков давным-давно. Со вздохом я постаралась сосредоточиться на задании. Чжу Бао, магистрат района, уговорил меня взяться за расследование убийства. Ему почему-то казалось, что я справлюсь лучше, чем он сам. Я же урожденная мешика.

Его уверенности я не разделяла, впрочем.

Местом преступления оказались просторная гостиная под купольным сводом на последнем этаже дома 3454 по Хэммингберд Авеню. Здесь было много света, и такого высокого потолка я не видела ни разу в жизни. Повсюду расставлены основания голограмм, хотя сами изображения выключены.

Наверх, под купол, вела винтовая лестница. За ограждениями у нижней ее ступени лежало обнаженное тело. Жертва оказалась мешика, около тридцати — сгодилась бы мне в старшие сестры. Со странным восхищением я подмечала детали: пыль, покрывавшую тело, желтый грим по всей его поверхности, мягкие линии груди, невидящий взор, направленный ввысь…

Я посмотрела наверх, на перила. Должно быть, оттуда она упала. Вероятно, сломана шея. Хотя следует дождаться результатов экспертизы.

Гвардеец в шелковой униформе стоял на страже возле одного из голографических оснований.

— Рядовой Ли Фай, госпожа. Я первым прибыл на место преступления, — объявил он, отдав честь, едва я приблизилась. Привычным взглядом я попыталась уловить в его лице презрение. Будучи единственной мешика в администрации Сюйя, я ежедневно сталкиваюсь с расистскими предубеждениями. Но Ли Фай, похоже, вполне искренне игнорировал цвет моей кожи.

— Я магистрат Хуэ Ма, из района Парящего Желтого Дракона, — сообщила я свое сюйяньское имя и звание, едва ли выдержав паузу. — Магистрат Чжу Бао передал это дело мне. В котором часу вы сюда прибыли?

Гвардеец пожал плечами.

— Около четвертого би-часа нам позвонил человек, назвавшийся Теколи. Сказал, его любовница разбилась насмерть.

Я едва не поправила его произношение. Мешика никогда не поставит ударение в имени «Теколи» на подобный манер. Но вовремя спохватилась, ведь это бесполезно. Я здесь как магистрат Сюйя, а не как ацтекский беженец, — те дни далеко в прошлом, все уже кончено.

— Мне сообщили, что это убийство, но все походит на несчастный случай.

Ли Фай покачал головой.

— На перилах остались следы, госпожа, и ногти у жертвы содраны до крови. Она боролась, изо всех сил.

— Ясно. — Похоже, быстро разобраться с делом не удастся.

Я вовсе не стремилась увильнуть от исполнения обязанностей, однако любые контакты с сородичами причиняли мне дискомфорт — напоминали о детстве в Старой Мешика, уничтоженной гражданской войной. Если бы Чжу Бао не настоял…

Все, хватит. Я магистрат. Есть работа. Ее надо выполнить. Найти убийцу.

— И где этот… Теколи? — Спросила я.

— Мы задержали его, хотите допросить?

Я отрицательно покачала головой:

— Не сейчас. — И указала на лестничную площадку наверху. — Поднимались?

— Там спальня и мастерская. Она была дизайнером голограмм.

Голограммы… Последний писк моды в Сюйя. И, подобно любому произведению искусства, весьма дорогой: каждая, с электронной подписью автора, стоит больше, чем я получаю за год.

— Как ее звали?

— Папалотль.

Папалотль… На науатле означает «бабочка». Нежное имя, которое давали самым красивым девочкам. С одной такой я училась в школе, в Теночтитлане, еще до войны.

Война…

Внезапно мне снова двенадцать, вместе с братом, Куаутемоком, мы прыгаем в эйркар, я слышу, как бьется от выстрела стекло…

Все, все. Уже не ребенок. Жизнь в Сюйя налажена, сданы экзамены для службы в администрации, получено звание магистрата, единственного магистрата-мешика в Фен Лю.

— Госпожа? — Позвал Ли Фай.

— Все нормально. Осмотрюсь тут немного, а потом решим, что делать с этим Теколи.

Я направилась к ближайшей голографической базе. На именной табличке значилось название голограммы: «путешествие». Написано на науатле, английском и сюйяньском. На трех языках нашего континента. Я включила изображение. К потолку взметнулся луч белого света; в центре появился молодой сюйя, в серых шелковых одеждах евнуха.

— Мы и не думали, что путь настолько далек, — проговорил он. Фигуру его сменили тринадцать джонок, плывущих среди штормовых волн. — «На восток!», велел нам Сы Цзянь Ма, когда мы покидали Китай; на восток, пока не обретем землю…

Я выключила голограмму. Любой карапуз на континенте знал, что было потом: первая высадка колонистов из Китая на западном побережье Земель Рассвета, первые контакты с Ацтекской Империей, кульминацией которых стало снятие осады Теночтитлана, когда Эрнан Кортес вынужден был отступить под натиском китайского пороха и пушек.

Следующая голограмма демонстрировала женщину-мешика у ручья в кущах изумрудной зелени. Она рассказывала трагичную историю любви между нею и сюйяньским бизнесменом.

Что ни голограмма — то жизненное описание. Полагаю, Папалотль сама придумывала сюжеты.

Тело ее лежало возле одного из оснований. На табличке значилось: «домой». Голограмма хранила изображение лебедя, ставшего гербовым символом Сюйя после выхода государства из-под влияния Китая. Сама безмятежность, птица плыла по озеру, чьи берега тонули в зарослях ивы. Через какое-то время над лебедем запорхал колибри, символ Старой Мешика; крохотный клюв открывался и закрывался, словно птаха что-то говорила.

Но звук отсутствовал.

Я свернула и развернула голограмму снова. Безрезультатно. Мысленно я «пошарила» в основании и убедилась в верности подозрений: звукового чипа не было. Что само по себе странно. Все голографические базы поступают в продажу с ними, пусть, если необходимо, свободными от записей.

Следовало поговорить с людьми из лаборатории. Возможно, Папалотль всего лишь работала с чипом наверху…

Я обошла остальные основания. В четырех, самых дальних, помимо звуковых, отсутствовали и видеочипы. Однако, таблички с названиями — на местах.

Все могло оказаться просто: Папалотль меняла изображения; но пропажа одного лишь звукового чипа должна иметь совсем другое объяснение.

Чипы забрал убийца? Но зачем?

Вздохнув, я обвела помещение взглядом, на предмет чего-нибудь значимого. Но тщетно. Оставалось только одно: опросить любовника погибшей.

Теколи смотрел без страха, вернее, без уважения. Молодой, красивый мешика, вряд ли, впрочем, склонный к высокомерию и самодовольству.

— Вы знаете, зачем я здесь?

Он улыбнулся:

— Потому что магистрат думает, я вам сознаюсь.

Я покачала головой.

— Я и есть магистрат. Ваше дело передали мне. — И с этими словами вынула ручку и блокнот, чтобы делать пометки во время допроса.

Изумленный, Теколи впервые обратил внимание на мой скромный, желтовато-зеленого цвета пояс.

— Вы не… — начал было он, но осекся, и вся его поза тут же изменилась, плавно перешла в глубокий поклон: — Простите, Ваше Сиятельство. Я был слеп.

Что-то в нем немедленно напомнило о потерянном детстве в Теночтитлане, столице Старой Мешика.

— Вы Ягуар?

Он улыбнулся, как довольный мальчишка, и перешел на нуатль:

— Почти угадали. Я из Орлов, Пятый Черный полк Тетцкатлипоки.

Пятый полк, или «Черный Тетц», как его прозвали сюйяньцы, охранял посольство Мешика. Я бы и не подумала, что Теколи — солдат, если бы не заметила маленькой мозоли под нижней губой, — результат ношения лабретки из бирюзы.

— Вы родились не здесь, — заметил Теколи. Принял расслабленную позу. — Местный мешика ни за что не отличит воина от обычного сородича.

Я покачала головой, отгоняя давние, неуютные воспоминания — суровые лица родителей, когда я сообщила им, что стала магистратом в Фен Лю и сменила имя на сюйяньское.

— Да, я родилась не здесь, — перешла я на сюйяньский, — но с вами у нас о другом разговор.

— Знаю, — Теколи ответил на сюйя. На лицо его легла тень страха. — Вы хотите знать о ней. — Он посмотрел на тело убитой и вновь на меня. Пусть он держался прямо, но словно был мучим каким-то недугом.

— Точно. Что можете рассказать о случившемся?

— Пришел рано утром. Папалотль звала позировать.

— Позировать? Не вижу ни одной голограммы с вами.

— Работа еще не закончена, — слишком резко ответил Теколи, чтобы слова были правдой. — В общем, я пришел и обнаружил, что система охраны отключена. Думал, она ждет меня…

— Жертва и прежде ее отключала?

Теколи пожал плечами.

— Иногда. С осторожностью у нее всегда были проблемы.

Голос его едва заметно дрогнул, но не похоже, чтобы его терзало горе. Что тогда… Вина?

— Я прошел внутрь и увидел ее. Вот такую… — Он осекся, слова будто застревали у него в горле. — Я… Я не мог думать. Бросился помогать… Но она была мертва. И я вызвал гвардию.

— Да, около четвертого би-часа. Немного рановато для визитов, правда?

В этом сезоне солнце над западным побережьем вообще не покажется…

— Она сама попросила прийти пораньше, — небрежно отозвался Теколи.

— Понятно. А что скажете про лебедя?

— Про лебедя?

Я указала на голограмму.

— Там отсутствует звуковой чип. В нескольких основаниях нет никаких чипов вообще.

— Ах, вы об этом лебеде… — Теколи не смотрел на меня, он весь покрылся потом, без сомнений, от страха себя выдать. — Это поручение из администрации префекта Фен Лю. Они хотели что-то, что символизировало бы прочную связь между Старой Мешика и Сюйя. Думаю, она так и не успела завершить аудиоряд.

— Мне врать не следует, — если честно, его ложь уже утомляла. — Так что с лебедем?

— Не пойму, о чем вы.

— Думаю, понимаете. — Я, впрочем, решила не настаивать на своей точке зрения. В конце концов, еще не время. Одно лишь присутствие Теколи на месте преступления давало мне право отправить его в камеру временного содержания до полной проверки показаний и, если потребуется, использовать медицинские препараты или пытки, чтобы он сознался во всем. Многие магистраты-сюйя именно так и поступали, но я находила подобные практики не только гнусными, но и бессмысленными. Этими методами правды из Теколи не выудить.

— Есть идеи, почему она обнажена?

Теколи ответил медленно:

— Ей нравилось так работать.

И добавил:

— Со мной, по крайней мере. Говорила, это дает ощущение свободы. Я… — Он замолк, ожидая реакции. Мое лицо не выражало ничего. — Ее это возбуждало. Мы оба это знали.

Его откровенность меня удивила.

— Тогда все ясно.

Что ж, по меньшей мере, одна загадка решена — или, возможно, нет. Теколи мог и здесь солгать.

— Насколько близки вы были?

Тот непринужденно улыбнулся:

— Насколько это возможно между любовниками.

— Любовники могут убить друг друга.

Молодой человек посмотрел с ужасом:

— Вы же не думаете, что…

— Мне нужно знать, в каких отношениях вы состояли.

— Я любил ее, — раздраженно бросил Теколи. — Никогда бы не причинил вреда! Довольны?

Нет, вообще-то. Он только и занимался тем, что скармливал мне более-менее правдоподобные ответы, стараясь при этом избегать новых вопросов.

— Были у нее враги?

— У Папалотль? — Голос вновь его подвел. На меня Теколи не смотрел. — Кое-кто из наших людей полагал, что она изменила священным традициям. У нее нет алтаря в мастерской, молилась редко, не давала богам крови…

— Так ее ненавидели настолько, что могли убить?

— Нет, — снова ужас в голосе. — Ума не приложу, кто мог бы захотеть убить…

— Кто-то захотел. Или, может, вы полагаете, это несчастный случай? — Тон мой был вполне беспечным, но вопрос оставлял возможным лишь один ответ, и Теколи это знал.

— Думаете, я идиот? — отозвался он. — Никто не перевалится через перила по случайности.

— Истинная правда. — Я коротко улыбнулась, наблюдая, как наплывает тень страха на его лицо. Что же он скрывал от меня? Если убийца он, то это на редкость трусливый киллер. Но и такие мне встречались, те, кто рыдал и клялся в раскаянии, хотя их руки были залиты кровью.

— Семья у нее была?

— Родители погибли во время войны. Я знаю только, что из Старой Мешика она приехала двенадцать лет назад вместе со старшей сестрой Коаксок, ее я никогда не видел. Папалотль о себе мало рассказывала.

Разумеется. В откровенности нет необходимости, только не с другим мешика. Мне хорошо известно, что происходит с человеком, когда он отрекается от традиций своего народа, как это сделала Папалотль. Как это сделала я. Человек становится молчаливым. Кто-то из страха нарваться на жесткую критику, кто-то из ужаса перед жалостью.

— Я сообщу Коаксок о случившемся, — сказала я. — Вам придется наведаться в участок, подтвердить показания и сдать кровь на анализ.

— А потом?

Излишний пыл для невиновного, даже для переживающего тяжелую потерю.

— Меня отпустят?

— Сейчас да, но даже не помышляйте о том, чтобы покинуть Фен Лю. Вы мне потребуетесь, если возникнут новые вопросы. — Отозвалась я мрачно. Прижму я его скоро и тогда вытрясу всю правду до последнего слова.

Когда он уходил, то поправил свой высокий ворот, и тогда я заметила, как на шее что-то сверкнуло зеленым огоньком. Ожерелье из нефрита, из мелких бусин… Стоимость каждой из них равнялась ежемесячному доходу простого рабочего сюйя.

— А вам, армейским, отменно платят, — заметила я, полностью осознавая ошибочность данного утверждения.

Вздрогнув, Теколи коснулся ожерелья.

— Это? Вы не так поняли. От родственника досталось в наследство.

Говорил он торопливо, и взгляд его шарил между мной и дверью.

— Вот оно что, — сладко улыбнулась я. Теколи, без сомнений, лгал. И уже понял, что я его раскусила. Хорошо. Пусть потомится немного в собственном соку. Вероятно, так он сделается более сговорчивым.

Едва он ушел, я отдала Ли Фаю приказ следить за ним и держать меня в курсе по рации. Наш юный любовник, похоже, очень торопился. Хотелось знать почему.

Вернувшись в отделение, я переговорила с доктором Ли: в лаборатории провели осмотр тела и не нашли ничего существенного, заключив, что жертву толкнули на перила, а потом сбросили вниз.

— Преступление по страсти, — мрачно заметил доктор Ли.

— Почему вы так решили?

— Кто бы ни был убийца, он толкнул ее так, что она повисла на перилах и цеплялась изо всех сил, что ясно видно из следов на дереве, которые мы осмотрели. Убийца распрямлял ей пальцы, пока жертва не сдалась и не упала. Беспорядочные ссадины и раны на ее ладонях свидетельствуют о том, что душегубец действовал под влиянием импульса, не слишком эффективно и четко.

По страсти. По любовной, полагаю? И у любовника, похоже, оклад слишком уж велик… Интересно, где Теколи столько зарабатывал и как.

— Что с отпечатками?

— Не нашли ни одного, — покачал головой доктор Ли. — Даже ее собственных. Преступник начисто вытер перила.

Проклятье. Вот чистоплюй.

Я ненадолго забежала в офис. Там зажгла благовония на маленьком алтаре Премилосердной Гуань Инь и включила компьютер. Как и большинство компьютеров в Фен Лю, мой был произведен в Старой Мешика; на экране возникло стилизованное изображение бабочки, символа Кетцалькоатля, бога знаний и электроники.

Всякий раз в подобный момент меня настигал едкий укол вины: вспоминала, что следовало бы позвонить родителям. На это я никак не могла решиться с самого дня, как сделалась магистратом. Сейчас, впрочем, из головы не шел образ Папалотль, обнаженной, медленно падающей через перила.

Я тряхнула головой. Не время для болезненных образов. Есть работа.

Почтовый ящик уже ломился от отчетов о предварительных опросах соседей убитой. Большинство из них не одобряли свободных нравов жертвы. Очевидно, что Теколи был всего лишь последним по времени в череде мужчин, которые у нее бывали.

Кое-что он скрыл, вероятно, решив, что меня это не заинтересует: вечером накануне убийства у них с Папалотль разразился скандал, да такой, что слышно было на других этажах. Один из соседей видел, как Теколи уходил, а девушка со всей силы захлопнула за ним дверь.

Значит, вечером она еще была жива.

Я спрошу у Теколи о перепалке. Позже. Для качественной ловушки нужно больше доказательств, так что придется прогуляться.

Кое-кого из служащих я попросила узнать адрес сестры Папалотль. Пока он проверял картотеку, я занялась административными делами. Потом пришел ответ.

У жертвы была лишь одна сестра, единственный выживший член ее семьи. Коаксок жила в доме двадцать три по Ицкопан Сквер, всего лишь в нескольких улицах от Папалотль, на окраине района Мешика — туда я и направилась.

По указанному адресу располагался ресторан ацтекской кухни «У Кетцаля». Я припарковала эйркар на одной из улочек неподалеку и остаток пути проделала пешком, смешиваясь с толпой на переходах, шагая среди грубоватых дельцов-мешика, женщин с желтым гримом и окрашенными в черный зубами, в соблазнительно покачивающихся юбках до колена.

Фасад ресторана украшало полноразмерное изображение девушки-мешика в национальном костюме, стоящей возле духовки. Над нею склонялась Чантико, богиня домашнего очага, в своей короне из колючек кактуса и с тяжелыми браслетами из янтаря и сердолика.

Ресторан состоял из двух частей: точки выдачи блюд для спешащих людей на эйркарах и зала для тех, у кого времени имелось вдоволь.

Я прошла внутрь, соображая, где смогу найти Коаксок. Интерьер резко отличался от сюйяньских ресторанов: циновки вокруг низких круглых столиков с электрожаровнями, на которых грелись маисовые лепешки, основа основ кулинарии мешика. Здесь знакомо пахло раскаленным маслом и специями, так же, как на маминой кухне.

Посетителей было много, хотя едва ли пробил шестой би-час. Большинство из них, конечно, мешика, хотя пару сюйяньских лиц я заметила, и даже одно бледное, под копной рыжих волос: такие только у американцев ирландского происхождения.

Остановив первую попавшуюся же официантку, я поинтересовалась о Коаксок.

— Хозяйка наверху, занята счетами.

Девушка несла несколько соусников, и было очень заметно, что времени болтать с незнакомыми людьми у нее нет совсем.

— Мне нужно ее видеть.

Нахмурившись, она оглядела меня с головы до ног, пытаясь, без сомнений, как-то сочетать лицо мешика с административными одеждами сюйя.

— Бьюсь об заклад, новости вы принесли недобрые. Дверь налево.

Коаксок нашлась в маленьком кабинете. Она вводила данные в компьютер, а высокий, угрюмого вида молодой мужчина-мешика в очках просматривал листы, которые выдавал принтер.

— Похоже, счета не сходятся, Коаксок.

— Проклятье. — Та подняла голову. Она была так похожа на младшую сестру, что с непривычки их можно было бы принять за близнецов; но потом я подметила различия в чертах: глаза крупнее, губы более полные и круглые щечки.

Увидев меня в дверях, она замерла.

— Что вам нужно?

— Я… — Оказывается, меня захватили врасплох. — Меня зовут Хуэ Ма. Я магистрат района Парящего Желтого Дракона. Ваша сестра мертва. Я здесь, чтобы сообщить вам об этом и задать несколько вопросов.

— Вы не оставите нас одних? — Обратилась я к мужчине.

Тот перевел взгляд на женщину, вдруг как-то обмякшую в кресле. Лицо ее резко осунулось.

— Коаксок?

— Я в порядке, Мауицо. Оставь нас.

Нелюдим бросил на меня тревожный взгляд и вышел, неслышно затворив за собою дверь.

— Она мертва, — произнесла Коаксок после небольшой паузы, глядя на ладони. — Что произошло?

— Упала с лестницы.

Меня сверлил весьма проницательный взгляд.

— Упала или ее столкнули?

— Столкнули. — Я подвинула кресло и уселась напротив.

— Так вы здесь, чтобы выяснить, кто это сделал.

— Именно. Все случилось рано утром, около четвертого би-часа. Где вы находились на тот момент?

Коаксок пожала плечами, словно вопросы об алиби это сущие пустяки.

— Здесь, спала. У меня квартирка на этом этаже, а ресторан открывается в пять. Боюсь, правда, свидетелей на моей стороне нет.

В любом случае я опрошу персонал, но, скорее всего, Коаксок была права, и никто с нею говорить в тот момент не мог.

— Вам известно, были у Папалотль враги?

Женщина вновь смотрела на ладони.

— Я не смогу вам помочь.

— Она же ваша сестра. Не хотите знать, кто с ней это сделал?

— Конечно, хочу. У меня есть сердце. Но я слишком плохо ее знала, чтобы судить, были враги, или нет. Забавно, да? Как можно разбежаться… Из Теночтитлана мы приехали вместе, думали одинаково… а теперь, двенадцать лет спустя… Мы крайне редко виделись.

Мне сделалось не по себе. А когда я последний раз говорила с родителями?.. Когда беседовала на родном языке вне рабочих часов?.. Год, два назад?

Я не могла себя перебороть. Всякий раз навещая стариков, я видела одни те же вещи: маленькую, бедную квартирку, забитую останками прошлой жизни в Старой Мешика… И всюду фотографии казненных друзей. Будто склеп. Я вновь чувствовала запах обуглившейся плоти, царивший на улицах Теночтитлана, видела своего друга Яотля, рухнувшего на землю с пулей в сердце… Он только успел выкрикнуть мое имя. И я могла лишь кричать о помощи, которая никогда не придет.

Коаксок изучала мое лицо. С трудом я пересилила себя и сказала:

— Полагаю, вы знали о любовниках сестры. — Мне никак не удавалось подобрать к ней ключик. Какое-то время она казалась отстраненной, равнодушной, а потом неожиданно надтреснутым голосом заговорила, и слова, похоже, давались ей с огромным трудом.

— Да, за ней шла эта дурная слава. Это моя вина, все, что случилось. Я должна была видеться с нею почаще. Должна была интересоваться…

Я не перебивала. Ни с одной из сестер мне не довелось завести знакомство, да и самой себе мой совет показался бы сущим лицемерием.

— Когда вы виделись в последний раз?

— Шесть дней назад. Мы вместе обедали, я, она и Мауицо.

Мауицо походил на сверстника Коаксок или был чуть старше.

— А он вам кто?

— Друг семьи. — Лицо женщины сделалось непроницаемым.

Что-то подсказывало мне, что можно расспросить о Мауицо больше, но я вряд ли получу правдивый ответ. Так что я решила дождаться более подходящего момента.

— И она не показалась вам расстроенной?

Покачав головой, Коаксок пошарила в ящике стола и вынула оттуда тонкую трубку из черепашьего панциря. Дрожащей рукой набила ее. Прежде чем ящик был задвинут, в глаза мне бросилась старая фотография, выглядывавшая из-под кипы бумаг: молодой мешика в одеждах благородного сословия.

Раскуривала трубку Коаксок не спеша. Запах цветов и табака наполнял офис.

— Нет, расстроенной она мне не показалась. Она тогда работала над новой голограммой, это был заказ из администрации префекта. Папалотль очень гордилась оказанной ей честью.

— Вы эту голограмму видели?

— Нет. Знаю только, там должны быть лебедь и колибри, символы Сюйя и Старой Мешика. Но мне не известно, что за текст и музыка там звучат.

— Мауицо знает?

— Мауицо? — Коаксок очень удивилась. — Сомневаюсь, но спросите его сами. С ним Папалотль была более близка, чем со мной.

Я уже продумывала, о чем спрошу «друга семьи». И мысленно добавила этот вопрос в список.

— Так она была переполнена радостными переживаниями?

— Да. Но я могу ошибаться. До этого мы год не виделись. — Голос Коаксок вновь сделался бесцветным.

— Почему?

Впрочем, ответ был мне уже понятен.

Коаксок пожала плечами.

— Мы… Разбежались, когда приехали в Фен Лю. Каждая пошла своей дорогой, полагаю. Папалотль нашла убежище в голограммах и любовниках. Я открыла собственный ресторанчик.

— Убежище от чего?

— Все очевидно. Вы и сами жертва гражданской войны, разве нет?

— Тут вы можете ошибаться.

— Это написано у вас на лице. С чего бы еще мешика становиться сюйяньским магистратом?

— Причин довольно. — Я старалась ничем не выдать волнения.

Женщина вновь пожала плечами.

— Может быть. Но я скажу, что помню: брат пошел на брата и улицы были черны от потоков крови. Воины-орлы убивали друг друга. На крышах всюду снайперы, державшие людей на рыночных площадях. Жрецы Тетцкатлипоки ломились в каждую дверь в поисках лоялистов…

Каждое слово вызывало во мне спутанные, ужасающие воспоминания, словно двенадцатилетняя девочка, спасавшаяся бегством, все еще жила во мне.

— Хватит, — шептала я. — Хватит.

Коаксок с горечью улыбнулась.

— Вы помните.

— Это в прошлом, — процедила я сквозь зубы.

Она окинула меня оценивающим взглядом; особенно ее интересовали униформа и пояс.

— Понимаю, — в голосе звучала глубокая ирония. Но глаза, полные слез, выдавали Коаксок с головой. Она переплавляла горе в агрессию.

— Что еще вы бы хотели знать?

Я могла рассказать, что Папалотль была обнажена, потому что на момент гибели ждала любовника. Но не видела в том смысла. Либо Коаксок отлично осведомлена об эксцентричных увлечениях сестры и нисколько бы не удивилась, либо не знала ровным счетом ничего, и я лишь напрасно бы ее задела.

— Полученной информации вполне остаточно.

— Когда вы закончите… с телом? Мне необходимо… подготовить все для похорон.

Голос Коаксок вновь надломился. Она закрыла лицо руками.

— Мы передадим вам его как можно скорее, — сказала я, когда женщина вновь посмотрела мне в глаза.

— Ясно. Когда оно будет в надлежащем виде, — отозвалась она с горечью.

Что я могла ответить?

— Благодарю за уделенное время.

Она пожала плечами и больше не говорила. Уставилась в экран компьютера невидящим взглядом. Что за воспоминания одолевали ее в эту минуту… Я предпочла не выяснять.

Едва я вышла, как запищал передатчик: пришло сообщение. Мауицо ждал снаружи.

— Хотела бы переговорить с вами, это не займет много времени, — сказала я, снимая передатчик с пояса.

Мужчина кивнул.

— Я буду у Коаксок.

В коридоре я нашла укромный угол, где прослушала сообщение. Стены украшали фрески с изображениями ацтекских божеств. Защитник Уицилопочтли с лицом, покрытым голубой краской, и с обсидиановыми ножами на поясе; Тетцкатлипока, бог войны и судьбы, стоящий на фоне горящих небоскребов и поглаживающий голову ягуара…

От них мне становилось не по себе, настигало прошлое.

Совершенно очевидно, что Коаксок держалась традиций, возможно, с излишним рвением, как сама в том признавалась.

Сообщение пришло от шестого подразделения: из участка Теколи немедленно направился в бараки «Черного Тетца». Гвардейцам на территорию мешика путь был закрыт, но наблюдатель, занявший пост на ближайшей крыше, видел, как Теколи долго и яростно говорил по телефону во дворе. После вернулся в бараки и больше не показывался.

Я связалась с шестым подразделением и велела немедленно сообщить, едва Теколи высунет нос наружу.

После вернулась в офис Коаксок, где ждал Мауицо.

Когда я вошла, они сидели рядом и тихо переговаривались. Взгляд у мужчины был очень уж самозабвенный. Интересно, кем он был для Коаксок и кем — для Папалотль.

— Ваше Сиятельство, — произнес он, завидев меня. С акцентом ему удавалось справиться проще, чем подруге.

— Есть здесь угол, где мы могли бы поговорить наедине?

— Пройдемте в мой офис. Он рядом.

Коаксок продолжала смотреть перед собой, глаза ее влажно блестели, и лицо напоминало бесцветную маску.

— Коаксок… — позвал Мауицо.

Ответа не было. В одной руке она крутила трубку, так яростно, что запросто могла ее сломать.

Офис Мауицо оказался куда теснее офиса хозяйки ресторана. Стены пестрели изображениями спортсменов, которые парили над полем в неимоверных прыжках, чтобы закинуть мяч в вертикально установленное стальное кольцо. Колени и локти их были закрыты защитой.

Мауицо не стал садиться; он оперся о стол и скрестил руки на груди.

— Что вы хотите знать?

— Вы здесь работаете?

— Время от времени. Я программист из «Паоли Тек».

— С Коаксок давно знакомы?

Мужчина пожал плечами.

— Я встретил их с Папалотль, когда они приехали сюда, двенадцать лет назад. Мой клан помог им устроиться в квартале. Они были такие юные, — вряд ли в эту минуту он отдавал себе отчет, что сам едва ли старше Коаксок. — Совсем… другие.

— В смысле?

— Как птички, в страхе летящие прочь из леса.

— Война всему причиной, — произнесла я банальное. Но где-то в глубине моей души маленькая напуганная девочка, бежавшая из Теночтитлана, прекрасно осознавала, что это никакая не банальность, но единственная возможность описать прошлое, что под запретом, в трех словах.

— Вы правы, вероятно. Я родился в Фен Лю, мне это не знакомо.

— Они потеряли обоих родителей?

— Их родители были верны старому правительству, тому, которое войну проиграло. Жрецы Тетцкатлипоки пришли к ним однажды ночью и убили обоих на глазах у Папалотль. От этого она так и не оправилась, — голос Мауицо дрогнул. — И вот теперь…

Я не стала заканчивать его фразу, вполне сознавая всю глубину его горя.

— Вы хорошо ее знали.

— Не лучше, не хуже, чем Коаксок. — Слабый блеск в его глазах не ускользнул от меня. Лжец.

— Кажется, у нее было много поклонников, — осторожно надавила я на больное.

— Она никогда не отличалась… разборчивостью. Не то, что Коаксок.

— У той не было жениха.

— У нее был жених. Итцель, благородный человек, принадлежал к правящим кругам Теночтитлана. Убив их родителей, жрецы бросили сестер в тюрьму. Итцель пошел на сделку, чтобы освободить бедняжек. Но его уже нет в живых.

— Как он умер?

— Отряд повстанцев сел им на хвост у самой границы. Итцель передал управление эйркаром Коаксок, а сам выпрыгнул. У него было оружие. Эйркар преследователей удалось вывести из строя, но его все равно поймали и казнили.

— Смерть героя.

Мауицо грустно улыбнулся:

— И жизнь героя. Да. Совершенно ясно, почему Коаксок не может его забыть. — В голосе прозвучала горечь. Сомнений не оставалось: Мауицо надеялся покорить сердце Коаксок, но каждый раз наталкивался на тень мертвеца.

— Расскажите о Папалотль.

— Папалотль… Будет сложновато. Своенравная, независимая… Покинула клан, предала традиции, чтобы сосредоточиться на искусстве.

— Вы не одобряли ее выбор?

Мауицо поморщился.

— Я не видел того, что видела она. Я не знал войны. Как я мог ее судить? Как вообще кто-то мог это делать?

— Так вы любили ее, по-своему.

— Да, — помешкав, ответил мужчина. — Да, можно и так сказать.

Но в его словах я уловила более глубокий смысл, которого не могла постичь.

— Теколи знаете?

Лицо Мауицо помрачнело, и на миг я увидела жажду крови в его глазах.

— Да. У них с Папалотль была связь.

— Он вам не по душе?

— Мы как-то пересекались. Я знаю таких, как он.

— Что это значит?

— Теколи паразит. Он возьмет все и ничего не оставит взамен, — отчеканил Мауицо.

— Даже любви?

— Помяните мое слово.

Я вдруг осознала, что смотрю в лицо не очкарику-программисту, а настоящему воину с боевой раскраской.

— Он высосет все соки, выпьет кровь и насладится болью, оставит пустую оболочку. Он не любил Папалотль. Не могу понять, что она в нем нашла.

В последних словах я услышала гораздо больше, чем просто ненависть.

— Вы ревновали. К обеим.

— Нет, никогда. — Он, кажется, опомнился.

— Ревности достаточно для убийства.

Лицо его побледнело, он промолчал. А когда вновь посмотрел на меня, то показался каким-то маленьким, чуть ли не кающимся грешником.

— Она не видела, не осознавала, что просто тратит свое время. И я ничего не мог поделать, чтобы раскрыть ей глаза.

— Где вы были этим утром?

Мауицо улыбнулся.

— Проверяете алиби? Мне вам нечего сказать. Сегодня у меня выходной. Я гулял у Пагоды Синего Журавля. Потом пришел сюда.

— Полагаю, вас никто не видел?

— Никто, кто мог бы меня опознать. Несколько прохожих, но мы едва ли обратили друг на друга внимание.

— Понимаю. — Я кивнула, но из головы не шла его черная ярость; он вполне мог потерять контроль над собой, застав Папалотль без одежды, пока та ожидала любовника. — Благодарю вас.

— Если я вам больше не нужен, я пойду.

— Нет, не нужны. Но могут появиться вопросы.

Не могу сказать по выражению его лица, что эта новость его обрадовала.

— Я буду рад помочь, чем смогу.

В зале ресторана было многолюдно, гремела музыка, пахло маисом и октли. Пока я пробиралась к выходу, из головы не шли слова Коаксок: «Но я скажу, что помню: брат пошел на брата и улицы были черны от потоков крови…»

Много лет назад я сбежала из сущего ада. Он более не властен надо мной, не может причинить мне вреда. Я сюйя, не мешика. Я в безопасности, нашла убежище в самом сердце свободного государства, следую традициям даосизма и верю в Будду; я под защитой Императорской Семьи в Дун Цзин.

Невредима. Спасена.

Но война, как видно, никогда не закончится.

В задумчивом состоянии я вернулась в отделение, так и не найдя никого, кто мог бы подтвердить алиби Коаксок или Мауицо. Поскольку восьмой би-час уже начался, я быстро пообедала: суп из лапши с кориандром, а на десерт — кокосовое желе.

И снова проверила почту. Несколько свежих отчетов. Они пришли прежде, чем я отправилась в ресторан, но их перехватил бюрократический сервер, так что в мой ящик они попали гораздо позже.

Проклиная на чем свет стоит тяжеловесное администрирование, я быстро ознакомилась с их содержимым, особенно не надеясь обнаружить что-либо стоящее.

Но как я ошибалась!

Солдаты седьмого подразделения гвардии района Мешика опросили одного из соседей Папалотль по лестничной площадке: старый торговец, страдающий бессонницей, как раз не спал, когда пробил третий би-час. Он видел, как Теколи прошел в квартиру убитой, за целых полчаса до момента, как он сообщил о происшествии гвардейцам.

Проклятье. Оставалась вполне реальная возможность, что молодой человек обнаружил тело раньше, но если так, почему не позвонил в отделение тут же? Почему тянул так долго?

Избавлялся от улик, подумалось мне. И сердце забилось чаще.

Нельзя было его отпускать. Но вместо этого я как всегда последовала убеждениям, что пытки недопустимы и магистрат способен докопаться до истины, не вытряхивая ее из подозреваемых вместе с потрохами. Я поддалась слабости.

Теперь же…

За ним установлена слежка. Он кому-то звонил. И это лишь вопрос времени, когда он сделает какой-либо шаг.

Я вздохнула. Одна ошибка, и вот остается испить чашу до дна. Придется ждать.

Не выношу ожидания. День кончился, сгустились ночные сумерки. Я попыталась медитировать, но никак не могла выровнять дыхание и, в конце концов, оставила эту затею, как неудачную попытку расслабиться.

Когда пришло оповещение, я была настолько взвинчена, что чуть не сломала передатчик, пока снимала его с пояса.

— Ваше Сиятельство? Шестое подразделение. Цель движется. Повторяю: цель движется.

Я схватила плащ и бросилась из кабинета прочь, вызывая свой эйркар.

С солдатами я встретилась в трущобах Сада Блаженства. Прежде это был приличный квартал для среднего класса, но со временем оброс переполненными многоквартирными домами, огромным количеством обветшалых, зданий и полузаброшенных жилищ.

Коротко переговорив с Ли Фаем, который возглавлял группу гвардейцев, я узнала, что Теколи покинул бараки и на магнитном трамвайчике направился сюда. Один из солдат проследил весь его путь до ничем не примечательного, маленького магазинчика по Лао Цзы Авеню.

Как раз там, на углу, в пятидесяти метрах от лавки были припаркованы два наших эйркара. И Теколи до сих пор не вышел обратно на улицу.

Я взглянула на трех гвардейцев, проверявших свое оружие, вытащила из кобуры собственный полуавтоматический И-Сэнь.

— Идем внутрь, — приказала я, заряжая винтовку одним движением. Щелкнула в патроннике пуля.

Мы остановились у закрытой двери в магазин, я чувствовала внушающий уверенность вес оружия в руке. В столь поздний час вокруг было пустынно, и редкие прохожие стремились поскорее разминуться с нами, совершенно не заинтересованные в сотрудничестве с правоохранительными органами Сюйя.

Ли Фай поднялся на цыпочках и заглянул в окно. Через какое-то время опустился и показал три пальца. Внутри трое. Или больше. Ли Фай не мог знать наверняка.

«Вооружены?» — спросила я жестом. Гвардеец пожал плечами.

Отлично. Наконец-то момент действовать.

Рукой я подала сигнал.

Первый гвардеец вышиб дверь ногой:

— Гвардия Сюйя! — И ворвался внутрь. Я за ним, под прикрытием двух других, отчаянно борясь с желанием пустить в ход оружие при одном только воспоминании о войне, о том, как пряталась за дверьми, пока повстанцы и лоялисты убивали друг друга на рыночной площади Теночтитлана…

Нет.

Не сейчас.

Внутри было темно, только слабый свет лился из-за двери, ведущей в соседнюю комнату; туда успело пробежать несколько человек.

Я едва не бросилась в погоню, но Ли Фай остановил меня, схватив за плечо. Я ведь магистрат района; гвардейцы не смели рисковать моей жизнью. Это раздражало, но, согласна, правилам ведения боя меня не обучали. Я кивнула в знак, что все поняла. Солдаты метнулись за беглецами следом. Раздались выстрелы. Первый негодяй упал, схватившись за плечо. Гвардейцев я уже не видела, перестрелка продолжилась за дверным проемом.

А потом наступила тишина. Мертвая. Осторожно обогнув стойку, я заглянула в комнату.

Свет, который я видела, шел от голограмм; изображение было, но звук отсутствовал. На полу валялись чипы. Я едва не раздавила один из них.

В углу, у деревянной панели, полулежало тело маленькой, покрытой морщинами женщины сюйя. Рядом — ее ружье. Гвардейская пуля угодила ей прямо в грудь, отшвырнув к стене.

Теколи скорчился рядом с нею, демонстрируя покорность всей позой. Два гвардейца стояли по обе стороны от него.

Я мрачно улыбнулась.

— Вы арестованы.

— Я ничего не сделал! — взмолился Теколи, пытаясь сесть прямо.

— Оказанного сопротивления достаточно. Это серьезное преступление. — Я быстро оглядывала комнату, и взгляд зацепил знакомый образ в одной из голограмм: китаец в одеждах евнуха, фигуру которого постепенно сменяла картина джонок, плывущих среди штормовых волн.

Голограмма Папалотль.

Которую запрещено копировать или продавать где-то, кроме как в мастерской автора.

Мне вспомнились пропавшие чипы, и я вдруг ясно поняла, на чем Теколи зарабатывал столько денег. Он крал ее произведения, копировал и продавал копии на черном рынке. А Папалотль, без сомнений, все узнала. И случился скандал.

Но для Теколи все могло обернуться куда серьезнее. Он воин; к таким, как он, закон беспощаден. За подобное преступление ему грозила смертная казнь, его семью ждал позор. Папалотль должна была замолчать. Раз и навсегда.

«Он высосет все соки».

Мауицо не мог и предположить, насколько был прав.

Взгляд Теколи столкнулся с моим, и молодой человек, должно быть, понял, какое отвращение я к нему испытываю. Смысла выкручиваться больше не было.

— Я не убивал ее. Клянусь, не убивал! — Казалось, он вот-вот заплачет.

— Уведите его. Разберемся в отделении, — процедила я сквозь зубы.

* * *

И Мэй-Линь, одна из служащих, вошла в мой офис, пока я печатала предварительный отчет.

— Ну как?

— Все еще настаивает на своей невиновности. Говорит, нашел ее уже мертвой и только воспользовался тем получасом, чтобы стереть свои отпечатки там, где они могли быть, чтобы никто не догадался про махинации с голограммами. — Мэй-Линь принесла с собой картонную коробку, укрытую сверху листом бумаги. — Его вещи. Решила, может, вам захочется взглянуть.

Я вздохнула. Глаза жгло от работы с компьютером.

— Пожалуй, стоит посмотреть. — Мне уже было известно, что хотя мы и обнаружили пропавшие чипы на месте сбыта контрафактной продукции, но аудиоряда к голограмме с лебедем нигде не было. Теколи утверждал, что не брал его. Не то чтобы я отказывалась ему верить окончательно…

— Я принесу вам чая с жасмином, — произнесла Мэй-Линь и исчезла за дверью.

Рассеянно я перебирала вещи Теколи. Ничего примечательного: кошелек, ключи, бумажные юани — едва ли хватило бы даже на табак… Лабретка, отполированная до блеска за время долгого ношения. Пакетик сладко пахнущих семян, до сих пор не вскрытый…

И многократно сложенная пачка листов. Я развернула их и обнаружила там часть сценария. Сценария к голограмме с лебедем, осенило меня. Сердце часто забилось. Теколи озвучивал колибри, а реплики Папалотль были многократно подчеркнуты, и поля рядом с ними пестрели комментариями…

Голосом Папалотль лебедь перечислял важные события: приход к власти обреченного на падение Второго Красного Полка Тетцкатлипоки во время войны за независимость между Сюйя и Китаем; трехсторонняя война и победа альянса Мешика-Сюйя над Соединенными Штатами. Гражданская война в Старой Мешика двенадцать лет назад: сюйяньские солдаты учиняли массовые казни ради восстановления порядка; тысячи беженцев покидали родные дома, устремлялись к границам.

Тут лебедь умолкал, и наступал черед колибри. Черед Теколи.

Тонатиу, Пятое Солнце, только восходит, и снаружи моей темницы я слышу жрецов Тетцкатлипоки. Они поют песни и готовят алтарь для жертвы. Ею буду я.

Ты теперь далеко, пересекла границу. Сюйя приветит тебя, как тысячи других наших сородичей, ты начнешь новую жизнь. Я сожалею лишь о том, что меня не будет рядом, чтобы идти с тобой рука об руку…

В изумлении я перебирала страницы. Это был долгий, пронизывающий монолог, и ничего подобного в мастерской Папалотль я не слышала. Казалось, словно…

Это реальная история. И мороз пробежал у меня по коже. Я пробежалась глазами по последней странице.

Они перешлют письмо тебе. Это мои враги, но они благородные люди. Не плачь обо мне. Я умираю, как воин, чья кровь придаст Тонатиу сил. Но моя любовь останется с тобой навеки, и в этом мире увядающих цветов, и в пределах, где живут боги.

Итцель.

Итцель.

Жених Коаксок.

Пробил Третий би-час, когда я прибыла в ресторан «У Кетцаля». Посетители давным-давно разошлись по домам.

Но в офисе на втором этаже все еще горел свет. Я не спеша отворила дверь, и увидела ее стоящей у окна, спиной ко мне. Блуза и юбка с вышитым красным орнаментом на подоле, шаль из волокон агавы… Традиционный наряд женщин Старой Мешика.

— Я ждала вас, — сказала Коаксок, не оборачиваясь.

— Где Мауицо?

— Я отослала его.

Бесцветный голос. На столе — потускневшая фотография Итцеля, перед нею маленькая пиала с какими-то травами — ритуальное приношение.

— Он бы не понял.

Коаксок медленно обернулась. Черные полосы на щеках — такие рисуют мертвецу, прежде чем положить в могилу.

Удивленная, я даже отпрянула, но она и не думала приближаться. С осторожностью я передала ей листы со сценарием.

— Папалотль украла у вас оригинал письма?

Коаксок покачала головой.

— Я должна была видеться с нею чаще, после того, как мы приехали сюда. Должна была заметить, во что она превращается.

Ладони легли на стол. Передо мною словно стояла императрица.

— Когда письмо пропало, я и подумать не могла на сестру. Мауицо решил, что, возможно, это Теколи…

— Мауицо его ненавидит.

— Не в этом дело. Я отправилась к Папалотль, спросить, не видела ли письма. Но я и не думала на нее.

Коаксок сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Кровь прилила к лицу.

— Дверь она открыла совершенно голая и даже не потрудилась одеться. Оставила меня внизу, а сама поднялась в мастерскую, закончить что-то, как сказала. Но я пошла за ней.

Голос дрогнул, однако Коаксок справилась с волнением.

— Письмо лежало на столе. Это она его взяла. А когда я спросила, зачем, она рассказала про голограмму, уверяла, что мы станем знамениты и в администрации префекта ее поставят там, где сможет увидеть каждый…

Я молчала. И не двигалась. Коаксок говорила все громче и яростнее. И каждое ее слово разрывало меня на части.

— Она хотела… продать мое горе. Мои воспоминания, просто ради мига славы. Она хотела… — Коаксок снова с силой втянула воздух. — Я велела ей остановиться. Объясняла, что это гадко, но она просто трясла головой и смеялась, словно ей всего-то надо было спросить у меня разрешения, чтобы все сделать, как надо. Она не понимала, не понимала ничего. Она слишком изменилась.

Коаксок взглянула на руки, потом на фотографию Итцеля.

— И я не могла заставить ее замолчать, понимаете? Я толкнула ее, накинулась с кулаками, а она все смеялась без остановки, ей хотелось продать мою боль…

Наконец, Коаксок смотрела мне в глаза, и я узнавала этот взгляд: взгляд кого-то уже мертвого, и кто сам об этом знает.

— Я должна была ее остановить, — голос был едва слышен. — Она никогда бы этого не сделала. Даже падая, она смеялась. — В глазах Коаксок стояли слезы. — Смеялась надо мной.

— Вы знаете, что будет дальше. — Слова давались мне с неимоверным трудом.

— Думаете, теперь для меня это имеет значение, Хуэ Ма? Все потеряло смысл уже очень давно. — Коаксок бросила последний взгляд на изображение Итцеля и распрямила плечи. — Я знаю, что поступила ужасно. Делайте, что вам велит долг.

Она не дрогнула, когда в офис вошли гвардейцы, не дрогнула, когда на запястьях защелкнули наручники и увели прочь. И я знаю, она не дрогнула в день свой казни, какой бы та ни была.

Когда мы выходили из ресторана, я заметила среди кучки зевак лицо Мауицо. Мы встретились взглядами на пару секунд, и за стеклами очков я прочла столько боли и горя, что у меня перехватило дыхание, и я никак не могла сделать новый вдох.

— Прости, — прошептала я. — Правосудие должно свершиться.

Но, разумеется, он меня не слышал.

Вернувшись в отделение, я села за свой стол; на экране компьютера порхала бабочка, которая постепенно множилась, пока пространство экрана не оказывалось заполненным до отказа. Было в этом что-то странно обнадеживающее.

Мне следует разобраться с Теколи, напечатать отчет, позвонить Чжу Бао и сообщить, что я оправдала его доверие и нашла убийцу…

Я была опустошена. Всем случившимся. Склонившись над алтарем, дрожащими руками медленно зажгла ароматическую палочку и поставила ее вертикально перед лакированными табличками. Потом опустилась на колени и постаралась изгнать из памяти голос Коаксок.

Она говорила: «Все потеряло смысл уже очень давно».

Вспомнились и собственные слова: «Война всему причиной».

Я думала о Папалотль, отвернувшейся от традиций своего народа, чтобы забыть тяготы изгнания и гибель родителей; думала обо всем, что она сделала со своей жизнью. Я видела, как она разжимает пальцы и падает на пол. Вспоминала взгляд Коаксок, взгляд мертвеца. Размышляла о том, как сама отвернулась от заветов предков. Земля Сюйя приняла меня, но не излечила.

И никогда не излечит, куда бы я ни бежала от своих страхов.

На миг я закрыла глаза и, прежде чем успела бы пожалеть о решении, вскочила и бросилась к телефону. Пальцы набрали номер, на который я не звонила годами. Но который ни за что не забыть.

Гудки в пустоте. От ожидания у меня пересохло во рту.

— Да? Кто это?

Сердце ушло в пятки. Не от страха. От стыда. Я ответила на науатле, едва выговаривая слова:

— Мам… Это я.

Я ожидала злости, бесконечных упреков. Но ничего этого не было. Только ее голос, на грани срыва, повторяющий мое имя, которое мне дали при рождении.

— О, Ненетль, дитя мое! Я так рада…

И пусть я не слышала этого имени много лет, но до сих пор оно было тем самым, истинным. Каким не может быть ни одно другое.

Йен Макдональд {30}

СЛЕЗА

(Пер. Евгения Зайцева)

ПТЕЙ, ПРОГУЛКА ПОД ПАРУСАМИ

В тот вечер, когда Птей отправился в путешествие, разбившее его душу, по небу плыли восемьсот звезд. Подходила к своему концу Великая Зима. И чем меньше времени оставалось до Разгара Лета, тем больше становилось в сутках солнечных часов, и каждый новый день становился все светлее предыдущего. В этой широте солнце вовсе не поднималось до самого весеннего равноденствия, катаясь по кромке горизонта — широколицее, ленивое и крайне довольное собой. Родившийся летом Птей повернулся к нему, едва приподнявшемуся над водой, и прикрыл глаза, наслаждаясь долгожданным теплом, ласкающим его веки, щеки, губы. Для того, кто впервые увидел этот мир летом, любая тень служила напоминанием об ужасных, тоскливых месяцах зимы и ничем не нарушаемой, всепоглощающей тьме.

«Но зато у нас остаются звезды, — говаривал его отец, появившийся на свет именно зимой. — Мы родились и увидели перед собой вселенную».

Отец Птея следил за теми крошечными машинами, что управляли катамараном, ставил паруса, следил за состоянием обшивки и просчитывал курс по показаниям, полученным со спутника; зато ему самому было доверено держать руль. Равноденственная буря унеслась к западу еще две недели назад, и кэтбот быстро мчался над чернеющими водами в ровном потоке свежего ветра. Двухкорпусная яхта проносилась прямо по подернутым рябью отражениям ярких вспышек газа, возникавших со стороны нефтедобывающих платформ Тэмеджвери.

Стоило солнцу вновь погрузиться за горизонт, как всякое тепло ушло со щек Птея, зато его отец задрал голову к небу. Сегодня он носил Аспект Стэрис.

Ритуальные личности пугали Птея, хотя в пределах Ктарисфая они использовались крайне редко: по случаю рождения детей, получения имен, помолвок и свадеб, разводов и похорон. И, конечно же, Разделения. В такие минуты родные лица становились равнодушными и официальными. Менялась манера речи, а сами люди начинали двигаться медленно, словно на их плечи лег тяжелый груз. Они вдруг обретали странные, особенные умения. Например, только Стэрис умел говорить с роботами, контролирующими судно, и находить широту и долготу Дома Разделения при помощи системы навигационных спутников, расположившихся кольцом вокруг Тей. Катамаран покидал ангар Ктарисфая, отправляясь в путь под громкие гимны и звон литавр, только когда очередному ребенку предстояло стать взрослым и совершить путешествие за пределы внешнего мола и целой флотилии нефтедобывающих платформ, чтобы развернуть свою единственную личность в восемь.

Прошло каких-то два месяца с тех пор, как в путь отправился Кьятай, уйдя в плавание по непроглядно черным водам зимнего полдня. Птей появился на свет летом, в день солнцестояния; Кьятай же — поздней осенью. Многие считали удивительным, что при такой разнице у них оказалось достаточно много общего, чтобы подружиться и пройти вместе все стадии от хнычущих младенцев до источника всех разбитых окон и взятых без спросу лодок. Их разделяло почти три сезона, но вот успели смениться только две луны, и Птей тоже покинул город, оставляя позади всполохи газовых выбросов и лабиринты труб нефтеперерабатывающих заводов, углубляясь в безбрежные, озаряемые мягким свечением планктона океанические просторы, за которыми, казалось, наблюдали звезды — странные, обитаемые звезды. Срок Разделения никогда не был связан с календарями или точным возрастом. Он определялся внимательными матерями, мудрыми бабушками, все подмечающими учителями и ворчливыми отцами, незначительным смещением чешуи и летаргиями, сопровождающимися бормотанием на разные, идущие точно из глубины голоса, и мокрыми от пота простынями.

Когда его друг только собирался отплыть от причала Этьай, где фарфоровые дома нависали над самой водой, Птей помог ему закинуть в лодку рюкзак. Отец Кьятая заметил это и нахмурился. Существовали определенные правила приличия. Запреты. Рамки.

— До встречи, — сказал тогда Птей.

— До встречи.

Вскоре ветер играл в высоком треугольном парусе, увлекая катамаран все дальше от мокрых после дождя блестящих стен Ктарисфая. Птей провожал лодку взглядом, пока та полностью не растворилась в свете ярких городских ламп, озаряющих темную зимнюю воду.

Обратно Кьятай должен был возвратиться только после шести месяцев, проведенных в Доме Разделения. Впрочем, не совсем так. Вернуться должны были Кьятаи, которых Птей никогда не знал. Их должно было стать восемь, и тот самый тощий точно опорный столб на горизонте в солнечный полдень, мальчуган, с которым они летними ночами гоняли к рыболовецким платформам, станет лишь частью, тенью этих новых имен и личностей. Узнает ли его Птей. Когда они встретятся в огромном плавучем университете, называемом Домом Разделения?

Узнает ли он самого себя?

— Еще не движутся? — окликнул мальчика Стэрис.

Птей приложил руку к привыкшим к темноте глазам, защищаясь от свечения питающегося углеродными соединениями планктона, и посмотрел на небо. «Парус Светлого Ожидания» продолжал рассекать мягко волнующуюся простынь света, закручивавшегося позади судна фрактальными спиралями.

— Пока ничего.

Но вскоре уже должно было начаться, и зрелище предстояло грандиозное. Восемьсот звезд должны были перестроиться в небе. Переодеваясь и участвуя во всех этих домашних ритуалах, посвященных его неожиданно приблизившемуся Разделению, Птей видел, как остальные начинают готовиться к наблюдению за небом, устанавливая телескопы на причалах и колокольнях. Новость же с каждым днем занимала все более важное место в газетных сводках. Половина мира — та, что не была все равно что ослеплена из-за странного наклона планетарной оси, — постоянно смотрела в небо. Глядя, как Стэрис управляет «Парусом Светлого Ожидания», Птей чувствовал себя обманутым, словно заболевший ребенок, вынужденный сидеть дома, когда прямо под его окнами бушует лодочный фестиваль. Впрочем, теперь, лежа в закрепленном на мачте гамаке, сплетенном из прочных синтетических нитей, и ощущая, как покачивается на черных водах двойной корпус катамарана, Птей начинал чувствовать зарождающийся в его душе восторг. Светящий ковер внизу и полное звезд небо — сейчас все это принадлежало ему одному.

На самом деле это не были звезды. Там, наверху, зависли на орбите восемьсот двадцать шесть космических колоний Анприн — сферы, имеющие пятьсот километров в диаметре и состоящие из насыщенного углеродом льда и воды, появились на орбите Бефиса, газового гиганта, еще до рождения Птея. И сейчас они казались жемчужным ожерельем, лежащим на бархатной подушечке.

Все это продолжалось уже несколько «эр». Вначале была Паника, когда обитатели Тей неожиданно осознали, что гравитационные волны, расходящиеся по водам гигантского океана, покрывшего всю планету, порождены массивными, искусственными объектами, приближающимися к ней почти со скоростью света. Потом наступил черед Отрицания, когда власти решили, что будет разумней сделать вид, что в их солнечную систему вовсе не вторглись восемь с чем-то там сотен космических кораблей, каждый из которых превосходил размерами собственные луны Тей. Вторглись и ровными рядами расположились возле Бефиса. Когда же стало очевидно, что Отрицание просто бессмысленно, началась эра Переговоров — впрочем, это название оказалось пустым звуком. В космос были отправлены несколько спутников, которые должны были произвести разведку и попытаться установить радиосвязь с пришельцами — но те и по сей день оставались немы, как лед. Поскольку ни один из зондов не был ни обстрелян, ни провалился в искусственную черную дыру, ни подвергся еще какой-нибудь форме уничтожения, которые в изобилии выдумывала желтая пресса, пришло время для Первого Шага. А затем и Разочарования, когда выяснилось, что гости со звезд в основном представляют собой нанообразования, свободно плавающие в глубинах искусственных океанов восьмисот двадцати шести колоний, и множественные тела охватываются Одиноким разумом; для Анприн же стало неожиданностью, что примитивные гоминиды, населяющие покрытую черными водами планету, вмещают несколько личностей в одном теле. Оба народа объединяло только одно. Вода. Она струилась сквозь их историю, в ней плыла их экология, без нее были немыслимы их организмы.

Поскольку полет на околосветовой скорости отнял у Анприн сто двадцать лет, колонии отчаянно нуждались в возобновлении запасов воды; по сути, эти корабли представляли собой парящие в невесомости огромные капли, которым не давала улетучиваться прочная скорлупа из усиленного при помощи нанотехнологий льда. И как только все это было осознано, началась эра Переговоров — самая долгая и самая сложная из всех. Почти три года ушло только на то, чтобы заложить основы для взаимопонимания: Анприн, древняя раса великого Клейда, давным-давно обрели коллективный разум, с незначительно выраженными самоосознанием и личностными отличиями отдельных особей; они просто не знали, к кому обратиться и от кого просить помощи, не понимая политического строя разделенного на множество наций и раскиданного по многочисленным архипелагам населения четвертой планеты в Солнечной системе.

И вот теперь Переговоры сменились Свободной Торговлей. Колонии Анприн собирались истратить последние капли топлива, чтобы уйти с орбиты газового гиганта и направиться в глубь системы. Но их целью была не Тей, а соседняя Теяфай — огромный океан без единого кусочка суши, чья глубина достигала сотни километров. Это был мир чудовищной гравитации и никогда не утихающих штормов. В результате гравитационной игры двух гигантских миров Теяфай сместилась ближе к светилу еще за миллиард лет до того, как эту солнечную систему обнаружил корабль, принесший семена жизни. Солнечный ветер сорвал с нее планетарную атмосферу и растопил льды, создав тем самым океан — глубокий и черный, словно ночной кошмар.

По всей видимости, именно обнаружив при помощи интерференционных телескопов обилие воды в этой системе полмиллиона лет тому назад, народ Кан-Бет-Мерей и решился отправить в путь к новому обиталищу пять сотен медлительных кораблей-семян, движимых солнечными парусами. Кан-Бет-Мерей были фанатичными приверженцами теории вселенского распространения жизни, придерживавшимися безусловного догмата Клэйда, гласившего что заселение галактических просторов разумными существами — единственная надежда предотвратить физическую гибель пространства-времени.

Даже если десятки тысяч биологических «посылок», дождем пролившихся на Теяфай, и смогли породить там жизнь, зонды, запущенные с Тей, так и не смогли ничего обнаружить. По счастью, Кан-Бет-Мерей сумели внести определенные коррективы в курс остальных кораблей, и те приводнились на крошечной синей жемчужине, расположенной чуть дальше от солнца, — слезинке, когда-то отделившейся от огромной Теяфай.

Примерно сто тысяч лет тому назад сами Кан-Бет-Мерей вошли в фазу постбиологического развития, перейдя на тот уровень, где уже не могли поддерживать связь ни с народом Тей, ни даже с Анприн.

— Что-нибудь видишь? — вновь раздался голос снизу.

«Парус Светлого Ожидания» вырвался из сияющего планктонного поля, и океан теперь казался черным и безбрежным. Правда, небеса и воды посветлели; звезды словно застеснялись фонарей на кораблях, расположившихся ближе к горизонту.

— А уже пора? — отозвался Птей.

— Да уж пять минут как.

Птей привстал в гамаке, придерживаясь рукой за сеть, и начал всматриваться в бескрайнее небо. Каждый ребенок Тей, планеты, наклоненной к плоскости эклиптики под безумным углом в сорок восемь градусов, рос с четким осознанием того факта, что живет на поверхности почти идеального шара, обращающегося вокруг солнца, и того, что звезды расположены очень, очень далеко и практически неподвижны. Но некоторые «звезды» вполне могли меняться; Бефису, этому туманному пятну, низко зависшему на юго-востоке и затмеваемому светом восьми сотен космических колоний, вскоре предстояло вновь обрести прежний блеск, благодаря которому предки Птея находили путь к своему Разделению.

— Дай им время, — прокричал он.

Время. Анприн уже отправлялись в путь; они включили двигатели и начали покидать свою орбиту почти час назад. Просто свет двигался недостаточно быстро, чтобы на Тей успели увидеть, как они отбывают. Перед внутренним взглядом Птея кружились строчки чисел: ускорения, векторы, константы пространственно-временного континуума — все они порой казались ему пестрыми, развевающимися на ветру карнавальными вывесками. У него ушли годы чтобы понять, что остальные сородичи не способны так воспринимать числа и так играть ими.

— Знаешь, я лучше посмотрю футбол, — сказал Кьятай, когда учитель Деу объявил, что Особый Класс приглашается в Дворянскую Обсерваторию Птеу, чтобы отметить там исход незваных гостей. — Только и слышишь: Анприн то, Анприн это, но если говорить по делу, так они ведь чужаки, и никто не может быть уверен в том, что им на самом деле от нас нужно.

— Они не чужаки, — прошептал в ответ Птей. — Разве ты не знал, что они родственны нам? Мы все — часть одного большого Клэйда.

Учитель Деу крикнул им, чтобы вели себя тихо, и оба мальчика сели более прямо, но Кьятай все-таки тихо произнес:

— Если они нам родня, тогда почему бы им не поделиться с нами межзвездными двигателями?

Птей и Кьятай были настолько дружны, что могли безмолвно общаться и спорить при помощи свободно плавающих на орбите нанотехнологических скоплений.

— Смотри! Смотри же!

Медленно, очень медленно Бефис растворялся в сиянии пылающего пятна, подобного той дымке, что в самый Разгар Лета по утрам образует над волнами рой начпасов. Флотилия пришла в движение. Восемь сотен обитаемых миров. Числа, крутившиеся в голове Птея, подсказывали, что колонии Анприн уже движутся со скоростью в десять процентов от световой. Он попытался рассчитать релятивистские деформации пространства-времени, но чисел стало слишком много и все они чрезмерно быстро проносились мимо. Так что он просто смотрел за тем, как атмосфера Бефиса раскручивается наподобие спиральной галактики, взбудораженная удаляющимся от нее звездным скоплением. И все это над ночным океаном. Птей оглянулся назад. В этой бескрайней темноте трудно было прочитать выражение на лице отца, к тому же тот сейчас был Стэрисом — вечно хмурым, сосредоточенным и, как давно понял мальчик, далеко не самым умным человеком. Но сейчас, казалось, тот улыбался.

«Как странно понимать, что ты умней своих родителей», — думал Птей. Но за первым насмешливым, самодовольным осознанием силы собственного разума открывалось и более глубокое знание: все мы умны только в четко очерченных рамках определенных ситуаций. Мудрость сильно зависит от обстановки. Птей мог оценить пространственно-временные возмущения, вызванные движением восьмисот колоний, мог рассчитать по звездам курс в ночном, волнующемся море, но ему никогда не удавалось распознать ветра или научиться высвистывать короткие приказы машинам, что было коньком Стэриса, способного управиться с судном при любой погоде. Этот мир накладывал особый отпечаток на своих обитателей. Каждый из них обладал отдельной личностью для любого сезона.

Звездный клубок начал растягиваться в искрящуюся ленту, напоминающую о северном сиянии. Уже к следующей ночи Анприн должны были достигнуть Теяфай — огромную, синюю путеводную звезду на горизонте. Вскоре чужаки наложат на нее свой след, и ее сияние потускнеет. Следующей ночью Птею предстояло увидеть этот голубой глаз уже из окна одного из минаретов Дома Разделения; каждый ребенок знал, что и этот университет, и все подобные ему выстроены на один манер. Огромные стволы деревьев, высеребренных солью и солнцем, сколачивались вместе, пока не получалась площадка, достаточная для возведения плавучего города. Города детей. Но в сознании учащихся восьмого класса, над которым шефствовал воспитатель Деу, это место не вызывало ассоциаций с залитыми светом, шумными коридорами; им скорее представлялся сумрачный, тоскливый лабиринт, окутанный никогда не рассеивающимся облаком черного дизельного дыма, вырывающегося из тысяч труб, каждая из которых была выше любой мачты, или башни. Этот образ врезался в сознание Птея, и он просто не видел себя среди всех этих продуваемых ветрами деревянных лестниц и нависающих над океаном балконов, где всегда были слышны крики морских птиц.

Но тут у него перехватило дыхание. Все его фантазии и даже то, что он боялся представить, воплотились в жизнь, когда из облака мигрирующих кораблей Анприн внезапно вынырнули новые огни: красные и зеленые сигнальные фонари Дома Разделения. Мальчик даже ощутил, как вибрация огромных двигателей и генераторов, пройдя по воде, передается катамарану. Он прислонил руку к мачте из углеродного нановолокна. Та, казалось, поет в унисон огромному зданию. И если обычно, когда вы видите звезды, те кажутся ближе, чем есть на самом деле, то в этом случае огни были вовсе не так далеки, как представлялось Птею. «Парус Светлого Ожидания» уже подошел к ним практически вплотную и готовился миновать внешний ряд буйков и рыболовных сетей. Из темноты один за другим возникали минареты, шпили и башни, заслонявшие небо.

НЕЙБЕН, БАССЕЙН

Нейбен смотрел на медового цвета небеса, стоя по пояс в теплой, как кровь, и глубокой, как забвение, воде. В эту полночь в Разгар Лета солнце даже и не помышляло опускаться за горизонт, и от непрестанного зноя и света дерево старых, покосившихся от времени башен Дома Разделения дышало пряным мускусом веками накапливавшихся в нем феромонов сексуальных страстей, подростковых гормонов и кризиса личности. Нейбен зачерпнул руками воду из бассейна Халибеата и пропустил ее, золотистую и тягучую, сквозь пальцы. Он наслаждался своим умением чувствовать мир, следя за игрой света на поверхности воды, прислушиваясь к мягкому, успокаивающему плеску. Нейбен был новым Аспектом, опытным в наблюдении и понимании. В одном теле поселились сразу несколько молодых, жаждущих знаний личностей.

Когда Нейбен впервые вышел из Халибеата, трясясь и жадно глотая воздух, к нему тут же подбежали смотрители, завернувшие его серебристые термопростыни. Ему казалось, что он сошел с ума. В его голове, не умолкая ни на секунду, звучал голос, который, похоже, знал каждую его сокровенную тайну.

— Абсолютно нормально, — сказала смотритель Эшби, пухлая, серьезная женщина с удивительно черной кожей. Впрочем, вспомнил Нейбен, ритуальные Аспекты всегда серьезны, а в Доме Разделения взрослые только такие Аспекты и носили. Во всяком случае, ему не доводилось видеть исключений из этого правила. — Это естественный процесс. Пройдет еще какое-то время, прежде чем твой Первый, твой детский Аспект, найдет свое место и возьмет под управление высшие сознательные уровни. Дай ему освоиться. Поговори с ним. Успокой. Ему сейчас очень, очень одиноко, ему кажется, что он потерял все в этом мире. Все, кроме тебя, Нейбен.

В эти солнечные, полные вынужденного безделья дни в светлых, заполненных туманом коридорах и залах Первого Обращения постоянно можно было слышать тихий шепот; такие же подростки, как и сам Нейбен, прощались со своим детством. Он познавал страхи своего Первого, личности, прежде именовавшейся Птеем. Тот боялся, что числовые вихри и их взаимосвязи, способность разложить в уме любое физическое событие, сводя то к набору математических формул, — все это будет потеряно. Кроме того, пугала Птея и личность самого Нейбена: тот был подчеркнуто физичен, проявлял живой интерес к собственному телу, наслаждался теми гормонами, что струились по его венам подобно бурлящему потоку; его переполняла всепроникающая, неукротимая жажда секса — всегда, везде, с кем угодно. Даже оставшись лишь детской самостью, только тенью, Птей понимал, что первой его личностью, родившейся в Доме Разделения, был чувственный он, сексуальный он, но эта кипящая юностью натура казалась ему еще более чуждой, чем бестелесные Анприн.

Ряд ступеней убегал в глубь бассейна, и свет не добивал до его дна. Нейбен стоял, наслаждаясь теплыми лучами полуночного солнца.

— Эй! Птей!

Имена в башнях Дома Разделения плодились со скоростью летних птичьих стай. Новые личности, новые самости возникали здесь ежедневно и ежечасно, но еще не отмерли и прежние имена. Смотритель Эшби, шутливая и проницательная, учила детей небольшим хитростям, благодаря которым взрослые узнавали, с каким именно Аспектом собеседника имеют дело и какую «маску» следует надеть в ответ.

Из тени террасы Польери ему махала Пужей. Если Птей недолюбливал девчонок, то Нейбену они нравились, он наслаждался их обществом, непринужденными шутливыми заигрываниями и чуть пошловатыми шутками. Он полагал, что начал понимать девочек. Пужей была невысокого роста, с все еще мальчишечьей фигурой и бледной кожей зиморожденной из Джанни в Бедендерее, где в середине зимы начинала замерзать атмосфера. Кроме того, у нее был чудовищный акцент и континентальные замашки, но Нейбен однажды осознал, что постоянно думает о ее маленьких грудях с огромными, чувственными сосками.

Отправляясь в Дом Разделения, он и понятия не имел, что встретит там людей из куда более далеких мест, чем Ктарисфай и окружающие его архипелаги. Здесь были обитатели — причем, девочки — огромного полярного континента. Грубые, умеющие сквернословить и без стеснения общающиеся с парнями.

— Пужей! Ты куда?

— В бассейн.

— За пальпами?

— Не. Просто поплавать.

Нейбен почувствовал неожиданное, стремительно нарастающее тепло в паху, увидев, как приподнимаются ее груди, когда девушка вскидывает руки и прыжком — неуклюжим, как и у всех привычных к суше жителей Бедендерея, — ныряет в бассейн. Вода скрыла ее. Игра солнечных лучей совершенно не позволяла разглядеть девочку. Нейбена захлестнула дрожь, и он начал погружаться все глубже и глубже. Он чуть не выпустил весь воздух из своих легких, до того ему хотелось издать вздох наслаждения, когда он почувствовал мягкую прохладу обступившей его воды; и тут подросток увидел Пужей в этих ее облегающих шортиках для купания, подчеркивающих очертания ее упругой, мускулистой попки. От ее ноздрей поднимались крошечные пузырьки, а на губах играла манящая улыбка. Нейбен поплыл мимо уходящих вниз ступеней. Перед ним раскинулись изумрудные глубины бескрайнего океана, от которых Халибеат был отгорожен только защитными сетями. Бледно-красную фигурку девушки от зеленой бездны отделяла дрожащая завеса пальп.

Они не создавали их, мы не приносили их, они были здесь всегда. Десять тысяч лет теологии, биологии и ксенологии в одном детсадовском речитативе. Нейбен — как и его народ — осознавал свое особое положение; он был чужаком в этом мире, появившимся на свет благодаря звездному семени, влившемуся в чрево океана. Двадцать миллионов его капель доплыли до побережья, развившись там в человечество, остальные же распространились по всему морю, где познали и полюбили пальп, древних, как сама вечность.

Нейбен развернулся и угрем проскочил мимо озорной, заигрывающей с ним и заставляющей колотиться его сердце Пужей, бросив на нее лишь один взгляд, и устремился вниз, к пальпам. Завеса живого желе встрепенулась и разделилась на две, совершенно независимые друг от друга. Скользкая, прохладная слизь обняла разгоряченное мыслями о сексе тело. Нейбен затрясся мелкой дрожью; ему было и противно, и в то же время происходящее возбуждало не хуже фантазий о Пужей, хотя и несколько иначе. Чуть солоноватая вода слегка покалывала и щекотала его кожу и была словно пропитана страхами и древними страстями, глубокими, как его первый летаргический сон. Идя против доводов разума, против всякого здравого смысла, против трех миллионов лет эволюции, Нейбен провернул один из тех трюков, каким их обучала смотритель Эшби. Он открыл рот. И вдохнул. Вначале он захлебывался, задыхался, но потом мягкая плоть пальп скользнула вниз по его глотке к легким. Подросток снова втянул в себя зеленую воду. И вот тогда проникшие в него пальпы осторожно развернули свои тонкие, трубчатые наноотростки, протягивая их по бронхам, внедряя в кровеносные сосуды, становясь с ним одним целым. Одно за другим всплывали старые воспоминания, преобразовывавшиеся, когда зарождающийся голос придавал им новое видение и извлекал из них новый опыт. Нейбен поплыл в глубины воды-памяти, с каждым вдохом изменяясь все сильнее. Оттуда навстречу ему поднимался другой мальчик, движущийся не через воду, но сквозь двенадцать лет его жизни. Новая личность.

Пужей на фоне утреннего неба. Ее силуэт вырисовывался на фоне прогнувшегося аркой окна. Она сидела, поджав колени к груди. Маленькие, набухающие груди, широкий, почти мальчишечий подбородок, длинные, волнистые волосы, ниспадающие легкой тенью в лиловом свете. Девушка смеялась, запрокидывая голову назад. Такой Нейбен увидел ее в первый раз, и это зрелище отпечаталось в его памяти до самой последней черточки, напоминая о тех силуэтах, которые вырезают уличные портретисты с фотографий ваших друзей, родных и врагов для фестиваля Осеннего Солнцестояния. Так родилась первая связанная с сексом мысль, так Птей впервые осознал присутствие тогда еще чуждого Нейбена.

В тот раз мальчик бросился бежать.

Все это было после того, как он искал, куда бросить свой рюкзак, как учился обращаться с этими странными булькающими, подводными тварями, как смотритель Эшби, улыбаясь, закрыла дверь и освятила стены комнаты — его комнаты, — которые по-прежнему пахли свежим деревом, хотя этот Дом Разделения уже сотни лет плавал по мировому океану Тей. В тот недолгий период, когда возможен фотосинтез, леса Бедендерея начинали бурно и быстро расти, успевая за единственный день подниматься на несколько метров. Не удивительно, что древесина была способна столько лет сохранять крепость и свежесть.

До того было полуночное путешествие по керамическому причалу, по высоким лестницам, по пахнущим сыростью коридорам, по квадратным дворикам, в небе над которыми разливалось сияние мигрирующего флота Анприн. Мальчик шел, придерживаясь, как того требовала традиция, за веревку колокольчика, свисавшего на цепочке с пояса смотрителя. Затем последовали все эти регистрации, заполнения документов, фотографирование, «возьми-это-твой-ученический-билет-а-это-карта-ее-мы-нанесем-в-виде-татуировки-на-твое-запястье-доверяй-ей-она-приведет-куда-надо-я-твой-личный-наставник-ждем-тебя-в-трапезной-во-время-завтрака-это-на-востоке-отсюда».

Еще раньше он поднимается по осклизлым деревянным ступеням на причал Дома Разделения, покидая «Парус Светлого Ожидания» в свете живых огней океана и фонарей, установленных на огромных башнях, высящихся впереди; он был совершенно одинок в этом чуждом новом мире, где ему предстояло превратиться в восемь абсолютно других людей: он побежал.

Смотритель Эшби не обманула; татуировка — хитроумное устройство из «умных» молекул и нанокрасителей — поддерживала связь с внутренней сетью Дома Разделения и вела его по лабиринту коридоров, залов и спален Павильонов Для Мальчиков и Девичьих Горниц, разворачиваясь в том направлении, куда двигался Птей Кьятай. Ушедший за моря друг. Единственный, кого он знал здесь. Они были неразлучны с того самого дня, когда встретились вне школьных стен и осознали, насколько отличаются от всех этих фанатов парусных лодок и маньяков рыбной ловли. Их интересовала география, они любили числа, мечтали повидать и свой мир, и те, другие, расположенные, если верить городской сети, где-то далеко далеко. Они были мальчишками, смотревшими в небо.

Следуя указаниям все еще зудящего запястья, поворачивая то влево, то вправо, поднимаясь по спиральной лестнице, выходящей в открытый двор, Птей с тоской в сердце гадал: сумеет ли он узнать Кьятая? Его друг провел в Доме Разделения уже целых три месяца. Он мог стать — нет, он стал — уже несколькими Аспектами. Птею были знакомы папины друзья, зачастую делившие одно тело и в то же время бывшие совершенно разными людьми, но он всегда считал это особенностью взрослых. Такого не могло произойти ни с ним, ни с Кьятаем! Только не с ними.

Нужная комната была четвертой из тех, что выходили в узкий овальный коридор похожего на тюльпан минарета — Третья Луна Весенней Башни, как указывала подсказка на запястье. Комнаты выделялись в соответствии с датой рождения и сезоном. В его голове и сердце не было ничего, кроме страстного желания повидать Кьятая, когда Птей толкнул дверь — ни одно помещение в Доме Разделения никогда не запиралось.

Она сидела в изогнутом окне, на опасной высоте над черепичными крышами и фарфоровыми куполами Юного Равноденствия. За ней были видны только кочующие звезды флота Анприн. Птей не знал имени тому неожиданному потоку чувств, что захватил его при виде того, как Пужей запрокидывает голову и хохочет в ответ на вполне серьезную реплику Кьятая. Зато знал Нейбен.

Только после приветственного завтрака в Восточной Трапезной, где он встретился с еще несколькими смущенными, испуганными подростками, Птей достаточно отошел от того, что испытал, увидев, как флиртуют Пужей и Кьятай, чтобы понять — друг выглядел точно так же, как в тот день, когда катамаран уносил его от причала Этьай к газовым всполохам Тэмеджвери.

Она ждала, сидя на деревянных ступенях там, где заканчивались воды бассейна Халибеата. Девочка поджимала колени к груди, а ее руки и икры были покрыты мурашками из-за прохладного ветерка. Он знал ее, знал ее имя, знал, кто она, знал вкус ее губ, каким тот был, когда они украдкой поцеловались в толпе других подростков, гулявших по 12-му мосту. Воспоминания были отчетливыми и свежими, но принадлежали они другому.

— Привет.

Он выбрался из воды на серебристый пол и отвернулся, прикрывая наготу. В тени террасы уже дожидалась Эшби, державшая в руках балахон из морского шелка.

— Привет. — Всегда было непросто признаваться другим людям, что ты вовсе не тот, кого они знают. — Я Серейджен.

Это имя он нашел там, среди пальп, внедривших в него свои изменяющие сознание нейротрансмиттеры.

— Как ты?

— Нормально. Да, все в порядке. — В горле запершило, и мальчик попытался откашляться, но вместо этого его громко вырвало. Легкие Серейджена избавлялись от забившей их слизи пальп. Она растекалась по ступеням в слабом утреннем свете и сползала вниз, чтобы воссоединиться с остальной завесой в глубине бассейна. Смотритель Эшби сделала шаг по направлению к Серейджену, но тот остановил ее, вскинув руку.

— Сколько сейчас времени?

— Четыре тридцать.

Почти пять часов.

— Серейджен. — Пужей застенчиво отвела взгляд. По краям бассейна появлялись и другие ныряльщики за душами, откашливавшиеся от пальпы, дрожавшие под теплыми балахонами, привыкавшие к новым Аспектам себя. — Дело в Кьятае. Ты нужен ему. Дело очень срочное.

Эшби, дожидавшаяся его все это время, накинула на плечи Серейджена согревающую одежду, и «умный» пластик, из которого та была сделана, тут же начал отдавать накопленное в нем тепло, нормализуя температуру тела.

— Иди к нему, — сказала смотритель.

— Я думал, что должен…

— Чтобы познать особенности Серейджена, у тебя будет еще целая жизнь. Полагаю, тебе стоит пойти.

Кьятай. Воспоминание о том восторге, что они испытывали, сидя под звездным небом, подсчитывая и вычисляя, споря. И имя, и лицо бывшего Птея принадлежало уже другому Аспекту, другой жизни, но прежняя страсть к числам, к выяснению взаимосвязей между явлениями, не ушла, она просто смешалась с жаждой и других наслаждений. Все это было таким же следствием взросления, и таким же ярким, как и то, что у него теперь регулярно набухал член, когда он просыпался по утрам, или думал о том, какими окажутся на ощупь груди Пужей, или представлял татуированный треугольничек ее половых органов. Да, эти увлечения были другими, но ничуть не менее сильными.

Ставни окна были плотно закрыты. Единственный свет в комнате исходил от экрана. Кьятай обернулся, услышав, как открывается дверь. Он бросил взгляд в полумрак, царивший в коридоре, и крикнул:

— Посмотри! Только посмотри!

Изображение поступало с одной из космических платформ, отправленных к Теяфай, чтобы проследить за тем, что будут делать Анприн. Черное звездное поле, слепящая синева водного мира. Яркость картинки пришлось уменьшить, чтобы экран не перегорел. Ближайшие из колоний чужаков казались дисками, остальные все еще выглядели как движущиеся огни, оставляющие за собой узорный, сияющий шлейф.

— И на что я смотрю?

— Да приглядись же, они строят космический лифт! А я-то все гадал, как они собираются добывать воду с Теяфай. Все просто, приятель! Они просто откачают ее! Анприн вывели на орбиту один из астероидов и установили там какой-то агрегат, но в то же время они заякорили его и на свою колонию.

— Двойная стационарная орбита, — произнес Серейджен. — Значит, чтобы удерживать лифт в постоянном равновесии и напряжении, им придется одновременно строить его в обе стороны.

Он не знал, откуда берутся эти слова. Они просто возникали на его губах, и подросток знал, что они верны.

— Должно быть, используют какой-то наноуглеродный материал, — сказал Кьятай, напряженно вглядываясь в экран и стараясь найти хоть какой-нибудь признак, хоть какой-нибудь выступ на неровной поверхности астероида, свидетельствовавший бы об идущем строительстве. — Нужна невероятная прочность, и в то же время — значительная гибкость. Если бы нам только заполучить его, то со всеми этими нашими нефтяными запасами мы могли бы полностью преобразить все свои технологии. Это шанс действительно освоить космос. — Тут, словно наконец услышав своего собеседника, Кьятай отвел взгляд от экрана и снова посмотрел на силуэт, вырисовывавшийся в дверях. — Кто ты?

Его голос прозвучал громко, мягко и печально.

— Серейджен.

— А говоришь как Птей.

— Я был Птеем. И помню его.

Кьятай скривил рот и пожевал губами, как, вспомнил Серейджен, всегда делал, когда грустил или был чем-то недоволен. Так было на вечеринке, устроенной в честь дня наречения имени его сестры, когда он никак не мог понять, как это кто-то из дома на улице Пьяного Цыпленка мог получить свое имя в тот же день, что и крошка Сежима. Кьятай возмущенно встрял в разговор взрослых, после чего те на несколько секунд изумленно замолчали. Затем грянул смех. С похожим выражением на лице друг Серейджена пытался рассчитать, за какой срок можно пройти расстояние в один световой год, когда учитель Деу спросил у класса: «Вы можете себе это представить?»

На секунду Серейджену показалось, что Кьятай вот-вот расплачется. Это было ужасно; неподобающе, унизительно. И тогда он увидел рюкзак, лежащий на смятой постели. Из него торчали белые ритуальные одеяния, грубо, комом затолканные внутрь.

— Думаю, Кьятай хотел сказать, что он покидает Дом Разделения, — сказала смотритель Эшби таким тоном, каким, как уже понимал Серейджен, взрослые всегда говорят, если речь заходит о чем-то неудобном и неприятном. Этот тон выдавал слово, которое очень не хотелось бы произносить Эшби, которого страшились Серейджен и Пужей и которое стало судьбой Кьятая.

Такой человек имелся в каждом городе, в каждом районе. Например, Кентлай, что обитал на нижнем уровне улицы Пьяного Цыпленка, сорокалетний мужчина, все еще живущий с родителями. Он так никогда не женился, хотя, насколько было известно мальчику, тогда еще именовавшемуся Птеем, некоторым это и удавалось… и не только на таких же, как они сами, но и на других: нормальных, множественных. Кентлай одновременно вызывал и жалость, и уважение. В равной мере благословленные и проклятые Одинокие обретали определенные таланты и способности взамен невозможности разделиться на Восемь Аспектов. Кентлай умел лечить и кожные заболевания, и бородавки, и птичью болезнь. Птей ходил к нему, чтобы избавиться от уродливого нароста на подбородке. Бородавка прошла менее чем за неделю. Впрочем, Птей потом долго гадал, что именно послужило исцелению: сверхъестественные способности Кентлая или просто запредельный страх перед этим странным чужаком, живущим на самом краю гавани.

Кьятай. Одинокий. Эти два слова казались столь же совместимыми, как «зеленое» и «солнце» или «светлая» и «зима». Такого просто не могло быть. Пусть воды Халибеата и разделяли их на множество ярких осколков, пусть они начинают жить другими жизнями, заводят новых друзей, жен и мужей, все равно их разные аспекты сохранили бы память о том, как пытались сложить силуэты птиц и рыб из звезд на Зимнем Небе, не светлевшим в течение долгих недель, как в Разгар Лета пытались рассчитать формулу движения в водах Лагуны косяков серебрянок, как они были одним, как жили точно одно целое. Кипящий дождь. Летний лед. Утро, когда не поднимается солнце. Друг, который навсегда останется только одной личностью. Невозможно. Кьятай просто не мог оказаться ненормальным. Отвратительное слово. Гадкое слово, облепившее Кьятая подобно вымазанному в мазуте савану.

Он застегнул рюкзак и повесил его на плечо.

— Созвонимся, когда вернешься.

— Ага. Договорились. Будет здорово снова увидеться, — в его голове роились невысказанные слова и желания сделать хоть что-то, но все случилось так внезапно и быстро, что Серейджен мог только смотреть себе под ноги, лишь бы не увидеть, как уходит его друг. Пужей была вся в слезах. Наставник Кьятая, летомрожденный высокий и смуглый мужчина, обнял воспитанника за плечи и повел к лестнице.

— Скажи, ты хоть раз задумывался? — сказал Кьятай, остановившись на краю уходившей вниз спирали. — Зачем они здесь эти Анприн? — Серейджен понял, что друг все еще пытается бежать от правды о том, что теперь он будет не таким как все, не совсем человеком до конца жизни. Он прятался от этого за разговорами о звездах, космических кораблях и таинственных пришельцах. — Почему они прилетели? Они называют это миграцией Анприн, но куда они летят? И, главное, от чего бегут? Почему никто не задается этим вопросом? Ты задумайся хоть на минуту.

Смотритель Эшби закрыла за ними дверь.

— Мы поговорим после.

Кричали чайки. Погода менялась. На экране за спиной Серейджена звезды приближались к огромной водной планете.

Бывший Птей не нашел в себе сил спуститься к причалу, но проследил за отбытием «Паруса Светлого Ожидания» из башенки над залом для нетболла в корпусе Солнечного Блеска. Дом Разделения плыл сквозь светящийся планктон, и ритуальный катамаран оставлял в этом мерцающем поле питающейся углеродными соединениями микрофлоры двойную дорожку. Серейджен распрямился и наблюдал за удаляющимися парусами, пока те окончательно не затерялись среди огромных нефтяных танкеров, плывущих в оранжевом тумане по направлению к скрытому за горизонтом Ктарисфаю. «Созвонимся». Конечно же, они оба так и забудут это обещание. Выскользнут из судеб друг друга — жизнь Серейджена будет куда более насыщенной и наполненной общением, когда его Аспекты войдут в различные социальные круги. Рано или поздно, но они не только перестанут думать друг о друге, но и сама память о прежней связи будет забыта. Серейджен Нейбен экс-Птей понимал, что перестал быть ребенком. А взрослым иногда приходится смириться с расставанием.

Когда уроки утренней смены закончились, Серейджен спустился к Большому Старому Пруду — огромной, затопленной площади, служившей историческим центром Дома Разделения, и прибег к ментальной технике, которой его научили, чтобы он мог без лишних усилий переключаться между личностями. Затем он нырнул и присоединился к Пужей. Она была заплаканной и расстроенной, но теплая летняя вода и физические упражнения помогли улучшить ее настроение. Под низко нависшим небом, где с криками носились чайки, предвещавшие приближение бури, они исследовали многие тайны скрытых под водой колоннад и площадок, куда никогда не забредали большие группы друзей. Здесь, под грохот первых молний и шорох дождя, он поцеловал ее, а она сунула руку в его плавки и начала мягко ласкать его член.

СЕРЕЙДЖЕН, ЛЮБОВЬ

Ночь, северное сияние и сирены. Серейджен вздрогнул, когда полицейские дроны пронеслись прямо над самой крышей Консерватории. Высокие, изгибающиеся окна позволяли увидеть, что на проспекте Яскарая по-прежнему горят костры. Подачу энергии еще не восстановили, и улицы, и протянувшиеся вдоль них дома прятались в темноте. Несколько вагонов остановившегося поезда лежали перевернутыми, а из заднего — вырывались огненные всполохи. Крики протестующей толпы сместились дальше, но время от времени по ледяному насту в неровном свете северного сияния скользили тени: бунтующие студенты, полицейские роботы. Последних легко было узнать по тому, как крошили и вскидывали лед завершающиеся острыми шипами ноги.

— Ты все еще у окна? Отойди ты от него, тебя же могут застрелить, если увидят. Посмотри, я уже и чай заварила.

— Кто?

— Что?

— Кто меня застрелит? Бунтовщики или полиция?

— Можно подумать, мертвому тебе будет какая-то разница.

Он все-таки подчинился, сел за стол и взял чашку с прозрачным, солоноватым бедендерейским матэ.

— Просто меня совершенно точно не убьют.

Ее звали Сериантеп. Она была анпринским пребендарием, приписанным к колледжу Теоретической Физики при Консерватории Джанн. Выглядела она как высокая и стройная молодая женщина со смуглой кожей и иссиня-черными волосами летомрожденной жительницы архипелагов, но на самом деле это была только одна из форм, какую могли образовать нанопроцессоры из прядей Анприн. Существо-рой. Рэрис Орхун Фейаннен Кекйай Прас Реймер Серейджен Нейбен задумался: при каком увеличении можно будет увидеть, что идеально гладкая кожа на самом деле представляет собой наслоение микроскопических волокон. Что ж, возможность проверить у него была. Кроме того, что Сериантеп чисто теоретически являлась его студенткой — хотя оставалось крайне спорным, чему может научиться фактически бессмертное существо, проделавшее путь в сто двадцать световых лет, у свежеиспеченного, двадцатилетнего педагога, — она была еще и любовницей.

Сериантеп сделала глоток чая. Серейджен наблюдал, как ее губы обхватывают край фарфоровой чашки, на которой, несмотря на континентальность Джанн, красовался облик вездесущего Владыки Рыб. Ее кадык слегка дернулся, и девушка проглотила напиток. Ничего необычного в самом по себе здесь не было, но Серейджен привык обращать внимание на сотни подобных мелочей и знал, что даже когда она стонала, смеялась и задыхалась во время ритуала Пяти Листьев, Пяти Рыб, каждое ее произвольное движение и действие на самом деле казалось выступлением на публику. Было заученным. Она играла, он наблюдал. Актер и зритель. Вот такая любовница была у Серейджена.

— Скажи-ка мне, каково это трахаться со скоплением нанонитей? — спросила его Пужей, когда они барахтались, попивая вино в мягком, теплом уюте на диванчике в «Тринадцатиоконном Номере Для Влюбленных» где-то в глубине древних, выдержанных в строгом стиле Мужских Дворов Огруна. — Полагаю, это… словно сунуть член в газировку.

Она крепко сжала его за этот самый орган, словно говоря: «хорошенько подумай, прежде чем ответишь».

— Во всяком случае, у нанонитей никогда не пахнет изо рта по утрам, — сказал он, и Пужей, изобразив гневный вопль, дернула его за яйца, заставив вскрикнуть от боли. Затем они оба расхохотались, обнялись и зарылись в ворох теплых пледов, отгоняющих зимнюю стужу.

«Я должен быть сейчас с ней», — подумал он. Вся эта долгая, протянувшаяся на несколько месяцев зимняя ночь с ее северным сиянием и видом, открывающимся на звезды безбрежной галактики, принадлежала бы только им. Покинув Дом Разделения, они вместе отправились на родину Пужей — в город Джанн на континенте Бедендерей. Местная Консерватория славилась лучшим на весь мир факультетом теоретической физики, и переезд не имел никакого отношения к маленькой, похожей на мальчишку хохотушке Пужей. Свои отношения они оформили только шесть месяцев спустя. Его родители жаловались и дрожали от холода в течение всех необходимых ритуалов и праздника, которые пришлось проводить в этом ледяном, мрачном, варварском городе, столь далеком от тихой элегантности островной жизни. И каждый конец зимы, даже когда на Чайной улице Женских Квартир, где жила Пужей, по холодным утрам все еще выпадал снег из замерзшего диоксида углерода, — это был их сезон. Он должен был позвонить ей, дать знать, что просто задерживается. И это стало бы первым, одним из многих признаков того, что он обязательно вернется. Сеть работала. У них имелась и электронная почта. Но он не мог. Сериантеп ничего не знала. Сериантеп бы не поняла. Ей это уже не удалось, когда Серейджен попытался объяснить на абстрактных примерах, что разные Аспекты могут — и должны — находиться в совершенно разных отношениях с разными партнерами и любить разных женщин, но с одинаковой силой. «Как Серейджен я буду любить тебя, анпринского пребендария, но как Нейбен люблю Пужей». Такого он просто не мог сказать. Для бессмертного, путешествующего по космосу роя Сериантеп обладала удивительно не гибким разумом.

Хрустальную тишину ночи разорвали звуки выстрелов — далекие и одинокие.

— Похоже, заканчивается, — произнесла Сериантеп.

— Я бы еще немного подождал.

Какой странной и грубой была эта неожиданная вспышка насилия против пришельцев. Особенно в этот жуткий излом зимы, когда никому по норме вещей и мысли о драке приходить не должно, когда даже деревья вдоль проспекта Яскарая промерзли до самой сердцевины и обратились в лед. Невзирая на все восторги Пужей от этого сезона, Серейджен всегда ненавидел Бедендерейскую стужу.

— Ты и сам скоро увидишь, — вещали его родители, помогая ему собраться для переезда в Джанн, — они там все совершенно чокнутые из-за постоянной темноты.

Несчастные случаи и самоубийства не были редкостью на берегах промерзших каналов зимнего города. Так что не удивительно, что насилие в итоге обрушилось и на головы анпринских пребендариев. Как ничего странного не было и в том, что волна популярной ненависти будет обращена и против Консерватории. Университет всегда воспринимался чем-то отдельным от остального Джанн. В летние дни, когда над улицами поднималось жаркое марево, он казался чем-то вроде опостылевшей, давно выросшей внучки; зимой — паразитом, тянущим соки из городской экономики. И вот теперь в его северном куполе возникло официальное посольство пришельцев из космоса. Там, в узких коридорах с крошечными окнами, было больше Анприн, чем во всем остальном мире, вместе взятом.

«Они не чужие нам, — подумал Серейджен. — Есть только Клейд. Мы все — одна семья. Кьятай настаивал на этом».

С тех пор как уносящий его корабль скрылся за горизонтом, они так и не созванивались, полностью выпав из жизней друг друга. Впрочем, Серейджен порой слышал имя Кьятая в выпусках новостей и интервью, публикуемых на радио. Тот разработал мрачную и параноидальную конспирологическую теорию, касавшуюся присутствия Анприн. Честно говоря, сам Серейджен, сидя в своем кабинете, вознесшемся над ледяными улицами Джанн, был настолько погружен в абстрактные размышления о физической природе математики, что как-то даже совсем упустил из виду, каким образом и когда миграция пришельцев превратилась в Присутствие. Что ж, Одинокие часто оказываются одержимы какой-то одной, узкой областью интересов. И теперь улицы прислушивались к словам Кьятая и воплощали их в жизнь. Великая Зима всегда была мрачным, пробуждающим пустые страхи сезоном.

«Вот как надо все это воспринимать, — подумал Серейджен, — не бывает чужаков после того, как с ними переспишь».

Грохот вертолетных лопастей сотряс стены колледжа Теоретической Физики и удалился в сторону Центрального канала. В теплой, залитой тусклым светом аудитории воцарилась обнадеживающая тишина.

— Полагаю, теперь можно идти, — наконец произнес Серейджен.

Мороз, стоявший на улице, проникал сквозь многослойный ватник. Мужчина застегнул капюшон до самого подбородка, но вокруг губ продолжала стремительно образовываться ледяная корка замерзающего дыхания. Сериантеп же легко перепрыгивала через обломки кирпичей и битые бутылки, одетая в одну только тунику и обтягивающие штаны, как обычно и ходила по коридорам университета. Нанонити полностью контролировали состояние ее тела, в том числе и внутреннюю температуру.

— Тебе стоило что-нибудь накинуть, — произнес Серейджен. — Выглядишь слишком очевидно.

Они шли мимо разграбленных кафетериев и запертых магазинов, расположенных в высоких кирпичных зданиях студенческого квартала. Над перевернутым трамваем на Тундей-авеню вскидывались неровные языки пламени, и горечь дыма мешалась с удивительным ароматом гидрокарбонатного смога, выдыхаемого электростанциями Джанн. Деревья, высаженные вдоль центра авеню, свернулись в тугие комки и были погружены в сны о летних днях. Каблуки сапог звонко цокали по дорожной плитке.

В узком проулке, разделившем два многоквартирных дома, мелькнула тень. Серейджен насторожился, и его сердце нервно забилось. Человек в проходе откинул капюшон и посмотрел на него — Обредаджай с факультета Практической Физики.

— Удачно добраться до дома.

— Да. И вам того же.

Старшие академики обладали квартирами в самой Консерватории и были надежно защищены ее стенами; большинство же научного персонала предпочтет задержаться на работе до самого утра. Они будут попивать чай и слушать новости. Те же, кто оказывался сейчас на улице, имели к тому свои основания. До Серейджена доходили слухи, что Обредаджай страстно влюбился в какую-то новую подругу.

«Вот так мы и подвергаемся опасностям ради любви».

На пересечении Тундей-авеню и набережной Яскарая путь преградил полицейский робот, выскользнувший из непроглядной темноты под мостом генерала Гаториса. Шипя всеми поршнями своего трехметрового тела, машина приблизилась, и зеленый луч заскользил по сетчатке глаза Серейджена. Сериантеп вскинула руку, нити на которой сплетались в печать Пребендария Клейда, гарантирующую иммунитет. Робот отступил назад, точно в расстройстве, если, конечно, пластик и пневматические механизмы способны испытывать эмоции.

Затем Серейджен и его любовница миновали одинокую, все еще открытую чаевню на углу проезда Серебряного Паука и набережной. Окна заведения запотели от пара, поднимающегося над кипящими чайниками. Охранник перевел взгляд на двух убегающих академиков и моргнул.

Столкновение произошло на улице Таннис. Безо всякого предупреждения. Серейджен неожиданно услышал гул голосов, отражающихся от каменных лестниц и кирпичных арок, и из темноты выкатилась волна людских фигур, кажущихся неуклюжими в тяжелых зимних ватниках. Кто-то был вооружен палками, другие несли разорванные плакаты, третьи потрясали голыми кулаками. Толпа увидела мужчину в зимней одежде, с изморозью, покрывающей края капюшона, и рядом с ним почти раздетую женщину, от чьего дыхания не возникало ни облачка. Бунтари все поняли в ту же секунду. Гомон голос перерос в рев.

Серейджен и Сериантеп к этому времени уже спасались бегством. Уловив изменение скорости движения, шипы на подошвах удлинились. В ту же секунду ученый ощутил, как ослепившая его паника отступает, а он сам теряет власть над телом и начинает растворяться. В игру вступал другой, его Аспект способный и сражаться, и бежать; хладнокровный, знающий, как выбираться из опасных ситуаций Фейаннен.

Он схватил Сериантеп за руку.

— За мной. Живо!

Серейджен-Фейаннен по лицу владельца чайханы увидел, что тот сменил Аспект, когда они влетели в его заведение и, задыхаясь, укрылись там. Они спрятались прямо за стойкой с огромными, кипящими чайниками. Этот мужчина явно хотел, чтобы они убрались, и боялся за свою жизнь.

— Нам нужна ваша помощь.

Глаза и ноздри торговца расширились от страха при виде толпы мятежников, стремительно огибающей угол дома, выходящего на проезд Серебряного Паука. Затем его рука ударила по кнопке под стойкой, и ставни на окнах опустились. Вскоре по ним заколотили кулаки. Камни врезались в металлическую преграду с грохотом ружейных выстрелов. Снаружи ревели, сплетаясь в единое целое, многочисленные голоса, становящиеся еще более громкими от того, что жертва скрылась.

— Я вызвала полицию, — сказала Сериантеп. — Они скоро будут здесь.

— Нет, не будут, — ответил Фейаннен. Он придвинул к себе стул от ближайшего к прилавку столика и уселся, напряженно всматриваясь в сланцево-серую поверхность ставней. — В их задачу входит восстановление порядка и защита частной собственности. Обеспечение личной безопасности для пришельцев их волнует в последнюю очередь.

Сериантеп села на соседний стул. Сейчас она была похожа на очень обеспокоенную птицу на насесте.

— Что происходит? Я не понимаю. Мне страшно.

Владелец кафе поставил на стол две чашки с матэ и нахмурился, когда его глаза наконец открылись. В его заведении сидел чужак. Продавец вернулся за стойку и облокотился на нее, разглядывая ставни, за которыми раздавались крики разъяренной толпы.

— Мне казалось, тебя невозможно убить.

— Я боюсь не за себя. Мне страшно за тебя, Серейджен.

— Я не Серейджен, а Фейаннен.

— Кто такой Фейаннен?

— Я, когда боюсь или злюсь, когда мне нужно мыслить хладнокровно и эффективно, когда требуется одновременно удержать в голове миллион всяких мелочей, когда играю в азартные игры, охочусь или собираюсь вложить деньги в ценные бумаги.

— Твой голос… изменился.

— Потому что я сейчас — другой. Скажи, ты сколько уже живешь на нашей планете?

— Ты грубый. И холодный. Серейджен никогда не был таким.

— Так я и не Серейджен.

Раздался громкий лязг — ставни прогнулись от мощного удара, и одно из окон разбилось.

— Ладно, значит так, мне плевать, что здесь происходит, но вам пора выметаться. — Владелец кафе выскочил из-за своей стойки и направился к Сериантеп. Фейаннен преградил ему дорогу.

— Эта женщина — гость твоей страны и нуждается в твоей защите.

— Она не женщина. Просто скопление… насекомых. Тварей. Крошечных.

— И замечу, серьезно напуганных крошечных тварей.

— Не думаю. Как вы сами сказали, да и в новостях об этом говорилось, их нельзя на самом деле убить.

— Зато они могут сделать очень больно. И она — в том числе.

Они сцепились взглядами, а затем разошлись. Продавец матэ вернулся к своим огромным бакам с кипящей заваркой. Шум, доносившийся с улицы, сменился напряженной, выжидающей тишиной. Ни Фейаннен, ни Сериантеп не поверили, что толпа отступила, хотя снаружи и свирепствовал мороз. Свет мигнул один раз, потом другой.

— Я могу их разогнать, — с неожиданной яростью произнесла Сериантеп.

Торговец поднял на нее взгляд.

— Нет, — прошептал Фейаннен.

— Могу. Я сумею протечь под дверью. Перестроиться не сложно.

Глаза владельца лавки расширились от ужаса. Демон, исчадие зимы, сидел прямо в его чайхане на набережной!

— Они и без того вас достаточно боятся, — сказал Фейаннен.

— Но почему? Мы же прилетели, только чтобы помогать и учиться от вас.

— Неужели ты думаешь, будто их волнует, что вы чему-то там учитесь? Они считают, что вы скрываете от нас свои тайны.

— Мы?

— От них. Так что не стоит их еще и пугать. Рано или поздно прибудет полиция или прокторы из Консерватории. Или эти ребята просто устанут и разойдутся по домам. Их терпение тоже не вечно.

— Да, ты прав. — Она тяжело осела на стул. — Чертов мирок… и зачем я только прилетела сюда?

Сериантеп запрокинула голову и посмотрела в потолок так, словно неровный свет его ламп напомнил ей о далеком созвездии родных колоний, зависших над огромной водной планетой. Сейчас она озвучила вопрос, которым, как знал Фейаннен, часто задавался и Серейджен. Она изображала из себя аспиранта, повышающего свой уровень образования в вопросах пространственно-временного континуума и констант, лежащих в основании космологии. Тысячелетний пост-человек, непринужденно надевающий на себя личину двадцатилетней девушки, чтобы сыграть роль студентки. Ей нечему было учиться у Серейджена. Все знания скитальцев Анприн, накопленные ими за десятки тысяч лет миграции, были на физическом уровне вписаны в ее нити. Она познала все истины мира и теперь лгала каждой клеточкой своего тела. Ей были известны секреты Анприн. Казалось бы, никаких оснований для возникновения отношений, и все же Серейджен любил ее. Но не воспринимала ли сама Сериантеп все происходящее как простую интрижку; туристка, мальчик-абориген, короткий курортный роман.

Она вдруг подалась вперед и сжала лицо Фейаннена в своих ладонях.

— Летим со мной.

— Куда? Кто?

— Кто? — Сериантеп раздраженно покачала головой. — Черт! Серейджен. Но это будешь и ты, конечно же. Ко мне, в Колонии. Я уже давно собиралась предложить. Мне хотелось бы, чтобы ты увидел мои миры. Сотни планет, подобных жемчужному ожерелью, сверкающему на солнце. А внутри, под коркой льда, — миры внутри миров внутри миров… я запросила разрешение на переезд еще несколько месяцев назад, но не решалась говорить тебе.

— Но почему? Что мешало тебе сказать? — между Тей и флотилией Анприн, расположившейся на орбите Теяфай, постоянно тек небольшой, но верный ручеек обмена дипломатами, учеными и журналистами. Возвращаясь домой, они становились всемирными знаменитостями, к их мнению и опыту прислушивались политики, их приглашали на телешоу, рассказывали про них в новостях, а благодаря прессе все население планеты знало каждую черточку их лиц, каждый элемент биографий. Серейджен никогда не понимал, почему люди так любят делать из других знаменитостей и чего ожидают от них, но при этом он не настолько еще привык к затворничеству за крепостными стенами Коллегии, сдерживающими долгую осаду Большой Зимы, чтобы не понимать, какие выгоды может принести ему известность. Свет вдруг словно стал ярче, и ушло осознание некого особого шевеления на улице: не подлинной тишины, а какого-то ожидания. Серейджен сменил Фейаннена. — Так почему ты не спрашивала?

— Боялась услышать отказ.

— Отказ? — мало кто решил бы отклонить такое предложение. — Лишиться возможности поработать в Колонии? С какой стати мне это делать?

Сериантеп долго смотрела на него, с явным любопытством, чуть склонив голову на бок. Ее поза выдавала в ней пришельца, так до конца и не привыкшего к человеческому телу.

— Ты снова стал Серейдженом, верно?

— Да, я снова в этом Аспекте.

— Мне показалось, что ты можешь отказаться из-за нее. Другой женщины. Пужей.

Он трижды сморгнул. Судя по выражению лица Сериантеп, она ждала от него каких-то признаний, объяснений, эмоций. Серейджен не понимал.

— Я знаю о ней, — сказала Сериантеп. — Миссии Анприн известно многое. Нам приходится собирать информацию на тех, с кем мы собираемся работать. Это необходимо. Нас не часто принимают с распростертыми объятиями, и у нас есть все основания, чтобы стать подозрительными. Так что я знаю, кто она, где живет и чем вы занимаетесь, когда ты посещаешь ее три раза в неделю. Мне известно и то, куда бы ты отправился сегодня вечером, не случись всего этого.

Серейджен моргнул еще три раза. Ему вдруг стало очень жарко в своем теплом ватнике посреди окутанного ароматным паром магазина.

— Но это же просто смешно. Я не люблю Пужей. Ее любит Нейбен.

— Да, но ты и есть Нейбен.

— Ну сколько раз мне еще объяснять… — Серейджен с трудом подавил гнев. На самом краю его сознания закружили остальные Аспекты, подобные ангелам бури из Псалмодии Базиенди; личности, не подходящие ситуации. В своей ярости и метаниях они могли разрушить то хрупкое равновесие, что сейчас сохранялось в этой чайхане.

— Таков наш путь, — устало произнес он. — Такие мы.

— Да, но… — Сериантеп поискала подходящие слова. — Вот ты, здесь, в этом теле. Говоришь, что есть разница, что к ней ходит другой, не Серейджен, но почем мне знать? Откуда мне знать?

«И это говоришь мне ты, только что признавшаяся, что твое тело может принимать множество форм, любые очертания», — подумал он. В этот миг Фейаннен, отступивший в тень, но решивший не погружаться в сон среди этой сюрреалистической, осадной обстановки, отметил странное изменение в уличной тишине. Торговец поднял голову. Он тоже услышал. Ожидание сменилось предвкушением.

— Прости, я должен сменить Аспекты.

Раздался стук в ставню, приглушенный мягкой перчаткой. Кто-то позвал Фейаннена по полному имени. Этот голос был знаком Фейаннену по тем опасениям, которые его ученый Аспект испытывал за Сериантеп, когда в его увлеченное визуализациями вселенской топологии сознание проникали новостные сводки. Это был тот самый голос, с которым для Нейбена всегда будет связываться крошечная комната на вершине башни и наполненный звездами экран.

— Могу я войти?

Фейаннен кивнул владельцу заведения. Тот приподнял один из ставней на достаточную высоту, чтобы можно было увидеть грузного человека в длинном стеганом пальто и брюках, заправленных в высокие сапоги. Фейаннена обдало ледяным ветром.

Кьятай поклонился, снял перчатки и, сбив с них снег, учтиво поинтересовался, с каким из аспектов имеет сейчас дело.

— Вынужден извиниться; до моего сведения только недавно дошло, что это именно вас здесь поймали.

Этот голос, со всеми его интонациями и модуляциями, звучал в точности и абсолютно так, как если бы и не было всех тех лет, что прошли с того дня, когда Кьятай покинул Дом Разделения. Впрочем, в некотором смысле их и не было: этот человек навсегда останется таким же, разве что начнет стареть и наберется опыта. Одинокий.

— Здесь скоро будет полиция, — сказала Сериантеп.

— Да, разумеется, — сухо ответил Кьятай. Он оглядел ее с головы до ног так, словно рассматривал животное в зоопарке. — Нас уже обложили со всех сторон. Вообще-то, ничего такого изначально не планировалось; позволив себе спонтанный выброс эмоций, мы потерпели стратегическое поражение. Но узнав про тебя, Фейаннен-Нейбен, я увидел выход, который поможет нам обоим выбраться из этой ситуации.

— Безопасный проход, — произнес Фейаннен.

— Я лично выведу вас.

— И твоя политическая репутация не пострадает.

— Мне необходимо дистанцироваться от того, что случилось этой ночью.

— Но твой глобальный страх перед нашими гостями останется неизменным?

— Я не меняюсь. Ты же знаешь. Лично я считаю это преимуществом. Должно же быть что-то прочное, что-то надежное в этом мире. Не всему же меняться вместе с погодой. Но страх, говоришь ты? Это интеллект. Вспомни тот последний день в Доме Разделения. Что я тогда сказал тебе?

— Нейбен припоминает, как ты спросил: «Куда они летят? И от чего бегут?».

— На всех этих своих семинарах, обсуждениях и конференциях, за болтовней о форме вселенной — ох, у нас, конечно, есть и своя наука, но куда нам до Анприн — никто из вас так и не додумался задать этот вопрос: что вы здесь делаете? — На пухлом, все еще юном лице возникла обвиняющая гримаса. — Я так понял, ты с ней трахаешься?

В мановение ока Фейаннен слетел со своего стула, становясь в боевую позицию Трех Почтенных. На его плечо опустилась рука; владелец чайханы. Да, в этой драке не было бы никакой чести. Не против Единого. Фейаннен возвратился на место, все еще дрожа от злобы.

— Скажи ему, — произнес Кьятай.

— Это просто, — сказала Сериантеп. — Мы беженцы. Колонии Анприн — вот все, что осталось после уничтожения нашего подвида Панчеловечества. Восемьсот миров составляют столь малый процент от первоначальной численности, что нас можно счесть вымирающей расой. Когда-то колонии могли полностью окружить солнце. Но кроме нас не выжил более никто.

— Но как? Кто?

— Скорее следует спрашивать не «кто», но «когда», — мягко уточнил Кьатай. Он растер посиневшие от холода костяшки и снова натянул перчатки.

— Так они летят за вами?

— Боюсь, что так, — ответила Сериантеп. — Но точно не известно. Мы делали все возможное, чтобы замести следы, и если уж говорить, то скорее всего ушли в отрыв на несколько веков. Сюда мы прибыли только ради пополнения запасов, а потом собираемся укрыться в каком-нибудь крупном шаровом скоплении.

— Но почему? Зачем было кому-то так поступать? Мы же все потомки одного народа, вы сами так говорили. Клейд. Панчеловечество.

— И между братьями бывают ссоры, — сказал Кьятай. — Семьи порой распадаются, объявляются вендетты. Во вражде нет ничего необычного.

— Это правда? Как такое может быть? Кто еще знает об этом? — Серейджен сцепился с Фейанненом, обретая контроль над телом и пытаясь понять происходящее. На одном из самых первых уроков смотрители Дома Разделения обучали их этикету смены поссорившихся Аспектов. Война в собственной голове, конфликт личностей. Он еще мог понять неприязнь между народами на космическом уровне. Но так, чтобы уничтожать целый вид?

— А вот и власти, — произнес Кьятай и повернулся к владельцу лавки. — Открывай ставни. С нами тебе ничего не угрожает, обещаю. — Он перевел взгляд на Серейджену. — Мы соберем политиков, важных ученых и законодателей. Думаю, мы все согласимся с тем, что никого не следует пугать на пустом месте. Поэтому мы допросим всех анпринских пребендариев, находящихся на нашей планете, и выясним, насколько оправданно их присутствие в нашей системе. Да, возможно, будут возникать вспышки ксенофобии, но это будет не столь уж высокая цена, если вдруг выяснится, что гости привели к нашему порогу врагов, уже уничтоживших их собственный дом. Пойдем. Пора уходить.

Торговец поднял ставни. Бунтари, столпившиеся снаружи, вежливо расступились, пропуская Кьятая и двоих беглецов. Никто даже косо не взглянул на Сериантеп, вышедшей на мощенную улицу в своей смешной и бесполезной перед лицом морозов домашней одежде. Стрелки огромных Зимних Часов на башне Алайнеденга показывали двадцать минут шестого. Скоро должна была начаться утренняя смена, когда владельцы магазинов горячей еды начнут разогревать духовки и печи.

В толпе послышалось ворчание, когда Серейджен взял Сериантеп за руку.

— Это правда? — прошептал он.

— Да, — ответила она.

Он посмотрел на небо, которому еще три долгих месяца предстояло оставаться ночным. Над промерзшим Джанн извивалось и трепетало северное сияние. Звезды казались алмазными булавочными головками. Вселенная была безбрежной, холодной и недружелюбной к человечеству. В ней царила вечная Великая Зима. Впрочем, Серейджен никогда и не обольщался на этот счет. Подачу энергии восстановили, и желтые огни фонарей заиграли на шлемах полицейских и панцирях роботов, использующихся для подавления беспорядков. Серейджен сжал ладонь Сериантеп.

— Возвращаясь к тому вопросу…

— Что ты решил?

— Да. Я лечу. Да.

ТОРБЕН, РАСТВОРЕНИЕ

Анпринский корабль-осколок засверкал словно звезда, захваченный солнечным светом. Кусок «умного» льда — он обладал не менее сложным строением, чем снежинка, но был куда прочнее любой конструкции, создаваемой инженерами с Тей. Торбен завис в невесомости посреди обзорного купола, расположенного на пересечении солнечных парусов. Сами анприн, состоящие из нанонитей, пронизывающих корпус, не нуждались в подобных архитектурных излишествах. Их органы чувств открывались прямо в космос; фрактальная поверхность судна, по факту, представляла собой один огромный глаз. Пузырь из чистого, идеально прозрачного льда был создан исключительно ради удобства и удовольствия гостей.

Торбен был единственным пассажиром не только в этом обзорном куполе, но и вообще на всем парадоксальном судне пришельцев. Он бы не отказался от компании. Ему был нужен другой человек, с которым можно было бы поделиться восторгом от ежедневных, практически ежечасных удивительных открытий и неожиданностей. Остальные его Аспекты с тем же, а то и большим восхищением вместе с ним смотрели из окна гравитационного лифта — подарок Анприн людям Тей, — наблюдая за тем, как корабль-осколок возникает из темноты и во всем своем ослепительном, серебристом блеске влетает в доки. Вместе с ним они пережили минутное смущение, когда Торбен впервые, неуклюже вплыл в зал ожидания и с ужасом для себя обнаружил, что орбитальная пересадочная станция — всего лишь полоска навигационных огоньков, практически теряющихся на фоне звезд. Движение не ощущалось. Его тело утверждало, что какое бы то ни было ускорение здесь отсутствует. Так и было. Анприн умели изменять топологию пространства и времени. Но рядом не оказалось никого, кроме нескольких его собственных личностей, с кем можно было бы поделиться этим открытием. Экипаж Анприн — Торбен не мог сказать, одно это существо или много или это понятие вовсе не имело смысла употреблять по отношению к пришельцам — был непонятен ему и чужд. Несколько раз, проплывая в невесомости по обшитым деревянными панелями коридорам, отталкиваясь плоским хвостом и перепончатыми руками от густого, сырого воздуха, он замечал скопления серебристых нитей, извивающиеся точно кальмар, угодивший в сети. Всякий раз при приближении Торбена они рассыпались и исчезали. Но лед позади деревянных панелей казался живым, подвижным, следящим за ним.

Сериантеп улетела за несколько месяцев до него.

— Мне еще кое-что надо сделать, — сказала она.

По случаю ее отбытия была собрана вечеринка; впрочем, в Миссии Анприн, расположившейся на вечно зеленых, урожайных склонах вулкана Суланж пирушки закатывались по поводу и без повода. В тот день там собрались коллеги академики, журналисты и рекламщики из Ктарисфая, политики, родственники и пребендарии Анприн, пугающие, несмотря на свои прелестные формы.

— Ты сможешь заняться научной работой в колонии «Спокойная Тридцать Три», — сказала Сериантеп.

Позади свисающих с ветвей бумажных ламп и сияния лагуны можно было увидеть огни космических лифтов, взмывающих к звездам. Спустя каких-то несколько дней и она должна была воспользоваться этим путем, чтобы подняться на орбиту. Серейджену оставалось только гадать, как искать Сериантеп в следующий раз.

— Ты должен лететь, — в ту минуту Пужей стояла на балкончике, выходящем на Чайную улицу. Его только недавно стали открывать, впуская в комнаты весеннее тепло, чтобы изгнать застоявшийся, тяжелый запах зимы. Девушка рассматривала деревья, буйно распускавшиеся вдоль всей Ускубен-авеню.

«В этом же нет ничего необычного, ты видела все это сотни раз» — подумал Нейбен. — Неужели ты боишься посмотреть на меня?

— Я улетаю не навсегда, — сказал он. — Вернусь через год или два.

И подумал: «Но уже не сюда». Он не озвучил этих слов, но Пужей и сама все понимала. Когда он вернется, перед ним распахнутся двери всех консерваторий. Его будут ждать оживленные города, согретые ласковым солнцем аудитории, и все они очень-очень далеки от полярного континента, чьи морозы сковывали их союз.

Они попрощались… восемь прощаний для всех его Аспектов. Затем он отплыл к древнему монастырю Блейна, куда можно было добраться только на легком паруснике, поскольку его прекрасные шпили лепились к атоллу Есгера, источенному тремя тысячами сезонов ураганов.

— Мне нужен… другой, — прошептал он Скульптору Режмену, стоя под соленым бризом в звенящих монастырских чертогах. — Любопытство Серейджена слишком наивно, подозрительность Фейаннена чрезмерно груба, а уж общительность Кекйая и вовсе может отпугнуть кого угодно.

— Думаю, мы сумеем вам помочь, — произнес Скульптор. Уже на следующее утро паломник погрузился в соленые, убаюкивающие воды Котлов Преображения и позволил запрограммированным пальпам облепить себя. Процедуры продолжались двадцать рассветов подряд. И наконец, проснувшись под громыхание молний ранней весенней грозы, он осознал себя Торбеном — рассудительным, любознательным, осторожным, социальным и остроумным. В случаях крайней необходимости и при особых обстоятельствах допускалось создание девятой личности, хотя и только на время. Традиция, столь же строгая, как табу на инцест, требовала, чтобы у каждого было ровно восемь самостей, ведь столько же было и сезонов у Тей.

Корабль-осколок неожиданно начал разворот по вертикальной оси, и Торбен Рэрис Орхун Фейаннен Кекйай Прас Реймер Серейджен Нейбен обеспокоенно заозирался. Низ, верх, вперед — его положение менялось с каждым сделанным вдохом. На него смотрел глаз, чудовищный глаз. На секунду Торбеном завладел страх, вспомнились детские байки о Дейведе, чьим единственным оком было сердце смерча и чьим телом был сам ураган. Затем ему удалось понять, откуда взялась эта метафора. Это был вовсе не глаз. Теяфай выглядела сейчас как сверкающий синевой диск, терзаемый вечными бурями. «Спокойная Тридцать Три», одна из колоний Анприн, уже пару лет назад соединившаяся с планетой при помощи гравитационного лифта, казалась слепым, белым зрачком. Корабль-осколок заходил к ней со стороны осевой плоскости, и под нижним краем колонии уже проглядывалась орбитальная насосная станция. Космический лифт, казавшийся тонкой паутинкой на фоне трехсоткилометровой громады «Спокойной Тридцать Три», при сравнении с гигантской Теяфай выглядел и вовсе ничтожно тонким. Но стоило ему попасть в дневной свет, как конструкция заиграла всеми миллионами своих сверкающих граней. В сознании Тобена родилась свежая метафора: «божественное семя».

— Эй, ты течешь не в ту сторону! — расхохотался он, забавляясь тем, что этот Аспект использовал метафоры для того, что Серейджен выразил бы при помощи формул, Кекйай высказал бы напрямую, а Нейбен не был бы способен определить.

«Нет, — вдруг подумалось ему. — Похоже нашу систему пускают на удобрения».

Корабль приближался к своей цели, с точностью до сантиметра оперируя параметрами пространственно-временного континуума. За сиянием ледяной поверхности колонии начали проглядываться первые подробности. Корпус «Спокойной Тридцать Три» был усеян хаотичным нагромождением сенсоров, шлюзов, производственных куполов и куда менее опознаваемых конструкций. Белый город. Из доков, подобно снежной поземке ранней зимой, вырвалось скопление кораблей-осколков. Интересно, где на этой равнине скрывались оборонительные системы? Быть может, смертоносное оружие содержат вот те ледяные каньоны, прорезанные точно лезвиями на ногах гигантских конькобежцев? И задумывались ли когда-нибудь в Анприн, что для всех без исключения культур, возникших на Тей, белый цвет стал символом разрушения, напоминавшим о снегах долгого и мрачного сезона?

Дни, проведенные в отсутствии тяготения, настолько повлияли на Торбена, что тот начал ощущать микрогравитационные взаимодействия собственных органов. Не взирая на одновременные восторг и страх перед неизвестностью, он постоянно пытался высчитать силу притяжения «Спокойной Тридцать Три», ежечасно менявшуюся с каждой новой порцией воды, выкачанной с Теяфай. Он все еще возился с числами, когда корабль-осколок заложил очередной вираж и мягко, будто целовал любимую, опустился в доках одного из радиальных лифтов.

На десятый день своего путешествия Торбен встретился с Фолзом, Корпой, Бележ, Саджеем, Ханнеем и Етгером. Выходя из лифта после спуска под тридцатикилометровую толщу льда, он ожидал увидеть что-нибудь похожее на факультет в Джайне; деревянную облицовку коридоров и залов под расписными древними сводами, толпы веселых, смышленых, болтливых студентов, просто взрывающихся идеями и свежими взглядами на мир. В итоге своих новых знакомцев он нашел в огромном, продуваемом ветрами отсеке, состоящем из множества проходов, комнат, балконов и подвесных террас. Тот чем-то напоминал осиное гнездо, выстроенное под ледяной корой.

— Должна признать, что топология континуума — это и в самом деле весьма специфичная область, — сказала Бележ. И без того тонкая как струнка специалистка в области квантовой пены, выросшая в Йелдесе на юге архипелага Нинт, стала еще более высокой и тощей в результате ослабленной гравитации «Спокойной Тридцать Три». — Но если хочешь бурной деятельности, лучше двигать на «Двадцать Восьмую». Там окопались социологи.

Саджей же научил его летать.

— Есть ряд отличий от привычных тебе кораблей, — сказал он, показывая Торбену, как при помощи мононитей управлять рулевым хвостом и как работают клапаны. — Гравитация здесь низка, но все-таки наличествует, а следовательно, если перестанешь махать руками, то рано или поздно упадешь. К тому же эти дельтовидные крылья слишком быстро набирают высоту. А стены пусть и тонкие, но прочные, и ты можешь разбиться. Сети подвешены здесь тоже не без причины. Что бы ты ни делал, ни в коем случае не пролетай сквозь них. Упадешь в море, и тебя разорвет на куски.

Теперь образ моря постоянно тревожил беспокойные сны Торбена. Колония-океан, имеющая в диаметре двести двадцать километров воды. Огромные волны, рождающиеся в условиях низкой гравитации, разбивались о ледяные стены, роняя слезы, каждая из которых была размерами с небольшое облако. Непрестанно бурлящее, беспокойное море, в котором растворялись анприн, сливаясь в единое, аморфное тело, непрестанно что-то нашептывало сквозь тонкие как бумага стены Гостевого Дома. Но не это было странным. Торбен почему-то постоянно думал о том, каково будет прыгнуть туда и, опускаясь пусть и в слабой, но существующей гравитации, медленно и величественно опуститься в пронизанную нанонитями воду. В его грезах никогда не было боли, только блаженное, светлое чувство утраты своей самости. И как же было прекрасно освободиться от всех этих «себя».

— Восемь — естественное число, священное число, — нашептывал ему Скульптор Есгер из-за украшенной орнаментом решетки исповедальни. — Восемь рук, восемь сезонов. Девятеро никогда не достигнут равновесия.

Избегая слишком тесных контактов, все гости Анприн работали со своими учениками наедине. Сериантеп ежедневно навещала Торбен в круглой пристройке, выступавшей из общего «гнезда». Высокие, шестигранные окна-соты позволяли увидеть удивительно близкий горизонт «Спокойной Тридцать Три» и похожие на сталактиты башни, где обитали те из Анприн, кто не желал переселяться в море. Сериантеп как раз и прилетала с одного из таких зданий, приземляясь на балконе Торбена. В основном ее тело оставалось неизменным с тех дней, что они вместе провели в Консерватории Джанн, но теперь у нее на спине отросла пара вполне функциональных крыльев. Она была видением, чудом, невесомым созданием с давно утраченного родного Клейда: ангелом. Сериантеп была прекрасна как всегда, но с момента своего прибытия и «Спокойную Тридцать Три» Торбен только пару раз занимался с ней сексом. Так вышло, что интимную связь с ангелом-русалкой он, метафоричный и любознательный Аспект, представлял себе совершенно иначе. Он не любил Сериантеп так, как Серейджен. Она обратила на это внимание и заметила:

— Ты… не такой.

«Да и ты тоже», — чуть было не ответил он.

— Да, знаю. Я и не мог остаться прежним. Серейджен не сумел бы здесь выжить. Но это доступно Торбену. И это единственный мой Аспект, который способен освоиться в твоем мире.

«Вопрос только том, сколь долго еще просуществует этот Торбен, прежде чем его поглотят остальные личности?»

— Но ты же помнишь, как ты… он… умел видеть числа?

— Конечно. Кроме того, я помню, как их видел Птей. Ему хватило бы одного взгляда на небо, чтобы без лишних подсчетов сразу сказать, сколько там всего звезд. Да, Первый умел просто видеть числа. Серейджен же познал, как заставить и работать. Но сейчас перед тобой Торбен; я так же разбираюсь в математике, хотя и отношусь к ней несколько иначе. Для меня числа ясны и абсолютны, но когда речь заходит о трансформациях топографии космоса, я воспринимаю их как слова, образы и истории, как аналогии. Извини, мне сложно объяснить иначе.

— Судя по всему, как бы я ни старалась, сколько бы не потратили времени наши исследователи, нам так и не удастся понять, что же это такое — ваши множественные личности. Нам вы продолжаете казаться раздробленными людьми, чей каждый кусочек в чем-то гениален и мудр.

«Уж не пытаешься ли ты меня задеть?» — подумал Торбен, глядя на крылатый, ангельский силуэт, парящий перед ледяными окнами.

По правде говоря, благодаря развитой интуиции ему удалось серьезно продвинуться в изучении своей странной, абстрактной дисциплины. Впрочем, уже не такой и абстрактной: ему удалось установить, что двигатели Анприн, с позиции физиков Тей нарушавшие физические законы вселенной, на самом деле использовали одиннадцать измерений пространства, производя мельчайшие сжатия и растяжение пространственно-временного континуума — сокращая расстояния перед носом судна и увеличивая их за кормой. Именно так, не испытывая никаких заметных перегрузок, перемещался корабль-осколок. Перед взглядом Торбена заплясали снежинки и локсодромические кривые: он понял. Понял! Тайна Анприн: релятивистский принцип межзвездных путешествий отныне был доступен людям Тей.

Но куда больше его заботил другой секрет чужаков.

Торбен не мог не видеть, что все семинары, проводившиеся в гнезде над водным шаром, полностью сменили свое содержание. Студентка вдруг стала учителем, а бывший преподаватель — учеником.

«Чего же вы хотите от нас? — вопрошал Торбен самого себя. — Чего вы хотите на самом деле?»

— Не знаю, меня это не волнует. Важно одно: стоит мне найти коммерческое применение технологии создания одиннадцатимерных черных дыр и разработать защиту от вторичного излучения, и я стану богаче, чем Бог, — сказал Етгер — коренастый, дерганый выходец с Опранна. Аборигены этих островов обычно славились своей грубостью и неотесанностью, но Торбену Етгер показался вполне приемлемым собеседником и разумным человеком. — Нет желания прогулять до водопадов Теннай?

В небо поднялась крошечная эскадрилья физиков, вооружившихся бутылями с вином и сладкими пончиками. Те, что были уже слишком стары, чтобы доверять своим телам, воспользовались небольшими воздушными скутерами, но Торбен предпочел лететь самостоятельно. Он наслаждался физической нагрузкой. Ему было приятно осваивать эти странные, совершенно инопланетные движения рулевым хвостом, закрепленным на летном костюме. Ему нравилось, как работают его ягодичные мышцы.

Конечно, Водопады были видны из западных окон Гостевого Дома, но подлинный восторг охватывал вас, когда, подлетев на двадцать километров, за привычным рокотом воздушного транспорта вы начинали слышать грохот воды. Любители пикников всегда поднимались на самый верх, к корням подвесных башен, чтобы ничто не мешало наслаждаться пейзажем. Водопады были окружены густыми зарослями перевернутых деревьев, выраставших до нескольких километров в условиях почти нулевой гравитации. Их зеленые стволы скрывались в сыром тумане разлетающихся брызг. Ученые приземлились на широкой площадке, вырезанной на одной из огромных ветвей. Торбен с великим удовольствием снял с себя костюм, вытянул ноги и повернулся к Водопадам.

Что вы испытываете, глядя на них, сильно зависит от того, откуда вы смотрите. Если делать это снизу, от поверхности моря, поднимая голову к ледяному своду, вы увидите довольно обычный водопад — цилиндрический поток в два метра шириной и сорок километров в длину. А вот если сидеть, закинув ноги наверх, вы увидите куда как более впечатляющее зрелище: титанический гейзер. Вода поступала с насосной орбитальной станции со сверхзвуковыми скоростями, и там, где она сливалась с основным океаном, вздымались бурлящие, многокилометровые волны, закручивающиеся пенными гребнями и вспучивающиеся пузырями точно какие-нибудь протуберанцы. Грохот стоял невообразимый, но листья созданных благодаря наноинженерии деревьев глушили его. Торбен чувствовал, как дрожит под ним ветвь, толстая, точно крепостные стены университета Джанн.

Вино было откупорено и разлито. Бисквиты, которые по старинной привычке вручную испек Ханней — в одном из своих Аспектов он был шеф-поваром, — разошлись по рукам и стремительно поглощались. Сладкое и легкое пряное вино мешалось на языке Торбена с солоноватыми брызгами очередного выкачанного пришельцами океана.

Существовали негласные правила посещения Водопадов. Никакой работы. Никакого теоретизирования. Никакого интима. Пятерых ученых как раз хватало для возникновения почти семейных отношений, и в то же время их было достаточно мало, чтобы образовать замкнутый коллектив. В основном их разговоры обращались к покинутому дому, к оставленным любимым, рождению детей, семейным успехам и неудачам, слухам, политике и спорту.

— Ах, да. Вот. — Етгер подбросил перед собой письмо, и оно медленно закружило в воздухе. Обитатели Гостевого Дома получали послания с родины на тонких, как волос, листках, отслаивавшихся от стен их комнат точно какая-нибудь перхоть. Способ доставки был даже в некотором роде красив, но неаккуратен: интимные письма порой приходили нежданно и, подхваченные порывом сквозняка, летели по коридорам гнезда. Нет ничего более неприятного, чем случайно заглянуть в чужую жизнь.

Торбен поймал и развернул шелестящий свиток. Пробежавшись по нему взглядом, он моргнул и перечитал еще раз. Затем он сложил его в восемь раз и сунул в нагрудный карман.

— Дурные вести? — Для столь мощного мужчины Етгер был на редкость чувствительной особой.

Торбен тяжело сглотнул.

— Да нет, ничего особенного.

Затем его внимание привлек взгляд Бележ. И Торбен, и все остальные проследили за ним. Водопады иссякали. С каждой секундой поток истончался все сильнее, превратившись вначале в спокойную реку, а потом и в тонкий ручеек. Грохот стихал. Со всех ветвей в воздух взмывали стаи Анприн, неотрывно следящих за умирающим водопадом. Потом жерло лифта обнажилось, и с него только изредка срывались титанические капли, отправлявшиеся в медленный полет к поверхности сферического моря. Воцарилась пугающая тишина. А затем деревья словно взорвались, когда во все стороны помчались силуэты Анприн, неистово набирая скорость, сбиваясь в тучи.

Сознание Торбена заполнилось вычислениями и образами. Заправка колонии явно еще не завершилась; этот процесс должен был занять еще несколько недель. Предполагалось, что океан поднимется почти до самого верха, и города-сталактиты превратятся в некое подобие выпирающих над его поверхностью рифов. Страх овладел Торбеном, и тот ощутил, как Фейаннен силится подняться наверх и перехватить контроль над телом. «Нет, дружок, тебе придется потерпеть», — сказал сам себе Торбен и, посмотрев на остальных ученых, понял, что и те пришли к похожим выводам.

Они устремились обратно к своему временному обиталищу, стремительно сокращая километры и прорываясь сквозь летучие легионы Анприн. По всему Гостевому Дому со стен отшелушивались трепещущие, подхватываемые сквозняками листки. Торбен подхватил один из них и, наплевав на этикет, прочел:

Саджей, ты в порядке? Что там у вас происходит? Возвращайся домой, мы очень волнуемся.

С любовью, Михенж.

Неожиданно во всех помещениях гнезда раздался голос Сугунтунга, анпринского связного, озвучившего приказ — очень вежливый, но все же именно приказ — всем немедленно собраться на главной обзорной площадке и прослушать важное сообщение. Торбен давно подозревал, что Сугунтунг на самом деле никогда не покидал пределов Гостевого Дома и просто не поддерживал человекоподобного облика, распавшись на отдельные, несвязанные нити.

За сетью, защищающей балкон, было видно вскипевшее человеческими силуэтами небо. Из-за горизонта мира-океана надвигались тучи, черные, словно чернила спрута.

— У меня для вас плохие новости, — произнес Сугунтунг. Сейчас он выглядел как серое, печальное бесполое существо, светящееся и стройное. Его голос не оставлял ни малейших сомнений, что он не шутит. — В двенадцать восемнадцать по времени Энклава Тей нами были отмечены гравитационные возмущения, прокатившиеся по системе. Их интенсивность позволяет установить, что к нам приближается большое количество крупных объектов, начинающих торможение после релятивистского полета.

Всеобщее оцепенение. Крики. Вопросы, вопросы, вопросы. Сугунтунг вскинул руку, призывая к тишине.

— Отвечаю; мы оцениваем их численность в тридцать восемь тысяч кораблей. Сейчас они находятся на расстоянии в семьдесят астрономических единиц от пояса Куипера, снижая скорость до десяти процентов световой, чтобы войти в систему.

— Девяносто три часа до того, как они доберутся до нас, — произнес Торбен. Числа, цветные числа, такие прекрасные и такие далекие.

— Да, — сказал Сугунтунг.

— Кто они? — спросила Бележ.

— Я уже знаю ответ, — отозвался Торбен. — Их враги.

— Скорее всего, — произнес связной. — Гравитационный и спектральный анализы выявили характерные сигнатуры.

Раздался гневный рев. Но благодаря особенностям своего «нитяного» строения, Сугунтунг легко смог перекричать разозленных физиков.

— Флот Анприн готовится к незамедлительному отлету. Одним из наших приоритетов является срочная эвакуация наших гостей и посетителей. Вас уже дожидается транспортное судно. Мы уходим из системы не только ради собственной безопасности, но и для того, чтобы защитить вас. Мы полагаем, что Враг не станет причинять вам вреда.

— Полагаете? — прорычал Етгер. — Уж простите, но что-то меня это ни капельки не обнадеживает!

— Но вы же не набрали достаточного количества воды, — с отсутствующим видом произнес Торбен, блуждая по лабиринту чисел и символов в своей голове, в то время как тревожные известия и неизбежность скорого возвращения домой маячили где-то на самом краю его сознания. — Сколько колоний вы успели заправить? Пятьсот или пятьсот пятьдесят? Вам не хватит этих запасов на всех, хотя загрузка и близка к восьмидесяти процентам. Что будет с остальными?

— Да плевать мне, что там с ними станет! — Ханней всегда был тишайшим и скромнейшим из людей; гениальным и в то же время стеснявшимся своих способностей. Теперь же, испуганный, беспомощный перед лицом космоса, по которому катились гравитационные волны неведомой, могучей армии, он взорвался гневом. — Я должен узнать, что произойдет с нами!

— Мы переносим все разумы на корабли, пригодные к межзвездному переходу, — Сугунтунг ответил только Торбену.

— Говоря «переносим», вы имеете в виду «копируем», — произнес Торбен. — А какая судьба ждет брошенные оригиналы?

Связной не ответил.

Етгер нашел Торбена зависшим в воздухе над обзорной площадкой. Тот изредка подергивал хвостом, и этого вполне хватало, чтобы бороться с ничтожно слабой гравитацией.

— Где твои вещи?

— У меня в комнате.

— Корабль отбывает через час.

— Знаю.

— Тогда тебе, должно быть, стоит…

— Я не улетаю.

— Ты что?

— Не полечу с вами. Я остаюсь здесь.

— Спятил?

— Я уже говорил с Сугунтунгом и Сериантеп. Все в порядке. Есть и другие, кто отказался покидать колонии.

— Ты должен пойти с нами. Нам понадобится твоя помощь, когда они придут…

— Девяносто часов и двадцать пять минут на то, чтобы спасти мир? Не думаю, что это возможно.

— Но это твой дом.

— Нет. Не после вот этого. — Торбен извлек сложенную записку из потайного кармана и, зажав между пальцами, протянул ее Етгеру.

— Ого.

— Именно.

— Но ты погибнешь. Мы все уже мертвы, ты же понимаешь.

— Более чем. За те несколько минут, что пройдут для меня, пока мы достигнем следующей точки, куда прыгнет флот Анприн, ты успеешь состариться и умереть несколько раз. Я все понимаю, но у меня больше нет дома.

Етгер отвернул лицо, чтобы не выдавать своей грусти, а затем крепко сжал Торбена и с пылом поцеловал.

— Прощай. Может, еще увидимся в следующей жизни.

— Не думаю. Боюсь, у нас есть только одна. И тем больше у меня оснований, чтобы успеть побывать там, куда еще не ступала нога человека.

— Что ж, может, и так, — расхохотался Етгер, но в его смехе сквозили слезы. Затем он резко оттолкнулся от пола и умчался, увлекая за собой крошечный мешочек с пожитками, привязанный к лодыжке.

Целый час он разглядывал море и размышлял о том, что мог бы вот прямо сейчас убраться с колонии, навсегда оставив в прошлом фрактальные узоры волн, ритмичный гул и неожиданно налетающие микробури, вздымавшие огромные волны, столь медленно обрушивавшиеся вниз. Он понимал глубокую гармонию мелодии океана. И жалел, что ни один из его Аспектов не умел обращаться с музыкальными инструментами. Впрочем, только хор, только полный ансамбль мог бы воспроизвести ритмы плещущейся воды.

— Все готово.

Пока Торбен просчитывал мелодию моря, Сериантеп колдовала над умной бумагой, из которой был склеен Гостевой Дом. Наконец ей удалось создать водоем, колодец в полу террасы.

«Когда я уйду, восстановится ли пол? — почему-то от этой простой мысли Торбену стало страшно. — Вернется ли здание к прежнему состоянию или оно всегда было просто телом Сугунтунга?»

Одним легким движением Сериантеп сбросила с себя полупрозрачные одежды. Их тут же с жадностью поглотил пол. Обнаженная и бескрылая в этом своем воплощении, она шагнула спиной в бассейн, ни на секунду не сводя глаз с Торбена.

— Спускайся, когда будешь готов, — сказала она. — Мы не причиним тебе боли.

Она легла на воду. Ее волосы заколыхались, свернулись клубком и расплылись, когда Сериантеп начала распадаться. В этом процессе не было ничего жуткого: ни сползающей кожи, ни вываливающихся кишок, ни усмехающегося скелета, растворяющегося с шипением натриевой таблетки. Просто вспышка света и разбегающиеся нити. Волосы исчезли последними. Торбен скинул с себя одежду.

Я ухожу. Так будет лучше. Может, и не для тебя. Но для меня. Понимаешь, я думала, что не возражаю, но на самом деле это было не так. Ты слишком быстро отказался от всего, словно наши отношения ничего не значили. И удрал в космос. А у меня появился другой. Кьатай. Я не могла не слышать, что он говорит, и когда ты перестал отвечать, его слова обрели смысл. Да, может быть, во мне говорит обида. Во всяком случае, мне стоит признать одно: нам было хорошо с тобой. Но с ним я обрела все и нашла смысл жизни. Думаю, я счастлива. Извини, Торбен, но я приняла решение.

Записка спланировала по воздуху осенним листом, чтобы присоединиться к нескольким сотням, уже устилавшим пол. Торбен коснулся воды и отдернул ногу. Вначале испугавшись кольнувшего его электрического разряда, он рассмеялся и, сделав глубокий вдох, а после полностью освободив легкие, бросился в бассейн. Нити облепили его тело и начали разбирать его на части. Когда «Спокойная Тридцать Три» уже покидала орбиту Теяфай, оставляя космический лифт торчать подобно перерезанной артерии, днище Гостевого Дома раскрылось, и кровавая слеза полетела к колышущемуся внизу морю.

ДЖЕДДЕН, ПОБЕГ

Джедден падал восемьдесят лет, мертвый, как камень, бесшумный, точно солнечный луч. Каждые пять лет, сводившиеся к нескольким минутам субъективного времени при с околосветовой скоростью, он включал свои органы чувств и отправлял назад пучок фотонов, чтобы узнать — продолжает ли охотник свое преследование.

Искаженные красным смещением практически до неузнаваемости, фотоны возвращались и сообщали: да, он все еще здесь, погоня не прекратилась. Тогда Джедден вновь закрывал органы чувств, чтобы хоть на краткий миг забыть о том, как выглядит гамма-излучение энергетических полей охотника. Минуло уже несколько десятилетий с тех пор, как беглец рискнул воспользоваться скалярным двигателем. Искажения в пространственно-временном континууме, вызываемые этим устройством, кричали о его местонахождении на весь сектор. Поэтому он включал двигатель на краткий миг, предельно нагружая его и разгоняясь почти до опасного уровня, за которым его масса стала бы ничтожно мала и торможение было бы уже невозможно. Затем он погружался во тьму, стремительно и молча убегая на таких скоростях, что долгие годы сжимались для него в один час.

Между краткими пробуждениями Джедден видел сны. Он грезил о миллиардах разных жизней, о многочисленных расах и цивилизациях, встреченных Анприн за время долгого путешествия. Глубина истории этого народа поражала так же, как если бы вы, скажем, плыли через зеленые воды лагуны и вдруг увидели под собой синеву континентального шельфа. Задолго до того, как их миры окружили целую звезду настолько, что снаружи было видно лишь слабое инфракрасное излучение, задолго до того, как они вообще прибыли в ту систему и обрели ниточную структуру, Анприн были общительным, любознательным народом и обладали телами. Их интересовали сходства и различия между остальными подвидами Панчеловечества. В спиновых состояниях квантового льда, составлявшего душу Джеддена, хранились записи о сотнях различных цивилизаций. Культуры, обычаи, пути развития — все это было прописано в таких подробностях, что, пожелай он того, Джедден мог потратить миллиарды лет, проживая симулированные жизни. Анприн отправили в тысячелетнее путешествие свой первый исследовательский корабль «Эккад» на солнечном парусе за три сотни лет до того, как начали разрабатывать луну родного мира. Потом, когда они начали превращать астероидный пояс в систему колоний, им пришлось пережить жестокую, затянувшуюся на двадцать тысяч лет войну с прежде неизвестной цивилизацией Окранда. Обреченные на уничтожение окрандцы успели отомстить, превратив собственную планету своих врагов в обугленную каменную глыбу. Впрочем, в результате Анприн переняли у них красивую, но безумно запутанную иерархию каст, общественных статусов и систему законов, разработанную обитателями оформленных в барочном стиле пещер астероидов.

Спустя некоторое время сквозь оортово облако прорвался радиосигнал, поступавший с расстояния в двести световых лет. Так была установлена связь с удивительным народом Жада. От них Анприн получили технологии, позволявшие разделять свои тела на скопления свободных нанонитей, и таким образом они стали цивилизацией второго уровня.

В памяти Джеддена хранилась подробнейшая информация о людях и животных, машинах и растениях, архитектуре и этике — бесчисленное количество всевозможных сведений. И там, среди записей и примечаний, описывавших сотни цивилизаций, можно было найти и рассказ о тех, кто уничтожил Анприн и кто в течение долгих лет преследовал Джеддена, непрестанно, метр за метром сокращая расстояние.

Сам он предпочитал проводить дни и годы, слушая записи великого состязания бардов Баррант-Хой, огромного и медлительного, богатого углеводородами газового гиганта, однажды принявшего в свои объятия один из ранних кораблей-семян (ранний, потому что был всего лишь семенем семени того семени, что было выпущено с мифической Земли). Планета породила восхитительную, полную хрупкого изящества культуру воздухоплавателей, где летающие города возводились на самом краю огромных вихрей, способных поглотить менее крупные планеты. И над всем этим неслись песни — раса парящих пауков, огромных, словно скалы, и хрупких, точно медовые соты, общалась при помощи инфразвуковых волн, распространявшихся на многие километры и менявших даже окружающий климат. Планета совершала оборот вокруг своего светила за срок, примерно равный двум жизням обычных гоминидов. Анприн удалось записать эти песни, спасти их, извлечь из темницы гравитационного поля газового гиганта и возвратить великому Клейду.

Джедден моргнул, возвращаясь в межзвездную гонку. Он почувствовал — точнее, представил — как по щекам стекают слезы, рожденные пронзающей его душу мелодией. Вокальные партии могли растягиваться на целые сутки, а хоралы — на дни. Он тонул в музыке. Отрешался хотя бы на миг от ощущения собственного тела — этой грубой, неудобной оболочки, сотканной изо льда и энергетических потоков.

Двигатели Охотника выдавали свое местоположение на площади в тысячу квадратных световых лет. Они были примитивными и изначально медлительными, но в отличие от скалярного привода самого Джеддена — более легкими и не требующими дозаправки. Вполне возможно, что Охотник был, как и его жертва, просто призраком, душой заточенной в квантовом чипе на основе бозе-конденсата,[119] зарождающимся сознанием на поверхности огромного корабля. Преследователь приближался, но не сильнее, чем рассчитывал Джедден. Только ошибка в вычислениях могла привести к гибели в межзвездных войнах. Подсчеты не были простыми, но весьма точными.

Две сотни и еще три года до встречи. Враг близок и, быть может, настолько, чтобы его уже ослепила жажда. Ошибки в вычислениях и самообман — вот подлинные убийцы в космосе. А еще имеет значение удача. Два века. Еще немного можно поспать.

Среди всех миров был только один, который он никогда не отваживался посетить: нежно-голубая слеза Тей. Там лежали суперпозиции всех спиновых состояний тех жизней, какие бы он мог прожить. Любимые, дети, друзья, увлечения и обязанности. Там была Пужей. И Кьатай. Он мог сделать все, чего бы ни пожелал: верность Пужей; разделение Кьатая. Тот не стал бы Одиноким.

Одиночество. Теперь, после путешествия в восемьдесят световых лет и еще многие десятки до того, как он сможет отдохнуть, Джедден понимал подлинное значение этого слова.

Даже удивительно, насколько безболезненно все совершилось. Даже когда пряди, на которые распалась Сериантеп, вонзились в клетки тела Торбена, считывая и копируя нейронные потоки, даже когда угасал плотский он и рождался нанотехнологичный — боли не было. Только ощущение чуда и словно расширение себя до бесконечности во все стороны разом, а еще — новое рождение. Точнее, антирождение, возвращение в первобытные, соленые воды. Пока сгусток переплетенных прядей медленно, но уверенно падал навстречу мировому океану, Торбен все еще осознавал себя собой, человеком, личностью, телесным существом. Но затем они утонули и растворились в море кишащих нитей, и на него со всех сторон обрушился хор голосов, самостей, воспоминаний, подобных шумному морскому приливу. Каждая жизнь во всех своих подробностях. Внезапно открывшиеся чувства, за пределами основных пяти, приносили все новые и новые ощущения. Прежде с той, что называлась Сериантеп, его связывали только интимные отношения. Теперь же, войдя в это новое общество, он подключился к ней. Он осознал, что правительство Анприн — ему стала очевидной причина того, почему так затянулись переговоры: они просто не находили точек подлинного соприкосновения — сейчас разворачивало память его личности, чтобы создать подробную карту Тей и населяющего ее народа. Точнее, они познавали жизнь и Аспекты одного отдельно взятого ученого-физика.

Музыка. Все воплощалось в музыке. Насколько он мог понять, колония Анприн «Спокойная Тридцать Три», а с ней и еще пятьсот восемьдесят два мира должны были пересечь расстояние в сто девятнадцать световых лет, чтобы достичь звезды Милиус 1183.

Сто девятнадцать лет, которые сожмутся в восемь месяцев, в течение которых прекратит свое существование Торбен Рэрис Орхун Фейаннен Кекйай Прас Реймер Серейджен Нейбен. Разложившись на нити, он мог и время, и самого себя изменять как угодно. Для личности Джедден минуло порядка двадцати субъективных лет, прежде чем он заслужил чин опытного и оригинального мыслителя в физическом научном сообществе Анприн. Их форма существования только обострила его виденье и понимания чисел. Его проницательность и одаренность позволяли подходить к старым проблемам с неожиданных сторон. Так что его запрос на получение корабля-осколка, когда их флот прервал релятивистский прыжок на краю очередного оортова облака, стал пустой формальностью. Это было большое судно, заправленное топливом под завязку и способное изучать топологию пространства-времени внешних пределов пояса Куипера в течение года, десяти, ста лет.

Так ему удалось избежать аннигиляции.

Ошибки в вычислениях убивают. Недостаток бдительности убивает. Слепая самоуверенность убивает. Враг спланировал, как заманить их в свою западню, просчитав все на несколько столетий вперед. Нападение на систему Тей оказалось простой диверсией; тридцать восемь тысяч приближающихся кораблей в основной своей массе были обманкой. «Корабли», состоящие разве что из двигателя и навигационной системы, сопровождала только горстка настоящих боевых крейсеров. Уже в тот миг, когда, сверкая отраженным светом полуденного, летнего солнца, неуклюжая и медлительная флотилия Анприн покидала небеса Тей, вражеский флот готовился нанести удар в системе Милиус 1183. Противник в течение многих десятилетий проявлял подлинную осторожность, стараясь ничем не выдать себя, и год за годом копил силы и постепенно модернизировал систему. Карающий молот был уже вознесен и начинал опускаться на головы Анприн.

Слепота. Беглецы обнаружили небольшую красную звезду на приемлемом расстоянии от своего слабо обеспеченного флота. Там была вода; целые планеты воды, которая была нужна Колониям, чтобы оторваться наконец от Врага и укрыться в одном из скоплений, окружающих галактическое ядро. В своей поспешности они совершенно упустили из вида тот факт, что Милиус 1183 — двойная система. Вокруг усталого красного карлика с периодичностью в восемь часов обращалась нейтронная звезда. И почему-то никто не обратил внимания, что она исчезла.

Ловушка была великолепной и смертоносной. Враг отлично все рассчитал. Все было сделано без сучка без задоринки. Флот-охотник укрылся на самом краю системы, оставив в ней лишь несколько автономных механизмов и датчиков. Ослепленные солнечным сиянием сенсоры Анприн успели подать сигнал об опасности только за пару миллисекунд до того, как нейтронная звезда врезалась в Милиус 1183 на скорости в восемь процентов от световой.

Сейчас вспышку сверхновой могли наблюдать на расстоянии в сотню световых лет. Внимательные астрономы должны были увидеть в ее пламени следы водорода, кислорода и углеродных соединений. Колонии погибли в плазменном потоке. Осталась жалкая горстка выживших, изо всех сил пытавшихся восстановить системы жизнеобеспечения и вернуть себе способность перемещаться. Тем временем среди астероидных полей просыпались от долгого сна похожие на акул крейсера, начиная охоту на последние остатки Анприн.

Джедден был один в своем корабле-осколке, размышляя в темноте над природой пространства и времени, наслаждаясь внутренней, поющей красотой чисел, когда Солнечную систему вдруг поглотили потоки белого, губительного света. Смерть настигла пятьсот миллиардов разумных существ. Он услышал, как одновременно, в одну секунду, умолкли их голоса и сердца. Услышал, как гибнет Сериантеп и все теяне, оставившие родной дом в надежде обрести знания и опыт куда большие, чем то, чего можно было достичь на их собственной планете. С каждой из этих жизней он соприкасался, деля с ними числа, песни и такую интимную близость, что была хлеще даже самого бурного секса. Джедден услышал, как полностью погиб весь убегающий флот. Он остался один. И затаился в темноте на долгих пятьдесят лет. На его глазах охотники методично истребили все остатки колоний Анприн. Ему было необходимо придумать план побега.

Вначале Джедден выжидал. Пятьдесят лет показались ему достаточным сроком. Затем он включил скалярный двигатель. Пространство и время сжались. Сенсоры же уловили слабый радиационный след неожиданно ожившей атомной энергетической установки охотника. Пятьдесят лет — их оказалось слишком мало.

Это должно было стать последней ошибкой Джеддена.

Первые двадцать лет он просто убегал все дальше и дальше от Тей. Еще десять — продумывал ответный ход.

«Вам удалось обмануть нас, но и я одурачу вас, — размышлял Джедден, разгоняясь почти до скорости света. — И отомщу при помощи вашего же оружия. Нейтронной звезды».

Джедден очнулся от глубокого, лишенного грез сна. Это было почти полное подобие смерти, доступное только избавившимся от плоти существам. Электромагнитный вихрь, в котором мчался охотник, вырос в половину неба. Теперь их разделяло не более одной световой минуты. Еще лет десять объективного времени, и гонка закончится гибелью беглеца. Его не станут расстреливать из обычного или даже плазменного оружия, нет — у врага другие снаряды. Кошмарный информационный вирус был способен уничтожить Джеддена или, что куда хуже, полностью лишить его всех органов чувств, навсегда заточив в безмолвной, пустой темноте.

В нужный момент, спустя девяносто световых лет, действуя с точностью, недоступной обычным гоминидам, Джедден запустил несколько подпрограмм, автоматически управлявших его телом-кораблем. Пробудился скалярный двигатель, выпуская на волю темные энергии. Охотник ответил на изменение курса практически в то же мгновение, но это незначительное релятивистское отклонение вело Джеддена к спасению.

Среди прочих воспоминаний, хранящихся в конденсате Бозе — Эйнштейна, были и записи Каш Нё — еще одной кочующей расы, с которой Анприн по чистой случайности повстречались в ледяном пространстве, разделяющем солнечные системы. На карты этого народа была нанесена блуждающая звезда — нейтронный карлик, когда-то вырвавшийся из поля тяготения родной системы и теперь беззвучно, практически незаметно летевший во мраке космоса. Еще десятки лет назад, едва увидев появление вражеского энергетического поля, Джедден понял, что не сможет удрать, и тогда он кое-что придумал и засел за расчеты. Сейчас он, разогнавшись почти до скорости света, мчался прямо к нейтронной звезде.

Он давно уже разучился бояться. И все же испытал в этот миг странное психосоматическое ощущение в той области корабля, что примерно соответствовала его половым органам. Да, у него сжались яйца. Угол захода должен был быть настолько точным, что Джеддену приходилось учитывать даже случайные столкновения радикалов гидроксила с его абляционным полем. Самая незначительная ошибка могла привести к тому, что он просто врезался бы на всей своей скорости в нейтронную звезду. Но Джедден не сомневался в своих способностях и не испытывал страха. Неожиданно он осознал, что удивительное ощущение в фантомных яичках вызвано совсем другим чувством. Восторгом.

Нейтронная звезда, как и положено, была невидима, но Джедден осязал ее гравитационное поле всем своим телом — зыбкая, неровная дрожь, музыка, сплетенная из сотен гармоничных колебаний отдельных частей корабля. Хорал льда и адреналина. Беглец облетел нейтронного карлика. Ему бы очень хотелось, чтобы охотник не успел свернуть, но Враг, как бы он ни был поглощен погоней, определенно оказался не настолько глуп, чтобы на всех парах влететь в чудовищной силы магнитное поле звезды. Впрочем, на это никто и не рассчитывал. Джедден чуть скорректировал курс. Он промчался по самому краю гравитационного колодца. Даже незначительная заминка сейчас могла привести к промаху в несколько световых лет, и все эти годы оказались бы потрачены впустую. Было бы предельно обидно, если бы в конечном итоге его собственное судно не выдержало. Джедден собирался победить благодаря геометрии. Точность расчетов — вот путь к спасению.

Он позволил себе на одно-единственное мгновение включить коммуникационный лазер. Да. Враг приближался. Настигал, рвался к своей жертве и уже допустил ошибку. Электромагнитные потоки силились разорвать Джеддена, и каждая молекула в теле из умного льда звенела и стонала от напряжения, но его собственный крик звучал куда громче. Да! Перед ним снова простирался открытый космос. Корабль-осколок избежал попадания в ловушку гравитационного колодца, чем вообще не должен был бы рисковать. Этот шаг лишал его запасов реактивной массы, необходимых, чтобы прыгнуть к какой-либо из систем Клейда. Скорее всего, Враг учел все это, перед тем как последовать за ним в поле нейтронной звезды, считая, что тот пролетит просто рядом. Предположение. В космосе предположения убивают.

Погружаясь в свои квантовые воспоминания, Джедден понимал — теперь ему предстоит очень долгий путь домой.

БЫСТРЫЙ ЧЕЛОВЕК, МЕДЛЕННО

Транспаранты, флажки и знамена, украшенные ритуальными змеями, развевались на улицах в день фестиваля Быстрых Детей. В последнюю минуту климатическая служба запросила выделить им бюджетные средства, чтобы опустить основные потоки ветра поближе к земле.

Совет пытался возмутиться тем, что этот фестиваль происходит примерно раз в полтора месяца, и так и было на самом деле, но кто-то старый и медленный заметил: «Не для детей».

Быстрый Человек свернул с пыльной дороги на тропу, ведущую к ферме. Деревянные ворота были украшены резными, пучеглазыми, разевающими рты богами земли, этими пухлыми хранителями сельского хозяйства округа Иао. Когда он замедлился до Родительской Скорости, полевые цветы, казалось, начали раскачиваться точно метроном. Терзаемый ветром луг превратился в неспокойное море, с его потоками и течениями. Над головой стремительно проносились стаи облаков, а дети, готовившиеся к ритуалу Боя С Солнечными Лучами на просторном дворе под хмурыми стенами древней усадьбы, превратились просто в облачка пыли.

В течение трех дней он гулял по вечному холму великого цилиндра, блуждая в красных лесах округа Ахаэа. Быстрый Человек любил много ходить. Он переключался на Детскую скорость, и тогда его окружала ребятня на велосипедах и самокатах, вскоре уносившаяся прочь с криками: «Не такой уж ты быстрый, Быстрый Человек!» Да, он мог бы поймать их и на самом деле легко мог двигаться еще резвее. И они это знали. Знали, что он способен принять облик птицы или облака и улететь от них на другой край света. Каждый в Трех Мирах прекрасно знал Быстрого Человека. Он не нуждался ни во сне, ни в пище, но обожал пряную, овощную кухню Средних округов и их легкое, но душистое пиво, поэтому его каждый вечер видели то в ресторане, то в сельском кабаке. Тогда он замедлялся до Родительской скорости, чтобы побеседовать с местными. Дети были веселыми, очень умными и талантливыми, но для подлинного общения нужны все-таки взрослые.

Меж стен поместья Тоу Яу метались звонкие детские крики. Сегодня здесь собралось все поселение, включая и самую маленькую, пятилетнюю, постоянно мельтешащую девчушку. Она жила по своему собственному времени. Для ее родителей прошло лишь несколько месяцев; память о ее рождении еще была свежа в их памяти. Самые взрослые из детей уже входили в подростковый возраст. Ноха и Джехау поприветствовали Быстрого Человека, поднеся ему хлеб и воду.

— Храни вас Господь, — благословил он их. Крошка Немаха мельтешила вокруг, точно какая-нибудь мошкара летним вечером. Он услышал, как модуль повторной речи переводит его слова в детский ритм, разражаясь стремительной трелью. Именно этим и славился Быстрый Человек — он умел разговаривать одновременно в двух временах. Он стал очень важным посредником для Трех Миров.

Три огромных цилиндра колонии Эо Таэа плыли к звезде, обозначенной в анпринских атласах как Сулпис 2157, вот уже пятьдесят Взрослых Лет. Ласковое и небольшое желтое светило, к которому жался газовый гигант. А на орбите газового мира повисла согретая солнцем голубая, словно слеза, планета. Огромные, грубо обработанные астероиды этой флотилии неожиданно возникли на самом краю мощного радара в виде почти незаметных точечек. Они проходили слишком далеко, и, сказать по правде, вряд ли стоило обращать на них внимание. В галактике полно всевозможных разумных подвидов, в основной своей массе совершенно равнодушных к тому, что все они являются частью одного великого и славного Клейда. Обычно они были одержимы какими-то своими личными проектами и думали исключительно о распространении своих империй. Цивилизации обретают хоть какую-то ценность, только научившись достигать световых скоростей.

Пустое любопытство и поспешность действий, сгубившая ныне покойный, превратившийся в пар народ Анприн, спасли Джеддена. По правде сказать, в тех планах, что он строил с того момента, как увидел гибель целой цивилизации в пламени сверхновой, с самого начала было куда больше надежд, чем уверенности. Он надеялся, что, высвободив темную энергию и прыгнув в искривленное пространство, пожнет результаты этого поступка лишь столетия спустя. Надежда просыпалась вместе с ним в течение всего долгого путешествия к нейтронной звезде. Малейшая ошибка могла привести к промаху в световые года и столетия реального времени. Сам он не мог погибнуть, но реактивная масса обладала фатальной значимостью для него. Вечное падение мимо звезд — это было бы куда хуже любой смерти. Конечно, он гнал от себя эти страхи, но и тут ему скорее помогала более надежда, нежели слепая уверенность.

Надеясь и сомневаясь, он бросился в гравитационный колодец нейтронной звезды.

Умея надеяться, он умел и плакать; слезы умного льда потекли по нему, когда дальние радары засекли три медленно движущихся объекта менее чем в пяти световых часах. Постоянно перепроверяя свои вычисления, он извел остатки реактивной массы в темную энергию и нагнал флотилию Эо Таэа, входя в ее гравитационное поле. Во всех своих переопределениях и перестройках он так и не смог вновь обрести способность по-настоящему понимать числа, слышать их шепот. Полтысячи лет отделяло его теперь от жизней, которые он вел на Тей.

В течение десяти дней он передавал аварийный сигнал. «Помогите, я беженец межзвездной войны». Он прекрасно осознавал, что в космосе не действует морской кодекс, использовавшийся на океанических просторах его родного мира, где ни один Аспект, будь он хоть капельку добр, серьезен и вежлив, не оставил бы попавшего в беду. Народ Эо Таэа вполне мог убить его, просто решив не обращать внимания. Но у него имелось, что предложить взамен.

Как и многие деревенские дома дуги Амоа, поместье Тоу Яу имело беседку, расположенную на холмике в двух полях посолонь от старого здания. Воздушная и изящная, сплетенная из тонких ивовых веток, она, как и все похожие на нее строения, стала местом отдыха для взрослых, где те могли общаться на удобной для себя скорости без необходимости использовать эти отвратительные переговорные устройства на шеях. Здесь они собирались, чтобы поболтать, обменяться слухами и при помощи телескопа поглазеть на своих сородичей, живущих на другой стороне мира. Подобные вечеринки были последним писком моды, позволявшим взрослым посидеть вместе и пожаловаться друг другу на детей.

Но сегодня был день именно последних — хотя для них и проходила почти неделя — фестиваль Быстрых Детей, и Ноха Тоу Яу нацелил телескоп не на половину, расположенную позади искусственного солнца, но туда, где команды детей карабкались по опорам этого светила, поднимаясь на десятки километров над землей, бегали по мононитяным растяжкам для транспарантов и устраивали неистовые схватки на воздушных змеях в разреженных слоях атмосферы.

— Вот что я тебе скажу, своим детям ни за что не позволю подобных глупостей, — проворчал Ноха Тоу Яу. — Удивлюсь, если хоть один из этих ребят доживет до Цели.

Быстрый Человек улыбнулся, понимая, что если Ноха позвал его, то Эмоа Тоу Яу затевает нечто куда как более опасное.

Ихау Тоу Яу налила шоколада, густого и в некотором роде пьянящего.

— Лишь бы сын вернулся до Дня Звездолета, — сказала она и нахмурилась, разглядывая поросший буйной зеленью двор перед поместьем, где собрались все окрестные дети, хвастающиеся своими карнавальными костюмами и украшениями, толпящиеся возле подносов с праздничным угощением. Судя по всему, между ними произошла даже сверхскоростная битва едой. — Знаете, я более чем уверена, что дни начали сокращать. Пусть и незначительно, но время определенно стало бежать быстрее. Оно стало просто исчезать впустую.

Несмотря на удивительно сложную модель двигателя, построенного на использовании антиматерии, флот Эо Таэа двигался со скоростью не более десяти процентов от световой, и временные аномалии еще просто не могли ощущаться. Отправляясь в путешествие к Цели — этот народ, как вскоре выяснил Быстрый Человек, питал особую страсть к словам, начинающимся с большой буквы — они могли создать только корабль, рассчитанный на одно поколение. Они собирались достичь Сулпис 2157 в течение жизни одного индивида. Удивительно медленные ответы, принятые кораблем Анприн, не были следствием флуктуаций пространственно-временного континуума. Тела путешественников, их сознания, восприятие и метаболизм были еще на зачаточном уровне изменены под существование, замедленное до одной десятой от нормальной человеческой жизни. Они все были заточены в похожих на банки кораблях, с внутренним освещением, мягкой гравитацией и практически неизменным климатом, приспособленным к черепашьему ритму их образу жизни. Пожелания доброго утра занимали несколько часов, а само это «утро» превращалось в неделю. Каждый сезон растягивался на то, что в остальной вселенной считалось годами. Триста пятьдесят лет полета должны были показаться пассажирам всего лишь сроком примерно средней трудовой карьеры. Амоа стал миром людей среднего возраста.

Затем появился Быстрый Человек, и все изменилось.

— Он не говорил, куда собирается? — спросил Быстрый Человек. Проблемы всегда возникали именно с мальчишками. Девочки умели переживать конфликты и были несколько более дальновидными.

Ихау показала вниз. Быстрый Человек вздохнул. Мятежный дух серьезно сковывался условиями Амоа, где в какую бы ты сторону ни побежал, все равно вскоре окажешься вновь у собственного порога. Опоры, удерживавшие вытянутое солнце, тоже не давали подняться слишком высоко, только на несколько километров, как бы ты ни старался. Тебя тут же бы нашли при помощи телескопа и спокойно бы ждали, пока не проголодаешься, не вымокнешь насквозь и не устанешь достаточно, чтобы вернуться домой. В Амоа юные бунтари убегали наружу.

Быстрый Человек отставил стакан с шоколадом и начал осторожно перестраивать нити своего пластичного тела. Для четы Тоу Яу это выглядело так, как если бы по его телу пробежала легкая рябь, их собеседника вдруг словно припорошило серебристым тальком или пыльцой с крыльев бабочки. У Ихау от удивления расширились глаза. Каждый в Трех Мирах знал о Быстром Человеке, нашедшим способ приблизить Цель Путешествия, улаживавшим конфликты между поколениями и разыскивавшим убежавших детей. По правде сказать, он был пришельцем.

— Было бы неплохо, если бы они оставляли хоть какую-нибудь записку о том, куда направляются, — произнес Быстрый Человек. — Мест там не так уж мало. Ну да ладно. Кстати, на вашем месте я бы немного отошел назад.

Сказав это, он театрально взмахнул руками и взорвался роем нитей. Посреди беседки неожиданно распустился огромный ирис, а над цветком возник вращающийся, гудящий цилиндр.

«Вот и поводы для разговоров и слухов тем, кто сейчас наблюдает за нами в телескопы», — подумал он и в мановение ока ушел в землю.

В итоге Быстрый Человек нашел мальчика примерно там, где и ожидалось. На огромной скорости мужчина промчался по мертвому городскому пейзажу коммуникационного блока, двигаясь почти над самой кромкой защитной линзы, и вот — пожалуйста. Объект поисков виден не хуже вспышки сверхновой. Симпатичный, ухоженный паренек сидел на опорной платформе под главной антенной, откуда открывался отличный вид на остальные строения. Мальчишки и здания. Побег из дома стал только частью того образа независимости, который подросток пытался создать в глазах своих родителей. Мальчишки всегда так предсказуемы.

— Ты тут еще не замерз? — спросил Быстрый Человек.

Эмоа вздрогнул, когда в наушниках его шлема раздался чужой голос. Он заозирался, и его шлем задергался из стороны в сторону, когда ребенок попытался найти нежданного гостя в бездонной тени внешнего космоса. Быстрый Человек усилил свечение своей кожи. Он знал, как должен сейчас выглядеть; пылающий огнем обнаженный мужчина, ничем не защищенный от вакуума, попирающий босыми ногами запыленную поверхность корабельного корпуса и чуть наклоняющийся вперед, под влиянием непрерывного вращения колонии. Честно говоря, сам бы он испугался, увидев подростком подобное зрелище, но Быстрых Детей оно впечатляло не больше, чем их собственные потуги казаться взрослыми впечатляли Медленных Родителей.

— Уходи.

Сияние Быстрого Человека озаряло все вокруг. Эмоа Тоу Яу выглядел тощим и вытянутым даже в своем желто-зеленом скафандре. Он сделал попытку повернуться спиной: смертельное оскорбление для народа Эо Таэа, но не настолько обидное, если смотреть на него с точки зрения этикета Аспектов Тей. Быстрый Человек потянул за трос, не позволявший мальчику улететь в пространство. Тот был в хорошем состоянии, и карабин работал исправно.

— Отпусти.

— На твоем месте я бы не слишком полагался на эти штуковины. Космические лучи разрушают пластик. Потом дернешь чуть посильнее, и они просто лопаются. Причем как раз в тот момент, когда они нужнее всего. О, да, парень, мне доводилось видеть, как срываются люди и как их уносит в пространство.

К Быстрому Человеку повернулся шлем, украшенный ярким узором в виде птиц.

— Ты просто пытаешься напугать.

Одним прыжком сияющий силуэт очутился на небольшой площадке рядом с Эмоа, и тот постарался отодвинуться насколько это было возможно.

— Я не разрешал тебе подниматься ко мне.

— Это свободный корабль.

— Но не твой корабль.

— Верно, — ответил Быстрый Человек.

Он приглушил свое свечение так, чтобы они оба могли полюбоваться видом на работающий двигатель. Сам по себе скалярный привод был достаточно небольшим устройством — во всяком случае, по стандартам Эо Таэа, — обладая размерами примерно со среднюю усадьбу. Он почти скрывался в тени огромных построек: накопительных башен, куполов и переплетения труб транспортной системы, благодаря которой в двигатель поступали вода и антивода, превращавшиеся там в темную энергию. Над всем этим парили на стационарной орбите осветительные корабли; пять маленьких солнц. Быстрый Человек нисколько не сомневался, что сейчас там вовсю кипит работа, но в Детской Скорости картина казалась практически застывшей. Фигуры в расписанных птицами скафандрах, инженеры в своих тяжелых модулях, многочисленные роботы, машины и даже небольшой реактивный самолетик — все это почти не шевелилось, и выделить отдельное движение не получалось, но стоило отвести взгляд, а потом посмотреть обратно, как оказывалось, что пейзаж немного изменился. Так они и сидели, Эмоа и Быстрый Человек, проведя так много времени даже по меркам Взрослых. Позади конструкции были видны уносящиеся прочь звезды.

«Интересно, как это все выглядит для взрослых?» — подумал Быстрый Человек и на мгновение замедлился. И испустил бездыханный, глубоко внутренний вздох удивления, когда увидел, как звезды превращаются в сплошные сияющие полосы. Стройка пришла в движение; повсюду сновали крошечные роботы, выбрасывающие позади себя небольшие струйки реактивного газа.

Десять лет, десять взрослых лет прошло с тех пор, как Быстрый Человек просочился сквозь корпус и собрал свое тело из груды нитей, упавших на землю колонии Га'Ату. И при этом он до сих пор так и не решил, к какому же миру он принадлежит: Детей или Родителей? Впрочем, в те дни еще не было Детей, ни одного из них. Таков был контракт, заключенный рабочими. Только по достижении Цели должны были родиться люди, живущие в старом ритме, быстром ритме, подходящем их новому миру. Все изменилось с появлением Быстрого Человека. В обмен на свое спасение он пообещал, что колонии доберутся до Цели не за медленные годы, и даже не за медленный сезон, но за несколько часов. Но с одним условием: по пути они залетят — минутная задержка для релятивистского флота — в родную систему Быстрого Человека.

Они провели несколько встреч и заключили сделку, высчитав, что сумеют уложиться в крайне стесненный энергетический бюджет. Работы потребовали привлечения всех ресурсов и сил; вся техника была брошена на строительство трех скалярных двигателей. Зато, когда те будут закончены, дальнейший полет должен быть настолько быстро, что и выспаться не успеешь. Кроме того, обитатели колоний распечатали агрикультурные блоки, и на их холмах зацвели обильные леса и простерлись зеленые поля. Все померзли в течение трех дней, все женщины успели забеременеть, и спустя девять Родительских месяцев на свет появился первый Быстрый Ребенок.

— А где твой страховочный трос?

Услышав голос Эмоа, Быстрый Человек переключился на Детскую Скорость. Деятельность, бурлившая на стройке, внезапно застыла, а на небе вновь возникли неторопливо убегающие звезды.

— Мне-то он к чему? — спросил он. — Я прекрасно знаю всю глубину космоса.

— Они и вправду используют темную энергию?

— Да.

Эмоа подобрал колени, ему становилось неуютно от долгого сидения в этом абсолютном холоде. Быстрого Человека кольнуло воспоминание: замерзшие каналы Дженн, долгие месяцы темноты. Он поежился. Чьей же была та жизнь, кому принадлежали воспоминания?

— Я читал о темной энергии. Это та сила, что заставляет вселенную расширяться все быстрее и быстрее, увеличивая расстояние между всеми объектами. В конце концов все разгонится до такой скорости, что все в мире просто порвется на части и рассыпется на кварки.

— Есть и такая гипотеза.

— Каждая частица будет так далека от остальных, что станет находиться в своей собственной, персональной вселенной. Это создаст бесчисленное множество одиноких вселенных.

— Как я уже и говорил, это только гипотеза. Эмоа, твои родители…

— И вы используете ее в своих двигателях.

— Ваша система материи/антиматерии подчинена законам термодинамики и предполагает тепловую гибель вселенной. Мы все становимся старше, холодней и все более далекими друг от друга. Пойдем, пора уже. Думаю, тебе не очень уютно в этом скафандре.

Защитные костюмы Эо Таэа походили скорее на яркие танцевальные костюмы, чем на подобающее облачение для космических работ, хотя на самом деле их ткань была создана при помощи хитрых молекулярных технологий и обладала способностью к переработке отходов, очистке воздуха и самовосстановлению. Но Быстрый Человек отлично знал, как они натирают кожу и как пахнут после пары дней ношения.

— Тебе не следует быть здесь, когда наступит День Звездолета, — предупредил Быстрый Человек. — Плотность частиц тут не слишком высока, но и этого вполне хватит, чтобы изжарить тебя на месте, когда мы приблизимся к световой скорости.

— И тогда мы все станем Медленными, — произнес Эмоа. — Для нас пройдет лишь несколько часов, но во внешней вселенной минуют года.

— Все относительно, — сказал Быстрый Человек.

— И когда мы прибудем на место, — продолжал Эмоа, — мы распакуем посадочные модули и спустимся к этому новому миру, Великой Цэ Эли, но наши мамы и папы останутся на Трех Мирах. Мы станем трудиться, отстраиваться, заведем детей, и они тоже родят детей. Быть может, мы еще успеем увидеть новое поколение, потом умрем, а наши родители, оставшиеся на небесах, даже не состарятся.

Быстрый Человек потер колени руками.

— Ты же знаешь, они любят тебя.

— Знаю. И понимаю. Но ведь это еще не все. Неужели ты думаешь, что этого достаточно? Если так, то ты просто дурак. И что все в тебе нашли, если ты не понимаешь? Это ведь… в чем смысл этого?

«Ни в чем, — подумал Быстрый Человек. — И во всем. Пойми же ты, сидящий в этом своем желто-зеленом костюме и смешном птичьем шлеме, в этой вселенной ровно столько смысла, сколько необходимо».

— Знаешь, — произнес он вслух, — как бы тебе ни было тяжело, но им куда сложнее. Все, кого они любили, состарятся и умрут, не успеют они и глазом моргнуть. И они не смогут ни поддержать, ни помочь. Они заточены здесь. Да, думаю, их участь куда более печальна.

— Ага, — вздохнул Эмоа. — Что-то стало прохладно.

— Вот и пойдем. — Быстрый Человек поднялся и протянул свою серебряную руку. Эмоа принял ее. Под звездным куполом неба они вместе отправились к шлюзу, возвращаясь в мир цилиндр, возвращаясь домой.

ОГА, ПЛАЧЬ

Он стоял под аркой старого моста Йемежея, перекинувшегося через мертвый канал. Ядовитые ветра неслись мимо него, завывая в руинах фарфоровых домов. В черных небесах тускло сверкали молнии. Канал казался рассеченной веной, лишившейся всей крови, и даже веками падавший туда мусор успел давно исчезнуть. Его разрушал кислотный ветер и ржавчина, погребали под собой отложения шлака. Лагуна превратилась в сухое, покрытое соляной коркой блюдце, над которым дрожало раскаленное марево. В естественном свете она бы сияла ослепительным блеском, но ни единый лучик солнца не мог прорваться сквозь плотную завесу туч. Усиленное зрение Оги позволяло ему разглядеть торчащую выщербленным зубом звонницу на другом краю лагуны.

На Огу обрушился кипящий, кислотный дождь, когда он вышел из-под защиты моста и зашагал прочь от опаленного пейзажа, направляясь к причалу Этьай. Нити, составлявшие его тело, тут же отреагировали на опасность и перестроились, но не раньше, чем Огу опалило болью. Да, чувствуй ее. Это наказание. Так надо.

Дома стояли без крыш и без полов; гнилые обломки почерневших фарфоровых зубов, ставшие такими еще восемьсот лет тому назад. Вот улица Пьяного Цыпленка. Здесь Кентлай Единый, бывало, сидел на солнцепеке и ожидал, пока соседи или гости города придут, чтобы воспользоваться его даром. А вот тут жил Дилмайс, злой, подлый мальчишка, ловивший птиц и выщипывавший перья из их крыльев, чтобы они не смогли улететь и спастись от его истязаний. Он был нахальным и толстым. Неподалеку обитала мисс Суприс, вдова моряка. Она пекла печенье и пирожные, а также была плакальщицей на похоронах и проводила ритуал проводов в море. Все они теперь мертвы. Давно погибли вместе со всем городом и миром.

Все это казалось какой-то не смешной шуткой, Ктарисфай вдруг превратился в сцену для поучительного спектакля о судьбе блудного сына, беглеца. Предателя. Воспоминания нестерпимо жгли, точно свежие раны. И город, и вся планета лежали в руинах. Здесь не было больше моря. Только бескрайние поля отравленной соли. Этого просто не могло быть. Вот тут раньше был его дом. Злой ветер еще не до конца успел стереть резную фигурку осьминога над дверью. Ога прикоснулся к ней рукой. Поверхность была горячей; обжигающе горячей, как и все в этом городе, пропеченном инфракрасным свечением, пробивающимся сквозь тучи парникового эффекта. Своими скрытыми под панцирем пальцами он поглаживал фигурку, словно то был священный образок, шепот прошлого, запечатанный в камне. Если бы окружающий мир допускал возможность слез, Ога заплакал бы при виде этого каменного, почти источенного коррозией осьминога. Здесь был коридор, туда отходила небольшая гостиная, чьи стены изгибались словно у некого причудливого, керамического музыкального инструмента. Лестница, верхние этажи и всякая органика исчезли еще несколько веков назад, но странник все еще мог различить очертания спальных ниш наверху разрушающихся стен. Что пережили те, кто увидел конец света, когда летнее небо почернело от чада сгорающей нефти? Медленная и мучительная смерть. Год за годом средняя годовая температура все возрастала, и вскоре генетически видоизмененный планктон, который должен был поглощать отходы нефтяного производства Тей, начал погибать, выбрасывая в океан собственные углеродные соединения.

Ветер проносился над мертвым городом, стремясь к просторам иссохшего океана. Силой мысли Ога призвал корабль. Тучи разорвало мерцание ионных двигателей возвращающегося судна. Над стерильной поверхностью лагуны прокатилась ударная волна. Челнок выскользнул из облаков и развернулся простыней нанонитей, напомнив Ога одного из древних ангелов Базиенди, кружащих на самом краю урагана. Корабль забил крыльями, зависая над колокольней, а потом устремился туда, где стоял его хозяин.

Плоть сгорала, плоть текла и спекалась, сплетались в единое целое различные системы, и объединялись личности. Заново рожденный Ога оттолкнулся от края причала Этьай и в столбе атомного пламени взмыл в небо. Свет озарил осиротевшие дома и площади, глубокие тени попрятались в иссохших каналах. Соляные отложения вспыхнули белым огнем, но его вскоре вновь поглотила великая тьма, когда источник света поднялся выше. Стоя на миниатюрной звезде, Ога пронзил наполненные кислотой облака и вскоре уже мог увидеть при помощи усиленного корабельными системами зрения слабо мерцающую планету на фоне космического покрывала. Кровавую слезу.

Он набрал скорость и покинул орбиту.

Ога. Имя-праздник. Что на несколько искаженном языке Эо Таэа означало: Отец Всех Благ. Он перестал быть Быстрым Человеком, или гостем этого народа. Он стал Отцом нации. Совет отвел на фестиваль в его честь целых три дня, когда цилиндрические колонии, движимые скалярным приводом, приблизились к краю системы. Для детей праздник растянулся на целый месяц. Стоя на плоском краю одного из цилиндров, Ога ощутил на своей коже мягкий свет родной звезды, наслаждаясь каждым лучиком его спектра. Потом он при помощи фильтра приглушил этот ослепительный блеск и поискал кружочки отраженного света — планеты. Он нашел Салтпир и огромный Бефис (благодаря усиленному зрению он мог даже разглядеть многочисленные луны). Чуть дальше виднелась Теяфай. Теперь у нее появилось кольцо; мертвые ледяные глыбы колоний Анприн. А вот там, да, там… Тей. Дом. Но что-то с ней было не так. Чего-то не хватало. Ога настолько приблизил картинку, насколько позволяла его нынешняя форма.

Он не увидел ни малейших признаков воды. Планета утратила свой голубой блеск.

Совет Межзвездных Округов Эо Таэа получил сообщение несколько часов спустя после того, как их экипажи зафиксировали сияющий след удаляющегося корабля-осколка. «Я должен вернуться домой».

Все стало очевидным с расстояния еще в пять звездных единиц. Поверхность Тей скрывалась под сплошным, серебристым покровом туч. И эти тучи состояли из углекислого газа, сажи, серной кислоты и остаточных водяных испарений. Температура на поверхности составляла порядка двухсот двадцати градусов. Корабельная личность Оги обладала способностями, недоступными его человеческой форме; он мог видеть непрекращающиеся грозы, сверкающие молниями, но не роняющие ни капли дождя. Он был способен пронзить взглядом облачный покров и рассмотреть опаленную, иссеченную шрамами планету. Перед ним пролегли очертания континентов и перепады высот иссохших океанов. Цепочки архипелагов, прежде казавшихся драгоценным поясом на бедрах танцовщицы, теперь выглядели точно обнажившиеся ребра, как бесплодные скальные цепи, пылающие жаром в инфракрасной мгле.

Оставив погибшую родину, Ога полетел в глубь системы, складывая все увиденное в общую картину. Враг ударил Тей мимоходом, словно эта мысль пришла его голову только в самом конце. Это сделал один-единственный боевой корабль, размерами не больше того катамарана, на котором мальчик по имени Птей отплывал от родного причала много веков назад. Судно отделилось от основной флотилии и облетело планету, прицельно стреляя из лучевых орудий по нефтяным полям и поджигая их. Затем Враг спокойно покинул систему, оставив мир умирать. Он даже не тронул космический лифт. Была оставлена возможность бежать с Тей. Это должно было стать наказанием, но не убийством. И все же два миллиарда человек, две трети населения планеты, погибли.

Треть уцелела. Выжившие уцепились за спасительную нить лифта и устремили свой взгляд в космос в поисках нового дома. И сейчас Ога летел как раз туда, куда ушел его народ. Он уже слышал их голоса, низкочастотное электромагнитное эхо разговоров, ведущихся на огромной синей капле Теяфай. Он заложил долгий вираж, выходя на нужный курс. На подлет к орбите водного гиганта должна была уйти большая часть года. Прожитые дни искушали и звали. Квантовая пена, составлявшая его сердце, позволяла с идеальной точностью воспроизвести Тей, как и любую другую культуру, встреченную Анприн. Он мог бы вновь увидеть, как в полдень над Дженн играет и переливается северное сияние. Мог вместе с Кьатаем из прошлого порыбачить с высеребренных соленым ветром платформ во время весеннего гона прит. Острова Суланжа как прежде засверкали бы под полуночным солнцем, и Пужей стала бы ласкать его и прижиматься к нему всем телом, чтобы спастись от ужасающего холода на Чайной улице. Все они снова были бы живы и верили бы, что живут. Точнее, он мог бы, проведя селективную правку своего сознания, убедить себя в том, что так и есть. Он знал, как возродить древний Тей. Но все это стало бы только игрой в бога — бога, отрекшегося от всемогущества и поддавшегося собственным же искушениям. Поэтому Ога изменил свое восприятие времени до скорости куда более низкой, чем даже Родительская, и стал наблюдать за игрой гравитационных колодцев вокруг солнца.

Когда до прибытия на место оставались считанные недели, он возвратился к нормальному восприятию и нацелил на огромную, заслонившую все планету свои сенсорные системы. Он уже бывал здесь в те времена, когда флотилия Анприн подобно жемчужному ожерелью охватывала Теяфай, но тогда не уделял планете никакого внимания и был погружен исключительно в размышления о структуре вселенной. Он впервые по-настоящему увидел Теяфай и проникся благоговением. Это был воистину водный мир, размерами почти в три раза больше Тей. Океан покрывал его от одного полюса до другого и уходил на сотни километров вглубь. Поверхность усеивали необъятные белые пятна штормов. Цунами и шквалы прокатывались от самого экватора до полюсов, чтобы разбиться там о колоссальные ледяные шапки. Ога был очарован морскими видами. Глядя на этот глубокий океан, он испытывал те чувства, которых не знал в течение многих веков. Мир был чуждым. Враждебным. Его первобытная ярость словно и ведать не ведала о человеческой цивилизации.

И все же кто-то еще цеплялся за жизнь. Там были люди. В двух световых минутах от планеты Ога смог разобрать шепот радиостанций как на орбитальной базе космического лифта, так и на поверхности. Просканировав субантарктические воды, он обнаружил очевидный след умного льда. Посмотрев более пристально, он понял, что объекты, на первый взгляд казавшиеся простыми айсбергами, на самом деле обладают куда более сложной структурой. Шпили, укрепления, купола, раскидистые террасы. Ледяной город, сражающийся с вечным штормом. Культура Тей не была утрачена: Ога видел перед собой возрожденные Дома Разделения, разбросанные по водам Теяфай. Он еще приблизил изображение: при внимательном рассмотрении выяснилось, что город-айсберг плавает в центре куда большего, огражденного кольца. Сенсоры выявили внутри него признаки живых существ. Замкнутая экосистема, настоящая океаническая ферма, и Ога по достоинству оценил тот колоссальный труд, который пришлось проделать этим беженцам. Прежде на Теяфай не находили ни малейших признаков жизни. Этот водный мир родился из оттаявшего ледяного гиганта, притянутого ближе к солнцу в результате гравитационного взаимодействия планет, и был совершенно стерилен. Дно удивительно глубокого океана состояло из спрессованного льда. Пять тысяч километров льда окружали железное ядро. И в нем не было ни углеродных соединений, ни минеральных отложений. Отдельные примеси возникали благодаря падению метеоритов, но в целом воды Теяфай оставались все такими же чистыми и безжизненными. Все, что сейчас видел Ога, было принесено с собой теянами. Даже этот город-айсберг вырос из остатков колонии Анприн.

Огу вызвала орбитальная станция. Это был простой языковой сигнал. Космический путешественник улыбнулся сам себе, когда сверился со словарями в своей памяти и узнал родную речь. За более чем полтысячи лет его отсутствия изменилась манера произношения и возникли новые слова, но сохранилась внутренняя структура, ритм и контекстные подчеркивания, позволявшие с точностью определить, с каким из Аспектов ты сейчас разговариваешь.

— Вызываю неопознанный корабль. Говорит база орбитального контроля Теяфай. Требуем представиться и указать направление полета.

— Я Ога из межзвездной флотилии Эо Таэа, — он постарался приспособить под новые условия свой архаичный словарь. Если бы он заговорил на старый манер, то не только бы поступил невежливо, но и мог выдать ту информацию, которую не хотел разглашать. И все же ответить следовало. — Мы хотели бы наладить контакт, и я прислан в качестве дипломата, чтобы договориться о праве дозаправки в вашей системе.

— Здравствуйте, Ога. Как понимаем, под межзвездной флотилией Эо Таэа вы подразумеваете вот эти объекты. — На той же волне поступил файл с координатами цилиндров на краю Солнечной системы. Ога послал сигнал подтверждения.

— Ога, снова говорит база орбитального контроля. Не приближайтесь, повторяю, не приближайтесь к стыковочной станции. Оставайтесь на прежней орбите, пока с вами не свяжется служба безопасности Теяфай. Приносим свои извинения за возможные неудобства.

Требование было вполне разумным, и к тому же Ога засек, что в тени солнечных батарей орбитальной станции разворачиваются ракетные установки. Его корабль был простым разведывательным челноком, а не боевым судном. Пускай защитные орудия Теяфай и были вооружены примитивными атомными торпедами и для того, чтобы разрушить колонии Эо Таэа, потребовались бы неоднократные прямые попадания, но все равно Ога ничего не смог бы сейчас противопоставить, поскольку у него просто не оставалось топлива для запуска скалярного привода.

— Ваше требование принято.

Зависнув на орбите, Ога решил поближе рассмотреть города-айсберги, кажущиеся хрупкими льдинками на фоне чудовищного океана. До чего же суровым должно было быть существование там, внизу, в условиях удвоенной гравитации, где вся жизнь людей проходила в стесненных пределах ледяных поселений и замкнутого биосферного кольца. Все, что располагалось за его границей, было столь же мертвым, как и космос. Они постоянно видели перед собой далекий, вечно пустынный горизонт. Городские корабли могли плыть целую жизнь, но не встретить других осколков цивилизации. Но теяне были сильным народом. Их раса привыкла к тяжелым условиям. Резкие климатические изменения, связанные с различными сезонами их родной планеты, вызвали психологический отклик, который другие народы посчитали бы тяжелым заболеванием — принятую социумом шизофрению. И теперь все эти множественные Аспекты — свой для каждого обстоятельства — помогали им бороться с враждебной безбрежностью мирового океана Теяфай. Они должны были справиться и снова подняться. Жизнь продолжалась. Теяне усвоили великий урок Клейда: жизнь есть надежда — единственная надежда на то, что смерти вселенной удастся избежать.

«Каждая частица будет так далека от остальных, что станет находиться в своей собственной, персональной вселенной. Это создаст бесчисленное множество одиноких вселенных», — так говорил один подросток в желто-зеленом скафандре, сидя под звездами на броне огромной колонии. В тот раз Ога не нашелся, что ему ответить. Его слова напугали бы мальчишку, и хотя сам он сделал свое открытие еще на пути к Милиус 1183, Ога до сих пор не до конца сам полностью все осознал и недостаток понимания вызывал страх и у него. «Да, — должен был сказать он. — И в этом-то как раз наша единственная надежда».

На дальнем радаре возник сигнал. Из-за края планетарного диска появился корабль. Разум — слишком медленный инструмент перед лицом безжалостной математики космоса. Чужак потратил всего долю секунды, чтобы вычислить местоположение Оги, рассчитать его курс, геометрию и основные параметры. Автоматические системы произвели нацеливание и задействовали скалярный привод. С ускорением в тысячу g убийца устремился к анпринскому челноку. Игры с пространственно-временным континуумом в такой близости от планеты должны были вызвать возмущение гравитационных волн и превратить ее водную поверхность в подобие гонга. По всей Теяфай должны были прокатиться гигантские цунами, а нить космического лифта — заиграть подобно кнуту в руках погонщика. Сделать было уже ничего нельзя. Только чистые инстинкты спасли Огу, когда к нему устремились ракеты. Двадцать наноторпед помчались к цели, практически ослепив его затылочное зрение белым пламенем своих сверхскоростных двигателей, но прежде он успел ощутить характерные гармоники защитных полей Врага.

Ракеты выигрывали в скорости, но Ога был выносливее. Он успел произвести необходимые расчеты. Да, числа по-прежнему подчинялись ему. Последний раз оглянувшись назад, на подернувшуюся рябью поверхность Теяфай, он увидел, что огоньки торпед гаснут один за другим. Теперь оставалось только надеяться, что тактика, просчитанная с точностью до наносекунд, окажется успешной. Его преследовало боевое судно. Он должен увести противника от флотилии Эо Таэа. Но на сей раз уже нельзя было растянуть гонку на десятки световых лет. Для этого у него не было ни топлива, ни форы. Не имея запасов и вооружения, он должен был покончить с преследователем прямо здесь и сейчас. Но для этого требовалось пространство.

За ним снова гнался тот же самый корабль. Об этом свидетельствовали гармоники, порождаемые его полем, спектр ядерных реакторов, пульсация радарных сигналов, которые Ога мягко, чуть ли не целуя, посылал к Врагу, и даже конфигурация судна, записанная приборами еще в ту секунду, когда преследователь только выплывал из-за планетарного диска. Именно этот корабль пытался достать его в течение всех тех долгих лет. Сплошная загадка. Ускорив восприятие времени, Ога получил несколько минут на принятие решения, и за этот срок требовалось найти ответ.

Враг знал, куда он отправится, хотя Огу и удалось оторваться от него в бурных потоках гравитационного поля нейтронной звезды. Убийца даже не пытался преследовать свою жертву. Он изначально знал, что ее курс рано или поздно пройдет через систему Тей. Следовательно, хотя Огу и удалось уцелеть в холокосте у Милиус 1183, его преследователь в точности знал, с кем имеет дело и где тот родился. Противник был способен видеть сквозь толщу умного льда, за которой скрывался Торбен. И корабль вылетел из-за планеты. Да, он был вражеским, но управлял им не Враг. Тот бы вскипятил Теяфай до самого ядра. Ога продолжал размышлять, уже влетая в оортово облако. И вот там, среди одиноких крупиц льда, он пришел к выводу. Он развернул свой челнок и истратил остатки реактивной массы, чтобы затормозить. Корабль преследователя отреагировал незамедлительно, но его обычные двигатели были не настолько мощными. Должны были пройти месяцы, а то и годы до того, как они сблизятся. К тому времени Ога будет готов. Все еще преодолевая собственное ударное поле и выдерживая тормозную перегрузку в тысячу пятьсот g, он заставил себя сформировать один-единственный сигнал, которому предстояло преодолеть миллионы километров: «Я сдаюсь».

Миллиарды лет тому назад, еще до того, как родилось местное светило, здесь встретились и заключили свой холодный брак две кометы. Среди тех драм, что предворяли рождение из пылевого облака и Тей, и Теяфай, и Бефиса, и вообще всех двенадцати планет, они нашли друг друга и образовали гравитационный союз среди вечного ледяного крошева, замерзшего при температуре, лишь на доли градуса отличающейся от абсолютного нуля. И теперь между двумя глыбами мертвого камня скрывался столь же остывший и почти столь же безжизненный корабль-осколок. Ога поежился. Ему и в самом деле было очень холодно, несмотря даже на свойства данной формы. Заключенные в ледяной панцирь нити двигались со скоростью Родителей Эо Таэа. Он ощущал себя древним словно окружающий туман и столь же усталым. Ога посмотрел в разрыв между мертвыми кометами. Он мог бы мгновенно выскочить из своего укрытия.

Вечную снежную бурю разорвали лучи света. Пришло внезапное понимание: Враг уже рядом. Ога подождал еще немного, нацелив на опасный участок все свои органы восприятия.

«Ты же не всерьез говоришь, верно? Ведь ты должен был понять».

От черного корабля отделилась тень — черное на черном, — и полетела она прямо к одной из комет. Скорее всего, она была соткана из точно таких же аморфных нитей, как и сам Ога. У беглеца ушли долгие годы, прежде чем он стал догадываться, что многие века назад и Анприн, и Враг были одним и тем же народом, происходили от общего генетического семени и одновременно перешли в разряд цивилизаций Второго Уровня. Причиной розни стала гражданская война. «Впрочем, — подумал Ога, — в Клейде всякая война — гражданская». Да, таким уж было Панчеловечество. Семейка феодалов. И неудивительно, что между ними частенько начинались кровавые войны, где не было места ни примирению, ни жалости.

Человеческая фигура обошла комету и потопала, сбивая наледь со своих подошв. Ога узнал ее. На это, видимо, и рассчитывалось. Он ведь и сам всегда старался принимать узнаваемый облик. Ога поклонился, оставаясь на почтительном расстоянии в глубине оортова облака.

— Сэр, вас приветствует Торбен Рэрис Орхун Фейаннен Кекйай Прас Реймер Серейджен Нейбен.

Преследователь отрывисто кивнул, но этот жест в сковывающем движения космическом холоде занял несколько часов.

— Торбен. Это имя мне неизвестно.

— Тогда, думаю, будет уместно использовать более знакомое. Серейджен, или, быть может, Фейаннен — ведь именно в этом Аспекте я в последний раз встречался с тобой. Остается только надеяться, что ты еще не забыл старый этикет.

— Боюсь, я даже слишком хорошо помню те дни. Мне была предоставлена возможность забыть, когда меня улучшили. Но это было бы предательством. Так как тебя называют сейчас?

— Ога.

— Тогда и я стану обращаться к тебе так.

— А как теперь зовут тебя?

Человек на комете отвел взгляд и посмотрел в ледяную бездну.

«А ведь он прекрасно себя помнит, — подумал Ога. — Все та же легкая полнота, лицо никогда не взрослеющего мальчишки. Забыть — это было бы предательством, значит?»

— Зовут как и всегда — Кьатаем.

— Тогда расскажи мне свою историю, Кьатай. Что случилось? Ведь эта война никогда не была ни твоей, ни моей.

— Ты бросил ее.

— Вообще-то, насколько припоминаю, это она оставила меня. Как и ты, я не способен забыть те дни. И могу во всех подробностях воспроизвести ту записку; если хочешь, даже воссоздам ее специально для тебя, хотя это и станет безрассудной растратой энергии и ресурсов. Она ушла к тебе.

— Не ко мне. Это стало только оправданием.

— Ты и в самом деле в это веришь?

Кьатай пожал плечами, двигаясь медленно, словно ледник.

— Когда они пришли, мне пришлось установить с ними независимый контакт. Мнения в правительстве разделились, ни у кого не было ни четкого плана, ни стратегии. Большинство отвечало что-нибудь вроде: «Отстаньте от меня все. Я не желаю вмешиваться». Но в таких делах не бывает нейтралитета. Мы позволили Анприн пополнить запасы воды. Они построили для нас космический лифт. Мы получали чертову прибыль. С самого начало было ясно, что нам не удастся никого убедить в том, что многие из нас были против присутствия мигрирующих колоний. Что ж, те кто пришел за ними, в любом случае уничтожили бы Тей. Но так с нами хотя бы заключили сделку. Нам позволялось выжить как виду, если кто-нибудь из нас присоединится к их крестовому походу.

— Но они ведь тоже Анприн.

— Мы — Анприн. Да, знаю. Меня разобрали на части. И превратили в нечто иное. Лучшее, как мне кажется. Всего нас было двадцать четыре человека. Только двадцать четыре — именно стольких они отобрали из всего народа Тей, сочтя их достойными жизни.

— А Пужей?

— Она погибла. В пожаре, охватившем Орфан. Она уехала туда из Дженн, чтобы побыть с родителями. Там добывалась нефть. Город просто испепелили.

— И ты еще обвиняешь меня?

— Только тебя и остается.

— Сомневаюсь, что все дело в этом. Думаю, ты изначально сводил личные счеты. Просто мстил за свои неудачи.

— Ты все еще жив.

— Только потому, что ты еще не получил всех ответов.

— Мы оба знаем, кем стали. Каких же ответов я могу не знать?

Ога на секунду склонил голову, а потом посмотрел на вращающуюся над ним комету. Она была так близка, что он мог бы до нее дотронуться.

— Хочешь увидеть, чего они так боялись?

Ему не требовалось взмахивать рукой в жесте волшебника; частички корабельной самости Оги, которые тот в течение столь долгого срока рассеивал по поверхности кометы, и без того были частичкой его тела.

«Впрочем, я и в самом деле в некотором роде — волшебник», — подумал он. И все-таки взмахнул рукой.

Заснеженное небо, сквозь которое проглядывали звезды, внезапно стало ослепительно, болезненно белым, словно свет всех звезд неожиданно собрался в одном месте. «Небеса Ольбера», — вспомнил Ога свои дни среди башен и монастырей Дженн. Когда свет стало уже невозможно выдерживать, все вдруг прекратилось. Чернота. Всепоглощающая, необъятная и уютная. Темнота смерти. Когда глаза Оги привыкли к окружающей обстановке, он был поражен развернувшимся перед ним пейзажем, хотя и с самого начала ожидал его увидеть. Перед ним протирались десятки тысяч галактик. И он знал — Кьатай видит сейчас ровно то же самое.

— Где мы? Что ты сделал?

— Мы сейчас примерно в двухсот тридцати миллионах световых лет от нашего локального галактического скопления. Или, если быть точным, на самом краю галактического суперкластера, известного тебе под именем Великого Аттрактора. Я кое-что доработал в скалярном приводе, чтобы заставить его работать в одном измерении.

— Путешествие со сверхсветовой скоростью, — произнес Кьатай, и на его серебряном лице отразился блеск далеких галактик.

— Нет, ты не понял, — сказал Ога, и снова вселенная стала ослепительно белой. Когда он выключил гиперскалярный привод, небеса были абсолютно черны, если не считать трех молочного цвета росчерков, каждый из которых на самом деле достигал сотни трискелионов миллионов световых лет.

— Мы в Бутовой Суперпустоте, — произнес Ога. — Она настолько обширна, что располагайся в ней наша собственная галактика, мы бы решили, что она и есть вся вселенная. Прямо перед нами Лаймановы альфа-сферы. Три соединенных галактических массива. Самые крупные объекты во вселенной. При более сильном увеличении их структура покажется неупорядоченной и рыхлой. Это самая граница видимости, предел величия вселенной.

— Конечно, скорость распространения пространства не определяется скоростью света, — сказал Кьатай.

— Ты все еще не понимаешь.

И в третий раз Ога выбросил поток темной энергии из-под своих ног, нацеливая ее тонкий пучок на вторую, оставшуюся далеко позади комету.

«Две частицы остаются в квантовом взаимодействии, какое бы расстояние их не разделяло, — подумал Ога. — Интересно, справедливо ли это и для жизней?»

Он выключил генератор скалярного поля, и они оказались в темноте. На сей раз — полнейшей, непроницаемой, всеохватывающей, где не было ни единого фотона света.

— Теперь ты понимаешь, куда я привел тебя?

— Ты прыгнул за пределы видимого горизонта, — произнес Кьатай. — Отодвинул пространство так далеко, что свет от остальной вселенной просто не успел дойти до нас. Теперь мы изолированы от остальных частей реальности. Можно даже сказать, что мы в некотором смысле представляем теперь независимую вселенную.

— Так что, этого они боялись? И ты вместе с ними?

— Того, что скалярный привод в потенциале может стать оружием ужасающей мощи? О, да. Возможность откинуть любого врага за пределы досягаемости. Изгнать их за грань вселенной, лишив возможности когда-либо вернуться назад.

— Да, я верю, что так и было, и даже верю в то, что ты сам действовал из чистого альтруизма, когда решил поучаствовать в этом ментальном геноциде. Но мы совершенно не собирались использовать эту технологию в качестве оружия. Будь иначе, разве бы мы не попытались выкинуть вас?

На некоторое время во тьме более глубокой чем сама тьма установилось молчание.

— Может объяснишь?

— Лучше покажу еще кое-что.

Теперь математические расчеты требовали немыслимой точности. Скалярный генератор жадно пожирал материю кометы. Если ее останется слишком мало, чтобы вернуть их домой…

«Верь числам, Ога. Ты всегда им верил. Здесь, за пределами вселенной, ты можешь положиться только на них».

Он ничего не ощутил и не увидел кроме чисел, когда включил и выключил двигатель. На секунду он даже испугался, что расчеты его подвели и что это станет первой и последней ошибкой. И тут над темной глыбой льда засиял свет. Единственная яркая звезда сияла в абсолютной темноте.

— Что это?

— Я отправил единственный фотон за горизонт этого горизонта. Послал так далеко, что прорвал ткань пространства и времени.

— Так значит, я вижу…

— Свет творения. Это рождается целая новая вселенная. Еще один Большой Взрыв. Один парнишка как-то сказал мне: «Каждая частица будет так далека от остальных, что станет находиться в своей собственной, персональной вселенной. Это создаст бесчисленное множество одиноких вселенных». Объект таких размеров, как эта комета или наши тела, слишком велик. Но в случае единственного фотона квантовые флуктуации создадут новую, ждущую нас галактику.

Два человека в течение долгого времени смотрели новорожденный свет огненного шара, на поверхности которого рождались физические законы и бурлили первозданные силы.

«Вот теперь ты все понял», — подумал Ога. — «Это не оружие. Это выход. Способ избежать тепловой гибели. Здесь, за горизонтом, мы можем создавать новые вселенные, а за ними — еще и еще. Разум сказал свое последнее слово. Мы не умрем в холоде и во тьме».

Он ощутил прикосновение лучика, исходящего от юной вселенной, и произнес:

— Полагаю, нам стоит вернуться назад. Если мои расчеты верны — а, к слову сказать, погрешность довольно велика, — эта огненная сфера скоро пройдет транзитивную фазу, и тогда высвободятся темные энергии и начнется стадия катастрофически быстрого расширения. Сомневаюсь, что будет разумным остаться здесь и испытать на себе все то, что сопровождает молодость вселенной.

На полноватом лице Кьатая возникла улыбка.

— Тогда тащи меня домой. Устал я чувствовать себя богом.

— А разве мы боги?

Кьатай кивнул.

— Думаю, да. Вот только я предпочту снова стать человеком.

Ога вспомнил все свои личности и жизни, тела и облики. Плоть, вначале обремененная множеством самостей, а потом — только одной, собравшей в себе весь опыт и память. Он был жидким, был кораблем, был нанотехнологическим зверем. И он устал, безумно устал от того, что одинок в этой вселенной, что его отделяют века от всего того, что он когда-то знал и любил. У него остался только его враг.

— Теяфай — плохое место для детей.

— Согласен. Надо восстановить Тей.

— На это уйдут века.

— Нам помогут Родители Эо Таэа. У них полно времени.

Кьатай рассмеялся.

— Похоже, мне придется тебе довериться, да? Черт, я мог разнести тебя вдребезги, расщепить на атомы. А ты берешь и создаешь целую вселенную…

— А Враг? Они могут вернуться.

— Ты будешь готов встретить их, как был готов ко мне. В конце концов, я ведь по-прежнему один из них.

Поверхность огненной сферы вдруг начала расширяться более активно, а ее свет потускнел.

— Пора убираться, — сказал Кьатай.

— Да, — ответил Ога. — Возвращаемся домой.

ОГА ВЕРНУЛСЯ.

Acknowledgment is made for permission to reprint the following materials

«Turing's Apples», by Stephen Baxter. Copyright © 2008 by Stephen Baxter. First published in Eclipse Two (Night Shade), edited by Jonathan Strahan. Reprinted by permission of the author.

«From Babel's Falln Glory We Fled», by Michael Swanwick. Copyright © 2008 by Stephen Baxter. First published in Asimov's Science Fiction, February 2008. Reprinted by permission of the author.

«The Gambler», by Paolo Bacigalupi. Copyright © 2008 by Paolo Bacigalupi. First published in Fast Fomwd 2 (Pyr.), edited by Lou Anders. Reprinted by permission of the author.

«Boojum», by Elizabeth Bear and Sarah Monett. Copyright © 2008 by by Elizabeth Bear and Sarah Monett. First published in Fast Ships, Black Sails (Night Shade), edited by Ann and Jeff VanderMeer. Reprinted by permission of the authors.

«The Six Directions of Space», by Alastair Reynolds. Copyright © 2008 by Alastair Reynolds. First published in Galactic Empires (Science Fiction Book Club), edited by Gardner Dozois. Reprinted by permission of the author.

«N-Words», by Ted Kosmatka. Copyright © 2008 by Ted Kosmatka. First published in Seeds of Change (Prime), edited by J.J. Adams. Reprinted by permission of the author.

«An Eligible Boy», by Ian McDonald. Copyright © 2008 by Ian McDonald. First published in Fast Forward 2 (Pyr.), edited by Lou Anders. Reprinted by permission of the author.

«Shining Armour», by Dominic Green. Copyright © 2008 by Dominic Green. First published in The Solaris Book of Science Fiction: Volume Two (Solaris), edited by George Mann. Reprinted by permission of the author.

«The Hero», by Karl Schroeder. Copyright © 2008 by Karl Schroeder. First published in Eclipse Two (Night Shade), edited by Jonathan Strahan. Reprinted by permission of the author.

«Evil Pobot Monkey», by Mary Robinette Kowal. Copyright © 2008 by Mary Robinette Kowal. First published in The Solaris Book of Science Fiction: Volume Two (Solaris), edited by George Mann. Reprinted by permission of the author.

«Five Thrillers», by Robert Reed. Copyright © 2008 by Spilogale, Inc. First published in The Magazine of Fantasy & Science Fiction, April 2008. Reprinted by permission of the author.

«The Sky That Wraps the World Round, Past the Blue and Into the Black», by Jay Lake. Copyright © 2008 by Jay Lake. First published in electronically online in Clarkeworld, March 2008. Reprinted by permission of the author.

«Incomes», by Paul McAuley. Copyright © 2008 by Paul McAuley. First published in The Starry Rift (Viking), edited by Jonathan Strahan. Reprinted by permission of the author.

«Crystal Nights», by Greg Egan. Copyright © 2008 by Greg Egan. First published in Interzone, April 2008. Reprinted by permission of the author.

«The Egg Man», by Mary Rosenblum. Copyright © 2008 by Dell Magazines. First published in Asimov's Science Fiction, February 2008. Reprinted by permission of the author.

«His Master's Voice», by Hannu Rajaniemi. Copyright © 2008 by Interzone. First published in Interzone, October 2008. Reprinted by permission of the author.

«The Political Prisoner», by Charles Coleman Finlay. Copyright © 2008 by Spilogale, Inc. First published in The Magazine of Fantasy & Science Fiction, August 2008. Reprinted by permission of the author.

«Balansing Accounts», by James L. Cambias. Copyright © 2008 by Spilogale, Inc. First published in The Magazine of Fantasy & Science Fiction, February 2008. Reprinted by permission of the author.

«Spesial Economics», by Maureen McHugh. Copyright © 2008 by Maureen McHugh. First published in The Dell Rey Book of Science Fiction and Fantasy (Del Ray). Reprinted by permission of the author.

«Days of Wonder», by Geoff Ryman. Copyright © 2008 by Spilogale, Inc. First published in The Magazine of Fantasy & Science Fiction, October/November 2008. Reprinted by permission of the author.

«The Voyage Out», by Gwyneth Jones. Copyright © 2008 by Gwyneth Jones. First published in Periphery: Exotic Lesbian Futures (Lethe Press), edited by Lynn Jamneck. Reprinted by permission of the author.

«The Illustrated Biography of Lord Grimm», by Daryl Georgy. Copyright © 2008 by Daryl Georgy. First published in Eclipse Two (Night Shade), edited by Jonathan Strahan. Reprinted by permission of the author.

«G-Men», by Kristine Kathryn Rusch. Copyright © 2008 by Kristine Kathryn Rusch. First published in Sideways in Crime (Solaris), edited by Lou Anders. Reprinted by permission of the author.

«The Erdmann Nexus», by Nancy Kress. Copyright © 2008 by Dell Magazines. First published in Asimov's Science Fiction, October/November 2008. Reprinted by permission of the author.

«Old Friends», by Garth Nix. Copyright © 2008 by Garth Nix. First published in Dreaming Again (Eos), edited by Jack Dann. Reprinted by permission of the author.

«The Ray-Gunb: A Love Story», by James Alan Gardner. Copyright © 2008 by Dell Magazines. First published in Asimov's Science Fiction, February 2008. Reprinted by permission of the author.

«Lester Young and the Jupiter's Moons' Blues», byGord Sellar. Copyright © 2008 by Dell Magazines. First published in Asimov's Science Fiction, July 2008. Reprinted by permission of the author.

«Butterfly, Falling at Dawn», by Aliette de Bodard. Copyright © 2008 by Interzone. First published in Interzone, December 2008. Reprinted by permission of the author.

«The Tear», by Ian McDonald. Copyright © 2008 by Ian McDonald. First published in Galactic Empires (Science Fiction Book Club), edited by Gardner Dozois. Reprinted by permission of the author.

Примечания

1

Имеется в виду эмпирическое правило журналистики — любая сенсационная новость, если она не подхвачена СМИ, исчезает из новостей через девять дней.

2

Виргиния Даер была первым английским ребенком, родившимся в Новом Свете 18 августа 1587 года, в легендарной колонии на острове Роанок, все жители которой, включая девочку, в последствии таинственно исчезли. Она стала довольно значимым образом в американской мифологии и фольклоре, и символизирует как невинность и чистоту, так и надежду, дух приключений и храбрость.

3

Цитируется сонет Перси Биши Шелли «Озимандия Египетский» (Перевод Константина Бальмонта).

4

Лаолао — традиционный рисовый виски, производимый в Лаосе.

5

Пха Тхат Луанг (полное имя Пха Джеди Локаюламани) — один из самых национальных храмов Лаоса, расположенный в столице Республики, Вьентьяне. Чеди — особый вид храмовых сооружений в буддийской архитектуре.

6

Лой Кратонг — праздник поклонения богине воды. Отмечается в полнолуние двенадцатого лунного месяца, то есть в октябре-ноябре (дата плавающая). «Лой Кратонг» в переводе означает «фестиваль огоньков». Традиционный кратонг — это маленький кораблик из банановых листьев и лепестков лотоса, на который ставят свечу или масляную лампу, а после спускают на воду.

7

«Бертельсманн» — в настоящее время международный издательско-полиграфический концерн. Выпускает научную, художественную, справочную литературу. Концерну, среди прочего, принадлежит издательство «Рэндом Хауз», телевизионная сеть RTL, издательство «Грюнер унд Яр».

8

«NTT DoCoMo» — на данный момент крупнейший японский оператор мобильной связи.

9

«Crayola» — бренд художественных изделий, принадлежащих компании «Crayola LLC», занимающейся производством восковых мелков, цветных карандашей, фломастеров и т. д.

10

«Oakley» — фирма по производству солнцезащитных очков и электроники. Знаменита очками «Oakley Thump» со встроенным mp3-проигрывателем, гарнитурой «Bluetooth» и беспроводным соединением с интернетом.

11

«Bloomberg» — один из ведущих поставщиков финансовой информации для профессиональных участников финансовых рынков. Основной продукт — терминал Bloomberg Professional, через который можно получить доступ к текущим и историческим ценам практически на всех мировых биржах и многих внебиржевых рынках.

12

«Nielsen» — компания, предоставляющая услуги в области маркетинговой и медиа-информации, осуществляет измерение и анализ динамики товарных рынков, а также исследования поведения и предпочтений потребителей.

13

Фид — это регулярно обновляемая сводка интернет-контента со ссылками на полные версии этого-содержания. Подписавшись на определенный фид веб-сайта пользователь получает-сводку нового содержания с этого веб-сайта.

14

«Gawker» — в данном случаев сайт, специализирующий на новостях и сплетнях из жизни кинозвезд и музыкантов, «от Манхэттена до Голливуда», «Ньюсуик» — американский еженедельник, второе по величине новостное издание в США. В настоящее время новостного сайта «Throb» не существует, но зато есть одноименный платный интернет-порноканал.

15

Историческая и географическая область, сейчас входящая в состав индейского штата Джамму и Кашмир, иногда ее называют «малым Тибетом» из-за схожести с культурой и природой Тибета.

16

Вулканическое плато в Юго-Восточной Азии, охватывающее значительную часть территорий Таиланда, Лаоса и Камбоджи.

17

Популярное лаосское блюдо, салат из свежей папайи, чеснока, чили, сахара, арахиса, рыбного соуса и сока лайма. Иногда в него добавляют креветок или крабовое мясо.

18

Лавиния Уэйтли — персонаж повести Говарда Лавкрафта «Данвичский кошмар».

19

Жозефина Бейкер (1906–1975) — американская танцовщица, певица и актриса.

20

«Здравствуйте, старейшие, идущие на смерть приветствуют вас» (лат.). Подобными словами императора Клавдия приветствовали гладиаторы, отправляющиеся на арену.

21

Маргарет Мид (1901–1978) — американский антрополог.

22

Гэр — традиционное жилище монголов.

23

Ли — китайская мера длины, равная 500 м.

24

Хорхой (монг.) — червь. В монгольский мифах Олгой-Хорхой — древний гигантский червь, который обитает в пустыне, пожирая скот и людей.

25

Хэрлэн — река в Монголии.

26

Темучин — имя Чингисхана до избрания его Императором.

27

Соркан-Шира — названный отец Чингисхана.

28

Кучлук — вождь племенного объединения найман (XII в.). Враг татаро-монгольской Орды. Созданное им государство было уничтожено Ордой уже в 1219-м году н. э.

29

Бурхан-Халдун — священная гора, почитание которой тесно связано с культом Чингисхана.

30

Есугей-богатур — отец Чингисхана.

31

Гомологичный (зд.) — имеющий общее эволюционное происхождение.

32

Попытки вторжения монголов в Японию дважды предпринимались Хубилаем, внуком Чингисхана. И обе экспедиции оказались неудачными. Легенда гласит, что оба раза сильнейший шторм уничтожал большую часть монгольских кораблей.

33

Вид мышей, обитавший в песчаных дюнах Флориды, и вымерший в 1959 году.

34

Полимер а зная цепн а я реакция (ПЦР) — экспериментальный метод молекулярной биологии, позволяющий добиться значительного увеличения малых концентраций определённых фрагментов ДНК нуклеиновой кислоты в биологическом материале. Метод основан на многократном избирательном копировании определённого участка ДНК при помощи ферментов в искусственных условиях (in vitro). При этом происходит копирование только того участка, который удовлетворяет заданным условиям, и только в том случае, если он присутствует в исследуемом образце.

35

Тук-тук — трехколесный мотоцикл с кузовом, используемый как такси.

36

Гапшап (пендж.) — сплетни, болтовня.

37

Эйай (AI, artificial intelligence) — искусственный интеллект.

38

Шалун, негодник (хинди).

39

Отшельник, пустынник.

40

«Across a crowded room» — строчка из песни «Some Enchanted Evening» из мюзикла Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна «Юг Тихого океана» (South Pacific, 1949).

41

Бинди — точка на лбу, обозначающая касту.

42

Fin-de-siecle ennui (фр.) — конец прекрасной (букв. — тоскующей) эпохи. Выражение, первоначально относившееся ко времени перед Первой мировой войной, и уже тогда ставшее синонимом душевной утонченности и нервической обостренности ощущений, а так же пессимизма и усталости от жизни. Экзистенциальный кризис, хандра.

43

Коулун — полуостровная часть города Гонконга.

44

В США «тонг» — тайное общество китайских иммигрантов.

45

«Асахи симбун» («Восход солнца») — одна из крупнейших японских газет.

46

Терапсиды — отряд позвоночных, вымерший в конце палеозойской эры, предки млекопитающих.

47

Церера — карликовая планета, орбита которой находится между орбитами Марса и Юпитера.

48

Излучение Вавилова — Черенкова — свечение, вызываемое в прозрачной среде заряженной частицей, которая движется со скоростью, превышающей фазовую скорость распространения света в этой среде (в частности, голубое свечение воды, вызванное быстрыми электронами).

49

«Радиевые девушки» — работницы, которые наносили на циферблаты часов светящуюся краску, содержащую микроколичества радия, на часовом заводе в Нью-Джерси в 1917 г. Женщины, считавшие, что краска безвредна, получили отравления.

50

В католической церкви святой Христофор — покровитель путешественников, медальоны с его именем часто помещают в автомобилях.

51

Лунные пряники — традиционное угощение, которое едят на празднике середины осени; их дарят родственникам и друзьям в знак дружбы и уважения.

52

Спасибо (кит.).

53

Такома — город в штате Вашингтон, порт в заливе Пьюджет-Саунд.

54

Сэндай — город в Японии.

55

«О дивный новый мир» («Brave New World», 1932) — роман-антиутопия О. Хаксли.

56

Седьмой спутник Сатурна.

57

Аббревиатура FLOPS (floating point operations per second) означает количество операций с плавающей запятой, выполняемых процессором в секунду, что является параметром его производительности.

58

Пари Паскаля — предложенный математиком и философом Блезом Паскалем аргумент для демонстрации рациональности религиозной веры: безверие ничего не требует от человека и ничего ему не дает (если не считать некоторой экономии времени). «Проигрыш» при этом может оказаться существенным. Верить чуть более затруднительно, но не опасно и «выигрыш» велик.

59

Составной неологизм из двух слов: блог (личный сетевой дневник) + диарея (расстройство желудка с соответствующими последствиями).

60

Цепи Маркова — последовательность каких-либо случайных событий, которые имеют определенное число исходов и характеризуются тем, что при фиксированном настоящем, будущее не будет зависеть от прошлого.

61

Тест Тьюринга — эмпирический тест, идея которого была предложена Аланом Тьюрингом с целью определить, может ли машина мыслить. Стандартная интерпретация этого теста звучит следующим образом: «Человек взаимодействует с одним компьютером и одним человеком. На основании ответов на вопросы он должен определить, с кем он разговаривает: с человеком или компьютерной программой. Задача компьютерной программы — ввести человека в заблуждение, заставив сделать неверный выбор».

62

В мультфильме «Пиноккио» Голубая Фея оживила куклу-марионетку.

63

Здесь комиссар — назначенный в воинскую часть представитель политического руководства государства, осуществляющий политический надзор за военным командованием и личным составом, а также ведущий в части политико-просветительскую и воспитательную работу.

64

Амиши — приверженцы «консервативной меннонитской церкви», основная часть их сосредоточена в США. Амиши отказываются от контактов с внешним миром, не признают достижения технического прогресса, сохранили быт почти в неизменном виде с XVII века.

65

«Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне» (Матф. 6:24).

66

Вероятно, имеется в виду разрушение Храма Соломона в Иерусалиме в 586 г. до н. э. вавилонским царем Навуходоносором.

67

Согласно Библии, при гибели развращённых городов Содома и Гоморры Бог пощадил единственного праведника Лота и его семью, но его жена, ослушавшаяся запрета и оглянувшаяся на погибающий Содом, была превращена в соляной столп (Быт. 19).

68

Берберское блюдо, каша из мелкой манной крупы или других круп с мясом и овощами.

69

Old Nick (англ.) — прозвище дьявола.

70

Лазарь — библейский персонаж, воскрешенный Иисусом Христом.

71

Вероятно, имеется в виду стих из Библии: «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия» (Откровение 3:14).

72

Штирборт — правый борт судна, бакборт — левый борт судна.

73

Цитата из Библии: «Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим» (Откровение, 20:13).

74

Высказывание принадлежит американскому философу и писателю Джорджу Сантаяне (1863–1952).

75

Комбинация карт в покере.

76

Leveza (исп.) — легкость.

77

Кротовая нора — гипотетическая топологическая особенность пространства-времени, представляющая собой «туннель» в пространстве. В научной фантастике кротовые норы создают возможность межзвездных путешествий (а иногда и путешествий между вселенными) за приемлемое для человека время.

78

Звезды спектрального класса М имеют низкую температуру (2000–3500 К, что в два раза ниже температуры Солнца), их масса в три раза меньше солнечной.

79

Район на юге Лондона.

80

Престижный район на северо-западе Лондона, где расположены самые дорогие особняки, а также многие музеи и другие достопримечательности.

81

Тигон, или тигролев — гибрид тигра-самца и львицы.

82

Один из четырех рукавов галактики Млечный Путь.

83

По всей видимости, имеет место отсылка к древнегреческому мифу о Пелее и Фетиде, согласно которому нереида Фетида, не желая отдаваться Пелею, пыталась вырваться из его объятий, превращаясь в различных животных, птиц и даже деревья.

84

У. Шекспир. Гамлет, принц датский (цитируется в переводе Б. Пастернака).

85

Фишман (Fishman) — человек-рыба.

86

Образованное от сокращения «ФБР» словечко может означать «слабак», «хиляк».

87

Флоп-перестройка (flop-transition) — топологическая процедура с разрывами пространства, является частью теории струн.

88

Первое термоядерное устройство (под названием «Ivy Mike» и мощностью 10,4 мегатонны в тротиловом эквиваленте) было испытано США на атолле Эниветок (Маршалловы острова) 1 ноября 1952 года. Оппи — американский физик-ядерщик Роберт Оппенгеймер (1904–1967).

89

Островки Лангерганса — скопления клеток поджелудочной железы, вырабатывающие гормоны.

90

Балетные термины, обозначающие позиции в танце.

91

Мюрей Гелл-Манн (Гельман) — американский физик (род. в 1929 г.), лауреат Нобелевской премии по физике в 1969 году.

92

C-SPAN — аббревиатура Cable-Satellite Public Affairs Network, государственного канала, показывающего главные события в Палате представителей США.

93

В Ветхом Завете — пленные, которых сделали служителями при храмах, они носили воду и рубили дрова.

94

Имеется в виду известный джаз-клуб Генри Минтона.

95

Альт-саксофон произведенный «Конн».

96

Чарли Паркер (1920–1955) — джазовый саксофонист.

97

Филли — шутливое название Филадельфии.

98

Свинг и бибоп — различные направления в джазе.

99

Костюм фасона «зут» отличался мешковатыми брюками с короткими штанинами и пиджаком, доходящим до коленей.

100

Имена легендарных джазовых музыкантов.

101

Максвелл Роуч — джазовый перкуссионист.

102

Реальный Чарли «Птаха» Паркер скончался в результате героиновой зависимости.

103

Знаменитый чикагский клуб, чье название неоднократно обыгрывалось в наименованиях джазовых групп, музыкальных альбомов и текстах песен.

104

Одна из самых известных композиций Телониуса Монка.

105

Кластер — многозвучие, получаемое за счет нажатия сразу нескольких клавиш пианино при помощи кулака, ладони, или локтя.

106

52-я улица в Нью-Йорке стала культурным центром джазовой культуры в 40-е годы XX века. На ней располагалось множество именитых джаз-клубов. В том числе и «Onix».

107

Офэй (ofay) — жаргонное и оскорбительное наименование представителей белой расы. Точное происхождение и значение не известно. Существуют две основных версии: а) это понятие имеет осмысленное значение в одном из африканских диалектов (но такой язык найден не был); б) это искаженное слово «foe» (враг). Тем не менее обе версии в научных кругах считаются сомнительными.

108

Зеленая комната — гримерка.

109

Горы Катскилл, расположены на северо-западе от Нью-Йорка.

110

Уильям «Каунт» Бейси — американский джазовый композитор.

111

Oui (фр.) — да.

112

Monsieur (фр.) — месье.

113

Les grenouilles (фр.) — лягушки.

114

Quoi? Que dis-tu? (фр.) — Что? О чем это ты?

115

Je ne sais quoi (фр.) — нечто.

116

Реальный Лестер Янг изначально предстал перед военным судом США за злоупотребление алкоголем, но в процессе вскрылось, что он женат на белой женщине, и это было включено в дело в качестве дополнительного пункта обвинения и повлекло за собой увеличение тюремного срока.

117

В названии песни используется отсылка на имя Каунта Бэйси. Лестер Янг в течение нескольких лет играл в составе его оркестра.

118

Отсылка к «прозвищу» Нью-Йорка — Большое Яблоко, где и расположен Гарлем.

119

Бозе-конденсат — агрегатное состояние материи при температурах, близких к абсолютному нулю. (Примеч. пер.).

Комментарии

1

Первое произведение Стивена Бакстера было опубликовано в журнале «Interzone» в 1987 году, и с тех пор он стал одним из его постоянных авторов. Он также публикуется в «Asimov's Science Fiction», «Science Fiction Age», «Analog», «Zenith», «New Worlds» и других журналах. Бакстер — очень плодовитый автор-фантаст, и быстро становится одним из наиболее популярных и признанных. Этот писатель работает на острие науки, его произведения пропитаны новыми идеями, и действие часто разворачивается на фоне перспектив космических масштабов. Первый роман Бакстера «Плот» (Raft) вышел в 1991 году, за ним быстро последовали другие, хорошо принятые романы «Timelike Infinity», «Anti-Ice», «Flux», и стилизация под Герберта Уэллса — сиквел романа «Машина времени» под названием «Корабли времени» (The Time Ships), получивший сразу и мемориальную премию имени Джона Кэмпбелла, и премию имени Филипа Дика.

Перечень других его книг включает трилогию «Voyage», «Titan» и «Moonseed»; трилогию «Мамонт» («Silverhair», «Longtusk», «Icebones»); трилогию «Manifold» («Time», «Space», «Origin»); трилогию «Дети судьбы» («Coalescent», «Exultant», «Transcendent») и примыкающий к ней сборник рассказов «Resplendent»; цикл романов «Гобелены времени» («Emperor», «Conqueror», «Navigator»); романы «Evolution» и «The H-Bomb Girl», а также романы в соавторстве с Артуром Кларком: «Свет былого» (The Light of Other Days) и цикл «Одиссея времени» (Time Odyssey), включающий романы «Time's Eye», «Sunstorm» и «Firstborn». Короткая проза Бакстера издана в сборниках «Vacuum Diagrams: Stories of the Xeelee Sequence», «Следы» (Traces), и «Охотники Пангеи» (Hunters of Pangaea). Он также выпустил роман-сборник «Mayflower II». Не так давно вышли несколько новых романов: «Ткач» (Weaver), продолжающий цикл «Гобелены времени»; «Потоп» (Flood) и «Ковчег» (Ark).

Как намекает публикуемый здесь рассказ, возможно, будет лучше, если поиски внеземного разума не увенчаются успехом…

2

Майкл Суэнвик дебютировал в 1980 году, и за прошедшие 28 лет стал одним из наиболее интересных рассказчиков и выдающихся романистов своего поколения. Он — лауреат премии Теодора Старджона и «Asimov's Readers Award». В 1991 году его роман «Путь прилива» (Stations of the Tide) получил «Небьюлу», а в 1995 году рассказ «Между небом и землей» (Radio Waves) — Всемирную премию фэнтези. С 1996 по 2000 год Суэнвик пять раз завоевывал «Хьюго» за рассказы «Машины бьется пульс» (The Very Pulse of Vashine), «Скерцо с тираннозавром» (Scerzo with Tyrannosaur), «Пес сказал гав-гав» (The Dog Said Bow-Wow), «Медленная жизнь» (Slow Life) и «Хронолегион» (Legions in Time). Суэнвик является автором таких романов как «В зоне выброса» (In The Drift), «Вакуумные цветы» (Vacuum Flower), «Дочь железного дракона» (The Iron Dragon's Daughter), «Джек Фауст» (Jack Faust), «Кости земли» (Bones of the Earth); и нескольких сборников рассказов: «Ангелы гравитации» (Gravity's Angels), «География неизвестных земель» (Geography of Unknown Lands), «Медленный танец сквозь время» (Slow Dancing Through Time), «Лунные псы» (Moon Dogs), «Букварь Пака Алешира» (Puck Aleshire's Abecedary), «Сказки старой Земли» (Tales of Old Earth), «Портсигар Фауста и другие миниатюры» (Cigar-Box Faust and Other Miniatures), «Полевой путеводитель Майкла Суэнвика по мезозойской мегафауне» (Michael Swanwick's Field Guide to the Mesozoic Megafauna), «Периодическая таблица научной фантастики» (The Periodic Table of SF). Недавно у него вышел роман «Драконы Вавилона» (The Dragons of Babel) и большой ретроспективный сборник «Лучшее от Майкла Суэнвика» (The Dest of Michael Swanwick). Писатель живет в Филадельфии со своей женой, Мэриэнн Портер.

В увлекательной истории, представленной вашему вниманию, Суэнвик показывает нам, что при контакте с чужаками важно помнить, что они все-таки чужаки.

3

В 1998 году Паоло Бачигалупи продал свой первый рассказ в «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», после чего взял паузу на несколько лет и вернулся к писательской деятельности только в следующем веке, когда его произведения появились в журналах «F&SF», «Asimov's» и антологии «Fast Forward II». Рассказ «Специалист по калориям» (The Calorie Man) получил мемориальную премию Теодора Старджона, причем впоследствии Бачигалупи еще дважды номинировался на нее, также как и на «Хьюго» (3 раза), «Небьюлу» (1 раз) и премию выбора читателей журнала «Asimov's». Его знаменитые рассказы вошли в сборник «Помпа номер шесть и другие истории» (Pump Six and Other Stories), который получил восторженные критические отзывы. Бачигалупи с семьей живет в городе Паония, штат Колорадо.

В этот раз писатель отправляет нас в Лос-Анджелес не столь далекого будущего и представляет устрашающую — но в то же время завораживающую и даже странно обнадеживающую — картину мира, пропитанного СМИ, который стремительно приближается к нам по информационному скоростному шоссе.

4

Элизабет Бир родилась в Хартфорде, штат Коннектикут, а ныне проживает в пустыне Мохав рядом с Лас-Вегасом. Она была удостоена премии Джона Кэмпбелла 2005 года как лучший новый автор, а 2008 год принес ей «Хьюго» за рассказ «Береговая линия» (Tideline), который также завоевал мемориальную премию им. Теодора Старджона (поделенную с Дэвидом Молесом). Ее рассказы публиковались на страницах «Asimov's Science Fiction», «Subterranean», SCI FICTION, «Interzone», «The Third Alternative», «Strange Horizons», «On Space» и других изданиях, а также входили в антологии «The Chains That You Refuse» и «New Amsterdam». Она также является автором высоко оцененной читателями и критиками научно-фантастической трилогии (Hammered, Scardown, Worldwired) и «Прометейского цикла» — альтернативно-исторической фэнтезийной серии, включающей в себя романы «Кровь и железо» (Blood and Iron), «Виски и вода» (Whiskey and Water) «Чернила и сталь» (Ink and Steel), «Ад и Земля» (Hell and Earth). Перу Элизабет Бир принадлежат такие романы как «Ярмарка» (Carnival), «Подводное течение» (Undertow) и «Пыль» (Dust). Среди ее недавних работ — роман «Звезды, гонимые ветром» (All the Windwracked Stars), «Холод» (Chill), повесть «Семь для тайны» (Seven for a Secret).

Сара Монетт родилась и выросла в Оак Ридж, штат Теннесси, одном из секретных городов «Проекта „Манхэттен“». («Проект „Манхеттен“» (Manhattan Project) — кодовое название программы США по разработке ядерного оружия) Получила докторскую степень по истории английской драмы эпохи Возрождения и ныне живет и работает на Среднем Западе, в доме, которому больше ста лет. Ее цикл «Доктрина Лабиринта» (Doctrine of Labitinth series) включает романы «Мелюзина» (Melusine), «Вирта» (The Virtu), «Мирадор» (The Mirador). Рассказы писательницы публиковали многие издания, среди которых «Strange Horizons», «Аеоп», «Alchemy», «Lady Churchill's Rosebud Wristlet», кроме того у нее вышел авторский сборник «Костяной ключ» (The Bone Key). Не так давно произошло пополнение в «Доктрине Лабиринта» — вышел роман «Корамбис» (Corambis).

Элизабет Бир и Сара Монетт не впервые работают в соавторстве — вместе они создавали рассказ «Остров Собаки» (The lie of Doggess) и роман «В стае волков» (A Companion to Wolves). Здесь они еще раз объединили свои силы, чтобы взять нас в авантюрное путешествие через Солнечную систему с космическими пиратами. Карамба!

5

Аластер Рейнольдс регулярно появляется на страницах «Interzone», неоднократно публиковался в «Asimov's Science Fiction», «Spectrum SF» и ряде других журналов. Первый же его роман — «Космический Апокалипсис» (Revelation Space) — был признан одной из лучших книг года; за ней вскоре последовали «Город Бездны» (Chasm City), «Ковчег Спасения» (Redemption Ark), «Пропасть Искупления» (Absolution Gap), «Дождь Столетия» (Century Rain) и «Ледник» (Flushing Ice). Все это были масштабные произведения в стиле космической оперы и каждое из них прекрасно продавалось. Так Аластер Рейнольдс стал одним из самых выдающихся и популярных молодых писателей.

Среди прочих его работ следует особо упомянуть сборник новелл «Бриллиантовые псы, Бирюзовые дни» (Diamond Dogs, Turquoise Days). Так же совсем недавно вышел роман «Совершенство» (The Perfect) и два сборника: «Север Галактики» (Galactic North) и «Синяя Zima и другие истории» (Zima Blue and Other Stories). Сейчас автор трудится над романом «Дом Солнца» (House of Sun).

Обладая званием доктора наук в области астрономии, он много лет проработал в Европейском космическом агентстве, расположенном в Нидерландах, но затем решил переселиться в родной Уэльс и полностью посвятить себя литературе.

Произведения Рейнольдса славятся широким охватом, глубиной и эпичностью (в рассказе «Север Галактики», корабль преследует свою цель на протяжении десяти веков и проделывает путь длиной сотни тысяч световых лет; в «Тысячной ночи» (Thousand Night) немыслимо разбогатевшие бессмертные строят планы по перестановке звезд в галактике. В истории, приведенной ниже, повествуется о жестокой космической империи, вынужденной предотвращать вторжения не с далеких миров, но из параллельно существующих вселенных!

6

Тед Косматка работал смотрителем в зоопарке, лаборантом-химиком, рабочим в сталелитейной промышленности, а теперь, как он сам о себе пишет, стал «лабораторной крысой», дорвавшейся до электронного микроскопа, за которым он просиживает весь день. Первый его рассказ был опубликован в журнале «Asimov's» в 2005 году. В тех пор несколько его последующих произведений были опубликованы как в таких изданиях как «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Seeds of Change», «Ideomancer», «City Slab», «Kindred Voices», «Cemetery Dance» и других. Рассказ «Пророк с острова Флорес» (The Prophet of Flores) удостоился публикации сразу в нескольких антологиях, включая нашу. Писатель живет в городе Портадж, штат Индиана.

Как показывает этот осенний рассказ, корни некоторых предрассудков действительно уходят очень глубоко.

7

В данную антологию входят два рассказа Йена Макдональда — этот и «Слеза». Здесь он переносит нас в Индию будущего, где древние обычаи существуют бок о бок с новейшими техническими достижениями и где эта старая как мир игра, ухаживание, становится сложнее и удивительнее, чем кто бы то ни было мог вообразить.

8

Произведения британского автора Доминика Грина до сих пор ограничивались страницами «Interzone», зато там он печатался часто — за последние несколько лет продал им восемнадцать рассказов. Впрочем, публикуемый здесь рассказ о ветеране, неохотно берущемся за оружие ввиду крайней необходимости, был опубликован не в «Interzone», а в «The Solaris book of Science Fiction 2».

Грин живет в Нортхемптоне, в Англии, работает в отрасли информационных технологий и по совместительству преподает кун-фу.

9

Канадский писатель Карл Шредер родился и вырос в Брендоне, Манитоба. В 1986 году он переехал в Торонто, и с тех пор работал и писал там. Он более всего известен своей серией «Вирга» о мире далекого будущего. В серию входят: «Солнце солнц» (Sun of Suns), «Королева Кандеса» (Queen of Candesce) и «Пиратское солнце» (Pirate Sun). Кроме того ему принадлежат повести «Вентус» (Ventus), «Постоянство» (Permanence) и «Госпожа лабиринтов» (Lady of Mazes). В соавторстве с Дэвидом Ником он создал «Эффект Клауса» (Claus Effect), а совместно с Кори Доктороу написал «Руководство по публикации научной фантастики для полных идиотов» (Complete Idiot's Guide to publishing Science Fiction). Его рассказы составили сборник «Engine of Recall».

Публикуемая здесь трогательная история разворачивается в сложной вселенной Вирги. Она рассказывает об отчаянной попытке молодого человека доставить сообщение, которое могло бы спасти мир — если бы его кто-нибудь выслушал.

10

Жить между двумя мирами очень неуютно.

Мэри Робинетт Коул в 2008 году получила премию Джона У. Кэмпбелла за лучший дебют. Ее работы публиковались в «Cosmos», «Asimov's Science Fiction» «The Solaris Book of Science Fiction 2», «Strange Horizons», «Subterranean», «Clarkesworld», «Twenty Epics», «Apex Digest», «Apex online». Она секретарь Американского общества фантастов, художественный редактор журнала «Shimmer», а в гражданской жизни — профессиональный актер театра кукол. Живет в Нью-Йорке.

11

Этот стремительный рассказ, великолепный переменами атмосферы и обстановки, полностью отвечает своему названию.

Роберт Рид опубликовал свой первый рассказ в 1986 году и стал постоянным автором в «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Asimov's Science Fiction» и многих других журналах. Возможно, Рид один из наиболее плодовитых современных молодых авторов, особенно в области короткой прозы, серьезно соперничающий за это звание с такими авторами, Стивен Бакстер и Брайан Стэблфорд. Также, подобно Бакстеру и Стэблфорду, он, при всей своей плодовитости, ухитряется поддерживать очень высокий стандарт качества, что очень и очень непросто. Многие рассказы Рида («Sister Alice», «Brother Perfect», «Decency», «Savior», «The Remoras», «Chrysalis», «Whiptail», «The Utility Man», «Marrow», «Birth Day», «Blind», «The Toad of Heaven», «Stride», «The Shape of Everything», «Guest of Honor», «Waging Good», «Killing the Morrow» и полудюжина других, не менее сильных) числятся в списке наилучших рассказов, созданных в семидесятые и восьмидесятые годы прошлого столетия. Многие из этих рассказов вошли в первый сборник автора «The Dragons of Springplace». Рид показал себя и как не менее плодовитый романист, опубликовавший несколько романов с конца восьмидесятых «The Lee Shore», «The Hormone Jungle», «Black Milk», «The Remarkables», «Down the Bright Way», «Beyond the Veil of Stars», «An Exaltation of Larks», «Beneath the Gated Sky», «Marrow»). Недавно опубликованы две повести (составленные из циклов рассказов) «Mere» и «Flavors of My Genius», сборник «The Cuckoo's Boys» и роман «The Well of Stars». Рид живет с семьей в городе Линкольн, штат Небраска.

12

Начинающий, но исключительно плодовитый писатель Джей Лейк за последние годы публиковал рассказы практически во всех научно-фантастических журналах и антологиях, включая «Asimov's», «Interzone», «Clarkesworld», «Jim Baen's Universe», «Tor.com», «Strange Horizons», «Aeon», «Postscripts», «Electric Velocipede», «Futurismic» и многие другие. Рассказов оказалось достаточно, чтобы за несколько лет писательской карьеры Лейк смог выпустить четыре сборника: «Привет с озера Ву» (Greetings from Lake Wu), «Зеленеет камыш» (Green Grow the Rushes-Oh), «Печали Америки» (American Sorrows) и «Псы в лунном свете» (Dogs in the Moonlight). Среди его романов — «Головоломка» (Rocket Science), «Суд цветов» (Trial of Flowers), «Ходовая пружина» (Mainspring); недавно вышли «Побег» (Escapement) и «Безумие цветов» (Madness of Flowers). Совместно с Деборой Лейн писатель редактирует авторитетную серию антологий «Polyphony» в которой вышло уже шесть томов, а также антологии «All-Star Zeppelin Adventure Stories» (вместе с Дэвидом Моулзом) и «TEL: Stories». Недавно вышел новый роман Лейка «Зеленый» (Green), антология «Другие Земли» (Other Earths), выпускаемая совместно с Ником Геверсом, и «Солярий» (Sunspace) — трилогия в жанре космической оперы. Джей Лейк — лауреат премии имени Джона Кэмпбелла в номинации «Лучший начинающий писатель» за 2004 год.

Он живет в Портленде, штат Орегон.

В этом обманчиво неспешном рассказе мы встречаем ремесленника, поглощенного своей работой — и у него нет иного выбора, кроме как закончить ее любой ценой.

13

Пол Дж. Макоули родился в 1955 году в Великобритании, в Оксфорде, сейчас живет в Лондоне. В течение многих лет он профессионально занимался биологией, свой первый рассказ опубликовал в 1984 году, и с тех пор часто печатается в журнале «Interzone», а также в таких изданиях, как «Asimov's Science Fiction», «SCI FICTION», «Amazing», «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Skylife», «The Third Alternative», «When the Music's Over» и других.

Макоули сейчас работает на переднем крае нескольких наиболее важных жанров научной фантастики, он пишет как «радикальную твердую научную фантастику», так и модернизированную широкомасштабную космическую оперу, которую иногда называют «новой космической оперой», а также мрачные антиутопии о ближайшем будущем. Макоули работает и в жанрах фэнтези и хоррора. Его первый роман «Четыреста миллиардов звезд» (Four Hundred Billion Stars) получил премию Филипа К. Дика, а «Страна Фей» (Fairyland) — премию имени Артура Кларка и премию Джона Кэмпбелла в 1996 г. Среди его работ — «Тайные гармонии» (Of the Fall), «Вечный свет» (Eternal Light), «Ангел Паскуале» (Pasquale's Angel), «Жизнь на Марсе» (Life on Mars), «Тайна жизни» (The Secret of Life), «Всемирная паутина» (Whole Wide World), «Белые дьяволы» (White Devils), «Духовное око» (Mind's Eye), «Игроки» (Players) и «Ангелы для ковбоя» (Cowboy Angels). «Слияние» (Confluence), одно из его основных произведений — масштабная трилогия, действие которой происходит в будущем, спустя десять миллионов лет; она состоит из романов «Дитя реки» (Child of the River), «Корабль Древних» (Ancient of Days) и «Звездный оракул» (Shrine of Stars). Рассказы Макоули вышли в сборниках «Король горы и другие рассказы» (The King of the Hill and Other Stories), «Невидимая страна» (The Invisible Country) и «Крошечные машины» (Little Machines); совместно с Кимом Ньюменом он издает антологию «Грезы» (In Dreams). Среди последних работ Макоули — романы «Тихая Война» (The Quiet War) и «Сады Солнца» (Gardens of the Sun).

Макоули заслужил репутацию одного из лучших авторов космической оперы после выхода романа «Четыреста миллиардов звезд» и трилогии «Слияние»; в последние годы он создал серию «Тихая Война», посвященную последствиям межпланетного конфликта, опустошившего Солнечную систему. В нее входят рассказы «Вторая кожа» (Second Skin), «Морской пейзаж с монстрами» (Sea Scene, With Monsters), «Убийство Фаустино Маларте» (The Assassination of Faustino Malarte, и другие.

В неторопливом, но волнующем рассказе «Приезжие» автор переносит действие на Рею, второй по величине спутник Сатурна, и демонстрирует некоторые последствия такого переноса — довольно неожиданные.

14

Если присмотреться к недавно завершившемуся столетию, то станет очевидно, что австралийский писатель Грег Иган стал одним из величайших имен в фантастике девяностых, и, возможно, одним из наиболее значительных талантов в этом жанре за последние несколько десятилетий. Многие его произведения публиковались в ежегодных антологиях лучшей научной фантастики. Его рассказ «Кокон» (Cocoon) в 1995 году попал в список финалистов премии «Хьюго», завоевал австралийскую премию «Дитмар» и премию читателей журнала «Asimov's Science Fiction». В 1999 году автор получил «Хьюго» за повесть «Oceanic». Его первый роман «Карантин» (Quarantine) вышел в 1992 году, а второй роман «Город Перемен» (Permutation City) удостоился мемориальной премии имени Джона Кэмпбелла в 1994 году. Среди других его книг следует отметить романы «Страдание» (Distress), «Диаспора» (Diaspora), «Теранезия» (Teranesia) и три сборника коротких произведений «Аксиоматическое» (Axiomatic), «Световое» (Luminous), и «Богоматерь Чернобыля» (Our Lady of Chernobyl). Иган замолчал на несколько лет в начале 2000-х, но вернулся с триумфом, опубликовав новые произведения в «Asimov's», «Interzone», «The New Space Opera», «One Million A.D.», «MIT Technology Review» и «Foundation 100». Среди его недавно вышедших книг роман «Накал» (Incandescence) и новый сборник «Темные Целые и другие истории» (Dark Integers and Other Stories).

В опубликованном здесь рассказе писатель предостерегает: когда играешь в Бога, проблемой может стать то, что у тебя это будет слишком хорошо получаться.

15

Рассказ одного из самых популярных и плодовитых авторов 90-х годов, Мэри Розенблюм, впервые появился в «Asimov's Science Fiction» в 1990-м году, и с тех пор в этом журнале было напечатано более тридцати ее произведений. Писательница также сотрудничает с «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Science Fiction Age», «Pulphouse», «New Legends» и другими изданиями.

Ее рассказы из серии «Сухие земли» (Drylands) пользовались огромной популярностью у читателей «Asimov's». Перу писательницы принадлежит множество замечательных произведений, таких как «Каменный сад» (The Stone Garden), «Синтез» (Synthesis), «Полет» (Flight), «Калифорнийский мечтатель» (California Dreamer), «Бросок к Пегасу» (Casting at Pegasus), «Энтрада» (Entrada), «Крыса» (Rat), «Сад на Центавре» (The Centaur Garden), «Внешность обманчива» (Skin Deep), «Песни сирен» (Songs the Sirens Sing) и многие, многие другие. Повесть Розенблюм «Газовая рыба» (Gas Fish) выиграла премию журнала «Asimov's» в 1996 году и вошла в число финалистов премии «Небьюла» в том же году. Первый роман писательницы «Сухие земли», вышедший в 1993 году, получил одобрительные отзывы, критиков и завоевал престижную премию Комптона Крука. Вскоре появился второй роман, «Химера» (Chimera), а затем и третий — «Сад камней» (The Stone Garden). Первый сборник рассказов Розенблюм, «Синтез и другие рассказы» (Synthesis and Other Stories), многие критики назвали одной из лучших антологий 1996 года. Ее перу также принадлежит мистическая трилогия, выпущенная под псевдонимом Мэри Фримен. Среди последних произведений автора — новый научно-фантастический роман «Горизонты» (Horizons). Выпускница известного писательского семинара «Clarion West Writers Workshop», Мэри Розенблюм живет в Портленде, штат Орегон.

В публикуемом рассказе с напряженным сюжетом автор переносит нас в экологическую катастрофу будущего, которое совсем не кажется далеким, чтобы мы взглянули на людей, старающихся выжить и, если удастся, сохранить хотя бы частичку души.

16

Ханну Райаниеми родом из Финляндии, из города Иливьеска, ныне живет в Эдинбурге и в рабочее время занят теорией струн. Райаниеми — один из основателей фирмы «ThinkTank Maths», которая занимается консультированием и исследованиями в области прикладной математики и развития бизнеса. Он также является членом «Writers' Bloc» — литературного общества в Эдинбурге.

Райаниеми внес большой вклад в научную фантастику, хотя является автором всего нескольких произведений. Его рассказ «Deus Ex Homine», написанный в 2005 году и впервые появившийся в шотландской антологии «Nova Scotia», был включен сразу в несколько ежегодных сборников лучших произведений, включая наш, и стал одним из самых обсуждаемых рассказов года. С тех пор писатель выпустил небольшую книгу рассказов в жанре фэнтези на финском языке; затем появился предлагаемый вашему вниманию рассказ, впервые опубликованный на страницах журнала «Interzone». И, наконец, прогремевшая трилогия — «Квантовый вор» (The Quantum Thief), «Фрактальный принц» (The Fractal Prince) и «Каузальный ангел» (The Causal Angel). Кажется, появись у него достаточно времени для творчества, Райаниеми мог бы стать одним из ведущих писателей-фантастов современности.

В насыщенном идеями рассказе, который обрушивает на читателя невероятное количество информации, автор в очередной раз показывает, что лучший друг человека — собака. Особенно если эта собака вооружена ядерной боеголовкой.

17

Чарльз Коулмен Финли часто публикует рассказы в журнале «The Magazine of Fantasy & Science Fiction»; его произведения появлялись также в интернет-журналах «Beneath Ceaseless Skies» и «Noctem Aetemus». Рассказы Финли вышли в сборнике «Безумие» (Wild Things); ему принадлежит серия «Государственный преступник» (Traitor to the Crown), состоящая пока что из трех романов: «Заклятье для революции» (A Spell for the Revolution), «Демон в Красном Плаще» (The Demon Redcoat) и «Ведьма-патриотка» (The Patriot Witch), последний вышел совсем недавно. Финли также выпустил роман «Щедрый тролль» (The Prodigal Troll), имеющий самостоятельный сюжет. Писатель живет с семьей в городе Колумбус, штат Огайо.

В жестком триллере «Политический заключенный» автор переносит действие на далекую планету, и мы узнаем историю военного политработника, оказавшегося жертвой гражданской войны, за развязывание которой частично ответственен он сам. И теперь его шансы на выживание близки к нулю.

18

Как всем известно, роботы запрограммированы следовать определенным законам, но иногда эта программа просто оставляет немного места для маневра.

Писатель-фантаст, гейм-дизайнер и сценарист РПГ, Джеймс Камбиас является финалистом таких престижных литературных премий, как «Небьюла», мемориальной премии Джеймса Типтри-младшего, и лауреатом премии Джона Кэмпбелла как лучший новый автор. Он начинал печататься в «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», его рассказы покупали также «Crossroads: Tales of the Southern Literary Fantastic», «All-Star Zeppeline Adventure Stories», «The Journal of Pulse-Pounding Narratives», «Hellboy: Order Jobs» и другие периодические издания. Уроженец Нового Орлеана, Джеймс Камбиас в настоящее время живет в Дирфилде, Массачусетс, со своей женой и детьми.

19

В тяжкие времена для выживания чего только не сделаешь — и не факт, что занятие придется по душе.

Первое произведение Морин Ф. Макхью было опубликовано в 1989 году, и с тех пор писательница произвела сильное впечатление на мир научной фантастики своими сравнительно немногочисленными работами, войдя в число самых уважаемых авторов современности. В 1992 году она издала один из самых нашумевших и знаменитых в том году романов под названием «Китайская гора Дзан» (China Mountain Zhang), который получил премию журнала «Locus» в номинации «лучший первый роман», а также премию «Lambda Literary», мемориальную премию Джеймса Типтри-младшего, а газета «New York Times» назвала его выдающейся книгой. Также роман стал финалистом премий «Хьюго» и «Небьюла». «Небьюлу» принес писательнице рассказ «Процессия Линкольна» (The Lincoln Train). Другие произведения автора, в том числе романы «Половиной дня является ночь» (Half the Day is Night), «Дитя миссионера» (Mission Child) и «Некрополь» (Necropolis) были встречены с таким же воодушевлением. Яркие фантастические рассказы писательницы выходили в «Asimov's Science Fiction», «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Starlight», «Alternate Warriors», «Killing Me Softly» и других изданиях, а также вошли в сборник «Матери и другие монстры» («Mothers and Other Monsters»). Вместе с мужем, сыном и золотистым ретривером по кличке Гудзон Морин живет в Остине, штат Техас.

20

Уроженец Канады, Джефф Райман в настоящее время живет в Великобритании. Свой первый рассказ он продал в 1976 году, в «New Worlds», но тот не был опубликован вплоть до 1984 года, когда автор смог предложить его в «Interzone» — журнал, где к тому времени было опубликовано несколько его рассказов — вместе со своей блистательной повестью «Непокоренная страна» (Unconquered Country), которой он впервые привлек серьезное внимание к своему творчеству. «Непокоренная страна» — одна из лучших повестей десятилетия — оказала заметное влияние на современную научную фантастику, сразу же поставив Романа в ряд лучших писателей поколения и принеся ему обе премии разом: Британскую премию научной фантастики и Всемирную премию фэнтези. Позже повесть вышла отдельной книгой под названием «Непокоренная страна: Живая история» (Unconquered Country: A Life History). Новые произведения автора появлялись довольно редко на фоне высокой производительности, характерной для жанра в целом, но всегда пользовались заслуженный вниманием. Его роман «Детский сад: Низкая комедия» (The Child Garden: A Low Comedy) также взял сразу две престижных награды: премию Артура Кларка и мемориальную премию Джона Кэмпбелла; чуть позже роман «Воздух» (Air) тоже получил премию Артура Кларка. Райману также принадлежат романы «Воин, жизнь приносящий», высоко оцененные критиками «Было» (Was), «Пришествие Энкиду» (Coming of Enkidu), «Последняя песнь короля» (The King's Last Song), «Похоть» (Lust) и ставший классикой андерграунда культовый «253» — интерактивный гипертекстовый роман, изначально представленный читателю в оригинальной форме — на персональной странице автора в сети. Позже, будучи опубликованным в книжном виде, «253» принес своему создателю премию Филипа Дика. Четыре повести Раймана составили сборник «Непокоренные страны» (Unconquered Countries), среди недавних его произведений — роман «Когда оно изменилось» (When it Changed).

В представленной здесь выразительной истории, автор дает нам возможность заглянуть в далекое будущее, в котором почти угасла память о человечестве, и увидеть попытку личности собрать воедино осколки Старого Знания невзирая на ничтожность шансов и риск потерять все, что она любит.

21

Вниманию читателя предлагается еще один рассказ Пола Макоули, чьи «Приезжие» вошли в эту антологию. На сей раз автор переносит действие на далекую планету, некогда населенную высокоразвитыми цивилизациями, где его герои пытаются разгадать сложную — и смертельно опасную — биологическую загадку.

22

Гвинет Джонс — одна из самых известных британских авторов своего поколения. В 1991 она стала году лауреатом мемориальной премии имени Джеймса Типтри-младшего за роман «Белая королева» (White Queen), построенный на смешении различных жанров научной фантастики. Также она удостоилась премии имени Артура Кларка за роман «Просто как любовь» (Bold as Love). Гвинет Джонс дважды завоевывала Всемирную премию фэнтези — за рассказ «Принцесса трав» (The Grass Princess) и за сборник «Семь рассказов и притча» (Seven Tales and a Fable). Ее перу принадлежат также романы «Северный ветер» (North Wind), «Цветочная пыльца» (Flower Dust), «Планы побега» (Escape Plans), «Божественное терпение» (Divine Endurance), «Кафе „Феникс“» (Phoenix Caf), «Замок из песка» (Castles Made of Sand), «Камень Свободы» (Stone Free), «Полуночный светильник» (Midnight Lamp), «Кариос» (Kairos), «Жизнь» (Life), «Вода в воздухе» (Water in the Air), «Радужный мост» (Rainbow Bridge) и многие-многие другие, включая более полутора десятков произведений для детей, написанных под псевдонимом Энн Халам. Ее короткие рассказы публиковались в «Asimov's Science Fiction Off Limits» и в других журналах и антологиях. Среди последних произведений Гвинет Джонс — роман «Принцесса Буа Дормант» (The Princess of Bois Dormant). Писательница живет в Англии, в Брайтоне, с мужем, сыном и кошкой бурмезской породы. Приведенный здесь рассказ повествует о женщине, которой приходится оставить знакомый мир и отправиться в полную неизвестность.

23

Имя Дэрила Грегори появилось в жанре не так давно, но автор уже успел опубликовать свои рассказы в «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», «Asimov's Science Fiction», «MIT Technology Review», «Eclipse Two», «Amazing» и не только. Его повести «Второе лицо, настоящее время» (Second Person, Present Time), «Дамаск» (Damascus) выходили в ежегодных сборниках лучшей фантастики. Живет писатель при государственном колледже в Пенсильвании.

Сегодня он увлечет нас историей о государстве, где идет странная, почти сюрреалистическая война, которая, невзирая на всю свою неестественность, ведет к вполне реальным последствиям для местных жителей.

24

Вот картина альтернативного мира, не сильно отличающегося от нашего. Отличие всего одно — но какое существенное!

Кристин Кэтрин Раш начинала в девяностых годах, сразу проявив себя как один из наиболее быстро растущих и плодовитых авторов. В средине десятилетия она весьма успешно преобразилась в редактора «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», а после того как оставила эту должность уже в двадцать первом веке, вернулась к прежнему уровню производительности, публикуя одну за другой работы аж в четырех жанрах. Помимо научной фантастики она писала фэнтези, детективы и любовные романы под различными псевдонимами. Под своим именем она издала более двадцати произведений, в том числе «Белый туман власти» (The White Mists of Power), «Пропавший» (The Disappeared) и «Окраины» (Extremes), «Сказочная жизнь» (Fantasy Life), четырехтомную серию «Фэй» (Fey), серии «Черный Трон» (Black Throne), «Инопланетное влияние» (Alien Influence) и несколько новеллизаций для «Star Wars» и «Star Trek», как самостоятельно, так и в соавторстве с мужем, Дином Визли Смитом, и другими фантастами. Среди ее последних работ были научно-фантастические повести из популярной серии «Retrieval Artist», включавшей «The Disappeared»; «Extremes»; «Consequences»; «Глубокая могила» (Buried Deep); «Палома» (Paloma); «Возвращение человека» (Recovery Man) и сборник рассказов «Возрожденный художник и другие истории» (The Retrieval Artist and Other Stories). Ее многочисленные рассказы составили сборник «Черные витражи: Страшилки» (Stained Black: Horror Stories), «Рассказы для чарующего полудня» (Stories for Enchanted Afternoon) и «Маленьгие чудеса и другие истории убийства» (Little Miracles: and Other Stories of Murder) и «Младенцы тысячелетия» (Millenium Babies). В 1999 году она заняла первое место в голосовании читателей «Asimov's Science Fiction» и «Ellery Quin's Mystery Magazine» — беспрецедентная двойная победа! Ее редакторский труд в «The Magazine of Fantasy & Science Fiction» отмечен премией Хьюго, а за работу над антологией в твердой обложке «Картонный дом» (Pulphouse) она разделила награду с Дином Визли Смитом. Как автор, она награждена премией Геродота за лучший исторический детектив «Опасная дорога» (A Dangerous Road), изданный под псевдонимом Крис Нелскотт, и премией журнала «Romantic Times Reviewer's Choice» за роман «Совершенно очаровательная» (Utterly Charming), вышедший под псевдонимом Кристин Грэйсон. Как Кристин Раш писательница завоевала премию Джона Кэмпбелла, вышла в финал премии Артура Кларка и получила «Хьюго» за рассказ «Millenium Babies», став таким образом одной из немногих, получивших «Хьюго» и как издатель, и как автор. Последняя ее работа — роман «Duplicate Effor».

25

Свои изящные и острые рассказы Нэнси Кресс начала публиковать еще в середине семидесятых, и с тех пор они часто появлялись на страницах «Asimov's Science Fiction», «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Omni», SCI FICTION и многих других изданий.

Среди ее работ — завоевавшие «Хьюго» и «Небьюлу» «Испанские нищие» (Beggars in Spain), а также «Принц утренних колоколов» (The Prince of Morning Bells), «Золотая роща» (The Golden Grove), «Белые трубы» (The White Pipes), «Чужой свет» (An Alien Light), «Брайан Роуз» (Brian Rose), «Клятвы и чудеса» (Oaths & Miracles), «Стингер» (Stinger), «Максимальная яркость» (Maximum Light), «Перекрестный огонь» (Crossfire), «Ничто человеческое» (Nothing Human) и трилогия в жанре космической оперы «Возможная Луна» (Probability Moon), «Возможное Солнце» (Probability Sun) и «Возможный космос» (Probability Space). Ее рассказы составили сборники «Троица и другие истории» (Trinity and Other Stories), «Чужие на Земле» (The Aliens of Earth), «Мерный стакан» (Beaker's Dozen). Среди недавних работ автора — романы «Горнило» (Crucible), «Псы» (Dogs), «Красться по небу» (Steal Across the Sky). В дополнение к наградам за «Испанских нищих» писательница получила «Небьюлу» за «Среди всех пылающих звезд» (Out of All Them Bright Stars) и «Цветы Аулитской тюрьмы» (The Flowers of Aulit Prison).

Здесь мы предлагаем вниманию читателя непростой и сильный рассказ, в котором нам предложено нанести визит людям, ожидающим смерти в доме престарелых и внезапно обнаруживающим неожиданные новые возможности на самом краю жизни.

26

Австралийский писатель, автор бестселлеров по версии «New York Times» Гарт Никс успел побывать пресс-агентом в издательствах, редактором, консультантом по маркетингу, журналистом и литературным агентом, прежде чем вышла его успешная серия книг «Старое Королевство» (Old Kingdom), включающая романы «Сабриэль» (Sabriel), «Лираэль» (Lirael), «Аборсен» (Abhorsen) и «Тварь в витрине» (The Creature of the Case). Никсу также принадлежит серия «Седьмая Башня» (Seventh Tower), состоящая из романов «Падение» (The Fall), «Замок» (Castle), «Энир» (Aenir), «Над пеленой» (Above the Veil), «В бой» (Into Battle) и «Лиловый камень» (The Violet Keystone), и серия «Ключи от королевства» (The Keys to the Kingdom), включающая книги «Мистер Понедельник» (Mister Monday), «Мрачный Вторник» (Grim Tuesday), «Грустная Среда» (Drowned Wednesday) и «Сэр Четверг» (Sir Thursday). Гарт Никс также писал отдельные романы, среди них «Тряпичная ведьма» (The Ragwitch) и «Дети тени» (Shade's Children). Его рассказы вышли в сборнике «За стеной: Рассказы о Старом Королевстве и его соседе» (Across the Wall: Tales of the Old Kingdom and Beyond). Недавно вышла новая книга из серии «Великолепная Суббота» (Superior Saturday) из серии «Ключи от королевства». Никс родился в Мельбурне, в настоящее время живет в Сиднее.

В живом, ярком рассказе, включенном в наш сборник, он показывает, что старые друзья могут стать самыми опасными врагами.

27

У Джеймса Алана Гарднера опубликовано семь НФ-романов в издательстве «Harper-Collins Eos», включая «Невосстановимый» (Expendable) и «Сияющий» (Radiant). В том же издательстве вышел также сборник его рассказов «Гравитационные колодцы» (Gravity Wells). Автор дважды становился лауреатом премии «Аврора», и был одновременно финалистом премий «Хьюго» и «Небьюла» за опубликованный в февральском номере 1997 года журнала «Asimov's» рассказ «Три слушания по делу о наличии змей в крови человека» (Three Hearings on the Existence of Snakes in the Human Bloodstream). После сильно затянувшегося отсутствия мы были рады приветствовать возвращение произведений писателя на страницы нашей антологии с рассказом о непредвиденных последствиях использования непостижимого инопланетного изделия.

28

Начинающий писатель Горд Селлар родился в Малави, детство его проходило в Новой Шотландии и Саскачеване, а ныне он проживает в Южной Корее, где преподает в университете. Особо плодотворным для него оказался 2008 год, когда автор сумел опубликовать несколько заслуживавших внимания рассказов в «Asimov's Science Fiction», «Interzone», «Fantasy» и «Tesseracts Twelve». Его появление стало одним из ярчайших дебютов последних лет. Ранее он уже издавался в «Nature» и «Flurb», но те работы остались практически незамеченными, хотя в 2006 году он был удостоен награды на симпозиуме «Clarion West».

Кроме писательской деятельности автор увлекается джазовой музыкой и играет на саксофоне, что, несомненно, наложило отпечаток на сюжет публикуемого здесь рассказа, в котором опустившийся на самое дно музыкант неожиданно обретает шанс заняться исполнением в прямом смысле неземных мелодий. Он надеется, что его жизнь наконец изменится. Так и будет, но вопрос только в том — в какую сторону?

29

Алиетт де Бодар — специалист по разработке программного обеспечения. Родилась в Соединенных Штатах, но росла во Франции, где и живет по сей день. В литературе она не так давно, но ее рассказы уже появлялись на страницах таких изданий, как «Interzone», «Realms of Fantasy», «Orson Scott card's Intergalactic Medicine Show», «Writers of the Future», «Coyote Wild», «Electric Velocipede», «Fictitious Force», «Shimmer» и других.

В «Бабочке, упавшей на заре» автор предлагает нам перенестись в альтернативную реальность, где знакомые вехи судеб великих империй приобретают неожиданные повороты, однако душевная боль, одиночество, ревность и страсть остаются неизменными.

30

Британский писатель Иен Макдональд — полный идей автор, отличающийся широтой взглядов и потрясающим талантом. Первый свой рассказ он опубликовал еще в 1982 году и с тех пор время от времени появляется на страницах «Interzone», «Asimov's Science Fiction» и других журналов. В 1989-м его «Пустынная дорога» (Desolation Road) завоевала награду журнала «Локус» в номинации «лучший дебютный роман». В 1992-м Макдональд получил премию Филипа К. Дика за «Король утра, королева дня» (King of Morning, Queen of Day). Именно его перу принадлежат такие романы, как «Сломанные ножницы» (Hearts, Hands and Voices), «Кафе в зале ожидания» (Terminal Cafe), «Жертвоприношение дураков» (Sacrifice of Fools), «Эволюция побережья» (Evolution Shore), «Кириния» (Kirinya), «Кибериада» (Cyberabad) и другие, а также повесть «История Тенделео» (Tendeleo's Story) и два сборника коротких рассказов «Империя снов» (Empire Dreams) и «Говорить на языках» (Speaking in Tongues). Роман «Река богов» (River of Gods) завоевал сразу две премии — «Хьюго» и Артура Кларка, а выросшая на его основе короткая повесть «Маленькая богиня» (The Little Goddess) — сразу «Хьюго» и «Небьюлу».

Не так давно увидели свет роман «Бразилия» (Brasyl) и сборник рассказов «Дни Кибериады» (Cyberabad Days).

Родившись в 1960 году в британском городе Манчестер, Макдональд большую часть своей молодости провел в Северной Ирландии и сейчас живет и работает в Белфасте.

На страницах нашей антологии мы разместили лиричную и ошеломительную историю, построенную на ярких и свежих идеях, уникальном видении мира, удивительных персонажах и таком обилии сюжетных линий и поворотов, что их могло бы хватить на целую трилогию. Рассказ уносит нас к тихому водному миру, где некий мальчик отправляется в путешествие, которое приведет его в неожиданные места, скрытые как в глубинах вселенной, так и в его собственной душе. Ему предстоит оказаться в самом эпицентре войн, ведущихся галактическими империями, и понять, что порой враги бывают столь же близкими и родными людьми, как и самые лучшие друзья.

Содержание

ЛУЧШАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА
АНТОЛОГИЯ
(под редакцией Гарднера Дозуа)

Стивен Бакстер{1} ЯБЛОКИ ТЬЮРИНГА (Пер. Андрея Новикова)

Майкл Суэнвик{2} И БЕЖАЛИ МЫ ОТ ПАДШЕЙ СЛАВЫ ВАВИЛОНСКОЙ (Пер. Николая Кудрявцева)

Паоло Бачигалупи{3} ИГРОК (Пер. Николая Кудрявцева)

Элизабет Бир и Сара Монетт{4} БУДЖУМ (Пер. Карины Павловой)

Аластер Рейнольдс{5} ШЕСТЬ ИЗМЕРЕНИЙ ПРОСТРАНСТВА (Пер. Евгения Зайцева)

Тед Косматка{6} СЛОВА НА БУКВУ «Н» (Пер. Андрея Новикова)

Йен Макдональд{7} ДОСТОЙНЫЙ ЮНОША (Пер. Михаила Пчелинцева)

Доминик Грин{8} СИЯЮЩАЯ БРОНЯ (Пер. Галины Соловьевой)

Карл Шредер{9} ГЕРОЙ (Пер. Галины Соловьевой)

Мэри Робинетт Коул{10} ЗЛОБНЫЙ РОБОШИМПАНЗЕ (Пер. Галины Соловьевой)

Роберт Рид{11} ПЯТЬ ТРИЛЛЕРОВ (Пер. Андрея Новикова)

Джей Лейк{12} ГОЛУБОЕ НЕБО, ОБНИМАЮЩЕЕ ЗЕМЛЮ И УХОДЯЩЕЕ ВО ТЬМУ (Пер. Ольги Ратниковой)

Пол Макоули{13} ПРИЕЗЖИЕ (Пер. Ольги Ратниковой)

Грег Иган{14} КРИСТАЛЬНЫЕ НОЧИ (Пер. Андрея Новикова)

Мэри Розенблюм{15} ПОСТАВЩИК ЯИЦ (Пер. Екатерины Коротнян)

Ханну Райаниеми{16} ГОЛОС ХОЗЯИНА (Пер. Ольги Ратниковой)

Чарльз Коулмен Финли{17} ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЗАКЛЮЧЕННЫЙ (Пер. Ольги Ратниковой)

Джеймс Камбиас{18} СВЕСТИ БАЛАНС (Пер. Екатерины Александровой)

Морин Ф. Макхью{19} ЭКСТРЕМАЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА (Пер. Марии Савиной-Баблоян)

Джефф Райман{20} ДНИ ЧУДЕС (Пер. Татьяны Перцевой)

Пол Макоули{21} ГОРОД МЕРТВЫХ (Пер. Ольги Ратниковой)

Гвинет Джонс{22} ПРИГОВОР (Пер. Ольги Гайдуковой)

Дэрил Грегори{23} ИЛЛЮСТРИРОВАННАЯ БИОГРАФИЯ ЛОРДА ГРИММА (Пер. Евгения Зайцева)

Кристин Кэтрин Раш{24} АГЕНТЫ (Пер. Галины Соловьевой)

Нэнси Кресс{25} НЕКСУС ЭРДМАНА (Пер. Андрея Новикова)

Гарт Никс{26} СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ (Пер. Ольги Ратниковой)

Джеймс Алан Гарднер{27} ЛУЧЕМЕТ: ИСТОРИЯ ЛЮБВИ (Пер. Андрея Новикова)

Горд Селлар{28} ЛЕСТЕР ЯНГ И БЛЮЗ «ЛУНЫ ЮПИТЕРА» (Пер. Евгения Зайцева)

Алиетт Де Бодар{29} БАБОЧКА, УПАВШАЯ НА ЗАРЕ (Пер. Карины Павловой)

Йен Макдональд{30} СЛЕЗА (Пер. Евгения Зайцева)

Acknowledgment is made for permission to reprint the following materials

Примечания

Комментарии